Бабуллинг

— Пу-пу-пу… — выдыхает Дима, заглядывая через посеревшие от времени и пыли стекло, но не видит ничего, кроме темноты и пустоты.  — Тут… закрыто? — Август на всякий случай дергает ручку двери еще пару раз. — Почему?  Диме нравится за ним наблюдать. У Августа потрясающая мимика, живая, подвижная. Если бы он не мог говорить, то этими роскошными бровями можно было бы сказать что угодно от признания в любви до посыла нахуй. Август еще не знает, но дома его ждет масло для бровей, и Дима уже предвкушает, как будет причесывать их маленькой щеточкой, а Август будет смеяться. А он будет смеяться, потому что ухаживает за собой, но без фанатизма, и масла для бровей точно в его уходовой рутине нет. Просто хотелось подарить ему какую-то приятную и забавную мелочь, потому что Дима обожает, когда Август смеется. Тот не знает, но внутри у лейтенанта Дубина в эти моменты будто порхают бабочки на ромашковом поле. Хорошо хоть первая эйфория отношений давно улеглась, а то он постоянно чувствовал себя пьяным.  — Все раскупили, надо было раньше идти.  Бабушка, наверное, расстроится, но сам Дима сейчас расстраиваться не в состоянии. Эта ночная вылазка, Хольт в лунном свете с охапкой кроваво-черных маков, его одуряюще пахнущая шея в ярких пятнах засосов, роскошный член и сумасшедшие глаза, когда к ним вломились с утра, — все это перевернуло их рутину. Он и так любит Августа невероятно, бесконечно, но сейчас, глядя на него в измятой рубашке, открывающей мускулистые предплечья, с ветерком в волосах, влюбляется еще больше и еще сильнее.  — Как в магазине могут все раскупить?  — Это совсем маленькая деревня, маленький магазинчик, быстро все разбирают. В соседней есть магазин крупнее, но там будет завтра завоз, если ничего не изменилось. Зато у нас есть время погулять, — Дима улыбается и кивает в сторону небольшого пролеска, рядом с мирно пасущимся стадом. Он уже не помнит, но, может, там есть земляника? Или черника?  — Я не пойду за коровьими лепешками! — Август вскидывается.  — Никаких лепешек. Прости. — Дима покаянно прижимается лбом к плечу. Подшучивает над Августом он нечасто и никогда не планирует этого — все как-то получается само собой. И иногда Августа это задевает, ранит, хоть и по касательной. Тот никогда не жалуется, но ему бывает обидно, и сегодня с этими грешными лепешками он просто не удержался. Вспомнил, как с бабушкой и ее подругой собирали их по вечерам, и ему действительно нравилось. Раньше тут еще были куры, на завтрак — всегда свежие яйца, а в детстве он пас цыплят на участке… Бабушку приятно увидеть и нужно будет навещать ее почаще, но вся эта деревенская эстетика — скорее, ностальгия. Воспоминания о том, как ему было тут хорошо, и именно это он хочет показать Августу. Поделиться частью своей жизни. Это важно для него, — и Август ван дер Хольт тут. Всегда рядом, когда речь идет о чем-то важном. А на него валятся шуточки!  — Люблю тебя, Ави. Иногда совершенно по-дурацки шучу, но очень люблю тебя. Никаких лепешек! Просто погуляем. Ты видел коров живьем?  Дима бодает плечо и чувствует, как между лопаток привычно устраивается Хольтовская рука. Он обожает то, как обнимают эти руки. Как-то очень естественно, удобно, при этом по-хозяйски, словно заявляя «мое», но при этом Дима точно знает, что если захочет отодвинуться — тот никогда не будет препятствовать, только вопьется пронзительным взглядом, безмолвно спрашивая, все ли хорошо. А попытки отодвинуться, если и были, то он их не помнит.  — Нет, только на экране, — безмятежно отвечает Август.  — Правда?!  Этот вопрос он задал просто так, чтобы сместить верктор внимания с этих грешных лепешек, шутка о которых, похоже, порядком задела Хольта.  — Нет, конечно. Дима, я же не в Антарктиде вырос!  — Еще скажи, что они в европейской столице по улицам разгуливают, — фыркает Дима. Откуда он знает, в конце концов, что там Август за свою жизнь видел. С его-то деньгами, может, ему животных на дом привозили знакомиться. Буренка, это Август ван дер Хольт. Август ван дер Хольт, это Буренка.  — В Санкт-Петербурге они тоже по каналам не плавают, но ты как-то сумел посмотреть на коров. — Сильная рука на мгновение привлеквет к себе, а потом Август отстраняется. — Идем. С тобой — куда угодно.  На языке так и вертится уточнить: «Даже за коровьими лепешками?», но на сегодня достаточно шуток на фекальную тематику. Августа и так задело, не стоит увеличивать урон. Дима просто сжимает его пальцы и увлекает за собой. Несмотря на дюжину прошедших лет, тело все помнит само — именно эти кусты скрывают самую короткую тропинку. А вдоль рощи можно прямиком выйти к полю и его любимому дубу, а там, может быть, и забраться на него. Нужно было взять из дома какой-то перекус — летом он тусовался там часами, уткнувшись в книжку и прихватив молока и хлеба с солью. Густые листья надежно укрывали от солнца, а развилка стволов будто была создана для его спины. Хотя он давно вырос, и небо сейчас затянуто тучами, все равно хочется показать это Августу.  