Недосягаемость

Стены пастельных оттенков, решетки на окнах и пустые койки со стерильно-белым бельем. Картина до боли привычная, но от ее лицезрения в груди что-то неприятно покалывало. Позволив себе секундную слабость, Джон зажмурился и от отчаяния ущипнул себя за запястье. Кожа легко покраснела, пронзаемая болью, но эффект вышел кратковременным. В глазах все расплывалось туманом, и избавиться от него не могли даже широко раскрытые веки. Словно на фоторецепторы сетчатки наложили серый фильтр, превращая пространство вокруг в безликое и холодное. Ресницы Джона дрогнули, и он попытался ладонями стереть наваждение, но все, чего удалось добиться, — неприятное жжение. Он неосторожно вдохнул, но подавился и разошелся кашлем. Кровь застучала в висках, в горле встал тревожный ком, а по телу разошлось неприятное обжигающее тепло. Этого не может быть. Просто не может. Капелька холодного пота сползла по лбу, контрастируя с ощущением жара, которое концентрировалось в глубине его чрева. Зуд там был тревожный и невыносимый, но Джон лишь сглотнул смятение, на секунду сжав тонкое покрывало. Встать на ноги все же пришлось. Парня неприлично шатало, а шаги выходили какими-то неуверенными и робкими, что совсем не вязалось с его характером. Коренастая женщина все это время продолжала стоять в дверях — Джон, право, поражался ее терпеливости, хотя взгляд, которым она сверлила его, заставлял невольно задуматься: мог ли он, в порыве очередного психоза, высморкаться ей в кофе и забыть об этом? Вряд ли. Джон ничего не забывает. Харрис мог бы сказать пару ласковых, мог бы вытворить что-нибудь эдакое и испортить ей день окончательно, но странное необъяснимое чувство, которое пришло следом за головокружением, поселило в его разуме сомнения. Это не было отголосками совести, не было проявлением эмпатии или жалости. Оно сидело глубже — в химии мозга, отравленного психотропными ядами. Он ненавидел это состояние. Ненавидел навязанное спокойствие, вызванное не «стабилизацией настроения» (как любила выражаться его психолог — активная, но совершенно неприятная в общении женщина), а воздействием препаратов, которые в последние дни заставляли его глотать насильно. Они убивали в нем не только мрачные мысли, но и то, что заставляло вставать с утра и каждый раз выбирать самый тяжелый из предоставленных путей. Харрис с малого возраста привык руководить своей жизнью, но оказался совершенно не готов к тому, что его контроль так легко отобрать. Вдох едва не превратился во всхлип, но Джон тут же прервал себя, вонзив ногти в ладони. Он должен быть сильным. Даже сейчас, особенно сейчас. Мысленные терзания и размышления над причинами бытия не помогут ему пережить этот день. Завтрак, таблетки, свободное время, которое приходилось заполнять чтением неинтересных ему книг, учеба, обед, нудная беседа с психологом, физиотерапевтические процедуры, ужин, снова чтение и сон. Он столько раз прокручивал расписание у себя в голове, что от повторения одних и тех же действий уже начинало тошнить. Он не хотел быть здесь. Где угодно, но не здесь. Если бы ему предоставили выбор, он был бы готов хоть сейчас вернуться домой, даже зная, что его там больше никто не ждет. Он предпочел бы раздражающих учителей и нравоучения одного въедливого историка безразличным лицам здешних педагогов. Это ощущалось неправильно, и Джон не знал, куда деть руки. Из палаты он вывалился — не вышел, — стараясь не задеть санитарку, которая и не подумала сдвинуться с места. — И чтобы в палату ни ногой, понял? — наказала женщина, а потом буркнула что-то себе под нос и зашла в палату, закрыв дверь. Джон закатил глаза. Зачем она повторяет это из раза в раз? Будто бы существовал расклад, при котором санитары позволят ему пропасть из поля зрения хотя бы на минуту. Раздражение, родившееся еще задолго до его появления здесь, жгло изнутри. Столько раз ему вторили, говоря о «помощи», но лучшей помощью было бы не приезжать тогда вовсе. Все эти люди... Как у них только язык поворачивается называть заключение и принудительное лечение помощью? Джон не нуждался в таблетках, и он уж точно не хотел ощущать, как химия разъедает его личность. Впрочем, едва ли Джон считал всех этих людей достойными постоянного членства в актерском составе своих мысленных сюжетов. Особенно в то время, когда на повестке дня зрели более важные и пугающие темы. Рано или поздно его выпустят отсюда, и тогда придется думать над решением настоящих проблем, не ограниченных палатами и снисходительными санитарами. Но сейчас он не мог ничего предпринять. Беспомощность давно прожгла дыру в груди, однако угли продолжали разъедать кожу. Джон устал от конфликтов. Устал от неприязненных взглядов и ранимости окружающих людей. «Вы в одной лодке», — зачем-то повторяла психолог, из раза в раз поднимая тему очередного конфликта с соседями по палате. «В одной? С этими сопляками?» — мысленно хмыкал Джон, но мысль развивать не решался. От воспоминаний о пережитом до сих пор становилось дурно. Смерть — это естественно. Смерть — это нормально. Тогда почему от ее упоминания его тело впадало в озноб? В такие моменты химическое спокойствие разъедалось по краям, обнажая ужас. Лик этого страха был слишком пугающим, обезображенный неудачной кончиной. Думать об этом не хотелось. Тридцать четыре шага, и он уже сидит за столом под пристальным взглядом санитарок и вечно недовольной поварихи. В столовой пахло безвкусной едой и безнадегой. Каша в тарелке по текстуре напоминала клей и нагоняла тоску одним своим видом. Не есть нельзя — заставят, угрожая продлить срок «лечения» за непослушание. Паршиво, ему просто необходимо оказаться по ту сторону решетчатых окон. Вздохнуть Харрис не успел — кто-то шумно отодвинул соседний стул и грузно уселся, нарочно задев ножку и его стула. Джон вскинул взгляд исподлобья, так и не подняв головы. Напротив сидел парнишка с черной, точно смоль, радужкой. От этого взгляда стало не по себе, будто на него глядели не чужие любопытные глаза, а сама Бездна. Она поглощала собой все пространство, которое стало искажаться и скручиваться в воронку, а время начало замедляться, превращая все звуки в уродливое нечто: чавкающие, протяжные стоны предсмертной агонии, которая когда-то представлялась ему чем-то приятным и освобождающим, но оказалась волком в овечьей шкуре. Как только Джон в панике отвел взгляд, все стало нормальным. Столовые приборы по-прежнему звенели, кружки по-прежнему постукивали, когда их опускали, а санитары переговаривались между собой. Он почувствовал себя беспокойно и вернулся к рассматриванию каши. Свой внешний вид она никак не поменяла. — Разве это не странно? — подал голос незнакомец. Тон его прозвучал неестественно весело для такого унылого места. — За завтраком говорить нельзя, — Джон не поверил сам себе. Плевать ему было на правила, он не хотел поддерживать диалог. Мальчишка лишь хмыкнул. — И впрямь? У тебя никогда не было ощущения дежавю? — Отвянь. — Ты помнишь какой сегодня день? Джон не ответил, лишь вяло поковырялся в тарелке, надеясь, что еда по вкусу будет напоминать что-нибудь более съедобное, чем ботинок. Контингент этого места никогда не радовал его, а перспектива поддерживать диалог с больными шизофренией — тем более. Однако оставлять его в покое этот умалишенный не планировал. — Какой сегодня день, Джон? — повторил он настойчивее. — Не помнишь? — Помню, — сухо буркнул Харрис. — У меня идеальная память. Она не сбоит. — Если идеальная, тогда почему ты не помнишь какой сегодня день? — не унимался собеседник. — День начала польской кампании вермахта? День Американской революции? Джон вновь скосился на него, но тот продолжил. — Может, день Крещения Господне? Или Всемирный день авиации и космонавтики? — Слушай сюда, недоумок, — выплюнул Харрис, бросив ложку в тарелку. Он приподнялся, чтобы грубо схватить незнакомца за воротник, и рванул его на себя. — Не знаю и знать не хочу, по какой причине ты возомнил себя бессмертным, но даю тебе слово, если из твоего поганого рта сейчас же не прекратится поток бессмысленных раздражающих звуков, я найду тебя после выписки и размажу твою наглую рожу по бетонному полу ближайшей подземной парковки, которую только найду. Уяснил? — Бессмертным... — задумчиво протянул мальчишка. — Тебе бы хотелось, чтобы все имело свой конец, не так ли? Например, твоя собственная жизнь... Джон среагировал быстрее, чем успел подумать хоть о чем-нибудь. Приложить эту ошибку природы к обеденному столу лицом было проще, чем хотя бы на минуту задуматься над смыслом брошенных слов. — Ты так ничего и не понял. Ну ничего, понимание приходит со временем. Помнишь бабочек? — казалось, его ничуть не смутил ни удар, ни размазанная по подбородку кровь, ни странное неудобное положение, в котором он оказался. Харрис сконфуженно нахмурился. Бабочки. В детстве он любил ловить их и внимательно изучать узоры на крыльях. Насекомые завораживали своей беззаботностью и... свободой. Воспоминание вспыхнуло в мозгу мгновенно, и Джон практически физически ощутил тепло знойного летнего дня, ноющую боль на разбитой коленке и приятное рокотящее чувство в груди от наблюдения за жизнями столь незначительными, но одновременно настолько прекрасными в своей никчемности. Но... что он имел ввиду, упоминая бабочек? Мальчишка улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Чернота в радужке сгустилась, мутный блеск в их глубинах начал отвратительно шевелиться (не исключено, что Джону показалось, но он на всякий случай отстранился), а откуда-то из грудины вырвался не то смешок, не то рык. Спина Харриса покрылась холодным потом, в животе все скрутило и, он неспециально прикусил щеку. — Я пришел лишь напомнить тебе простую истину, Джони. Сколько от прошлого не бегай, но оно уже поедает твои внутренности. Жаждешь умиротворяющего забытия, но что настанет быстрее: облегчение или скуке все же удастся разодрать тебе глотку? Джон опустил взгляд вниз и задохнулся от ужаса. Сотни бабочек поедали его брюхо. Ярко-красные, они сливались с оголенной плотью, ошметками кожи и кровью. Он попытался издать хоть звук, но тот потонул в безостановочном кашле — насекомые уже ползли наружу, царапая слизистую горла. Они рвались на свободу, разрывая его. Мерзко. Жар расползается по мышцам. Сердце колотится где-то в глотке, а плечи дрожат, когда Джон резко садится и прижимается спиной к изголовью кровати. Он опрокидывает голову и болезненно ударяется затылком о стену. Череп трещит, но Джон, тяжело дыша, разглядывает натяжной потолок. Что есть реальность, а что — сон? Он уже не понимает. Глаза слезятся спросонья, а взгляд, вопреки всем стараниям, мылится; но Джон не может доверять даже этим ощущениям. Жар спадает быстро, за ним приходит леденящий кости холод. Он трясет головой, воротит ее вправо, но натыкается на пустоту. Не физическую — физически на простынях валяется скомканное одеяло. Эта пустота иная, идущая откуда-то из-под корки мозга. Харрис жмурит глаза, стискивает зубы и утыкается лбом в пясти. Лололошки нет. И он не знает, ради кого быть сильным. Зачем открывать глаза, если рядом нет ничего, что способно зацепить взор? Зачем продолжать дышать, если каждый вдох отравляет легкие? Харрис отмахивается от мыслей, не принадлежащих ему. Харрису не нужны причины жить. Харрису не нужно быть сильным для кого-то. Харрису не нужен никто. Он жадно вдыхает воздух и тут же давится — точно как во сне. Сухой кашель дерет горло, отзывается болью в висках. Парень не обращает на это внимание, пытаясь сползти с кровати. Ноги путаются в одеяле, и он едва не летит на пол. Успев опереться о стену, он вновь жмурит глаза, прежде чем позволить себе осесть на паркет. Так не пойдет. Нужно успокоиться. Нужно, блять, успокоиться. Вдох получается слишком шумным и в моменте напоминает всхлип, за что Харрис бьет себя ладонью по лицу. Он не может быть уверен, что сон и вправду окончен, а значит раскисать сейчас — верный способ запустить очередной неприятный цикл. Мозг выводит его на эмоции, намеренно ворошит загнившие раны и заставляет шипеть. Хрен там плавал, Джон не смирится и не позволит этому бесчинству продолжаться. Встать получается не с первого раза, и Джон кривится, бормоча себе под нос что-то раздраженное. Он не знает, как определить, реален ли этот мир. Не знает, но рука сама тянется под подушку и выуживает оттуда телефон. Что это может доказать? Черт его знает. Но Джон с трясущимися руками листает диалоги, в поисках того самого. Палец замирает над язвительной, но совершенно незамысловатой, надписью «жертва неудачного аборта». И чего Харрис боится? Словно обладатель столь изысканного титула спустя столько лет внезапно, безо всякой на то причины, решит написать ему именно в этот самый момент и обнаружит, что Джон в очередной раз перечитывает их переписку. Парень презрительно хмыкает этой мысли. Но в чат все же заглядывает и проходится беглым взглядом по последним сообщениям. от: жертва неудачного аборта «не проецируй на меня свою психотравму из-за потери сестры» от: вы «молчи.» «ни слова больше не говори, я серьезно.» «большего от тебя не ожидал, но все больше убеждаюсь, что мы не просто так закончили общение. твоя импульсивность вкупе с дуростью ведет тебя по кривой дорожке. смотри, не споткнись.» от: жертва неудачного аборта «drama queen из пятерочки» Сдержаться от закатывания глаз не выходит. Лишний раз напоминать себе о событиях минувшей юности неприятно. Успокоение приносит лишь понимание того, что сообщения остались все такими же раздражающими. Ничего не изменилось. Это еще не гарантия реальности происходящего, но Джону достаточно. Он оглядывает комнату: никого. Действительно никого. Набрать номер Лололошки и поинтересоваться его дислокацией в подобной ситуации кажется логичным и вполне закономерным решением, однако Джон забывает принять во внимание важную переменную — отсутствие у его друга понимания очевидных вещей. Например того, что при сильном желании пропасть с утра, нужно брать с собой телефон, а не оставлять его на прикроватной тумбе. Что за идиот? Джон не злится. Он поражается — искренне. Прожить с такой безалаберностью до семнадцати лет и ни разу не влипнуть в серьезные проблемы, — это талант. Парень устало потирает глаза, решая, что делать дальше. Кости ломит так, словно он не спал вовсе. Выходить из комнаты не вариант — дядя Ло может вернуться в любой момент (если уже не вернулся), а знакомство с ним никогда не входило в планы Джона. После четырех лет дружбы с его племянником и немалого срока соседства так и не познакомиться было странно, но Харрис все не находил в себе на это ни сил, ни желания. Лололошка, впрочем, никогда не настаивал. Взгляд упал на подоконник, и парень быстро отыскал на нем фиалку. В последнее время Джон все реже узнавал себя — потерял хватку или выдохся, точно определить непросто, — но в моменте его охватило совершенно иррациональное и неподвластное логическому объяснению желание прикоснуться к лепесткам. Он подошел к цветку медленно, словно тот мог с испугу отрастить ноги и сбежать через приоткрытое на проветривание окно. Глупо. «Но, — промелькнула странная мысль, — Лололошка глупее. И нелепее.» Джон не понимал. Искренне. Ло выкупил это растение у какой-то бабки на базаре практически высохшим и потратил столько времени и сил, чтобы выходить его... И выходил ведь. Фиалка позеленела, расцвела, а Лололошка выглядел так, словно не произошло ничего удивительного. Нельзя сказать, что он не радовался, скорее, результат для него был... ожидаемым? Нет, неправильное слово. Очевидно, если правильно ухаживать за растением, оно зацветет. Но при одном взгляде на Лололошку казалось, будто он, при желании, может заставить цвести что угодно. — Ну и придурок, — буркнул Джон, но тут же притих. Входная дверь хлопнула, но увесистые шаги совершенно не напоминали легкую слегка пружинистую походку Лололошки. Звук шагов показался Джону отдаленно знакомым, но долго раздумывать он не собирался — обулся в спешке, открыл окно нараспашку и забрался на подоконник. Слепящее утреннее солнце ударило в глаза. Он в последний раз окинул одинокую комнату, после чего спрыгнул вниз.