Когда он вкрашился в этого пафосного голландца с первого взгляда, то никогда бы не подумал, что с ним может быть так комфортно. Август — это огонь, взрывы и молнии. Август — это внутренняя истерика. Август — это покой и безмятежность. Сейчас он спокоен, как озеро в летний день. Если и обижался на него за глупую шутку, то обида давно растворилась.  У дуба Дима оставляет его внизу и не без труда забирается наверх. Физическая подготовка у него в порядке, но то ли в детстве он был более гибким, то ли это вообще не тот дуб… Хотя изнутри похож. Только, естественно, места теперь намного меньше, вдвоем они точно не поместятся. Зато можно вытянуться на ветках и понаблюдать. Коровы Хольта не очень интересуют — скользнул несколько раз взглядом. В общем, логично, если он уже их видел, что смотреть, особенно издалека. На приближение после шуточек про лепешки Дима не будет даже намекать, хотя, можно было бы устроить полное погружение и напроситься к кому-нибудь на дойку. Нет, этого ему точно не простят. В лучшем случае, отправит Отто. Хотя к лошадям можно было бы его стаскать… Интересно, остались ли еще они в деревне? Август не сводит взгляда с горизонта и стремительно темнеющего неба. Дима спрыгивает с ветки и пытается проследить направление его взгляда, но ничего, кроме туч, не видит.  — Ави?  — М? — это звучит очень отстраненно; знакомый прием, знакомый паттерн, только сейчас не получается понять, причину. Иногда Август закрывается, пытается сбежать, выстраивает бункер; иногда просто погружается в раздумья, решает какие-то рабочие вопросы, — а что сейчас?  — Тебе скучно?  — В Амстердаме можно купить молоко от конкретной коровы, — ответ звучит невпопад, а взгляд настолько зафиксирован на низких наливающихся облаках, что Дима тоже залипает против воли на них, даже не вдумываясь в слова. Что там такого гипнотического-то в этих облаках? Гроза идет. Интересно, Август любит грозу? Дима ее просто обожал с детства. Наверное, совсем маленьким боялся, но он этого не помнит. А то, что помнит, всегда манило его и тянуло.  — Подожди, как это — от конкретной коровы?! — Дима отвисает и впивается взглядом в безмятежного Хольта. Бред какой-то. Решил отомстить за лепешки? — На пакете написано, что ли? — усмехается он.  — Да, на пакете написана кличка, а также для каждой конкретной бутылки — жирность и еще что-то, не помню точно. — За Августом всегда интересно наблюдать. Если подумать, они вместе не так уж и долго, но уже настолько срослись, сплелись, вплавились друг в друга, что Дима уже не помнит свою жизнь без Августа. Вот, вроде, они есть: подростковые воспоминания, учеба в Академии, случаи в участке — ни в одном из этих событий Август не принимал участия. Но, кажется, будто все это время тот стоял за его спиной. Как стоит порой, когда нужно не выделяться, не перетягивать внимание на себя. Даже без прикосновений Дима ощущает мощнейшую его поддержку. Они пока еще далеко не все друг о друге знают, но уже многое. Например, что в такие моменты по точеному лицу пробегает рябь — Август хмурится. Он уже частично научился расслабляться; один его вид сейчас — лучшее тому доказательство, но перфекционизм его регулярно грызет, как сейчас. — На упаковке есть QR, по нему можно перейти на страницу коровы, там есть вся информация о ней — возраст, потомство, количество молока, его питательность… — Обалдеть, — выдыхает Дима. Он до последнего думал, что это прикол, но Август не стал бы заходить так далеко. — Хочу это увидеть.  — Я давно тебя зову в Амстердам, — меланхолично отвечает Август и замолкает. Словно миссию выполнил, поговорив с ним.  По ногам тянет холодном — поднимается ветер, вдали уже начинает рокотать гром, а Хольтовские плечи словно выточены из камня. — Что случилось? — прямо спрашивает Дима.  — Да-да, конечно. Август рассеян и отвечает настолько невпопад, что остаются только крайние меры:  — Август, я завтра схожу на свидание? С Игорем. В баню.  — Отличная идея.  Он до безумия любит этого мужчину. Даже сейчас жадно рассматривает точеную линию челюсти, покрытую небольшой ночной щетиной. Щетина Хольту не идет. Гладко выбритый он выглядит еще более холеным и статусным, но даже со щетиной красив до невозможности. И все же иногда, вот как сейчас, на секунду вспыхивает ярким фейерверком раздражение. От того, что его не слушают, от того, что Август не воспринимает никак его слова в данный момент. Не среагировать на свидание с Игорем?! Обычно Августу приходится сильно стараться.  Дима обходит его и берет за руки, заставляя обратить на себя внимание:  — Свидание. Игорь. Баня. Одобряешь?  — Что?! — взгляд Августа, наконец, фокусируется на нем, и Диму несказанно радует выражение крайнего возмущения на его лице. — Какой Игорь?! Какая баня?! Свидание? — Хольт опасно щурится, даже хребет начинает потрескивать с места в карьер.  — Только баней и Игорем тебя и можно расшевелить, — Дима фыркает. — Так что случилось?  — Гроза.  — Да, — Дима расплывается в улыбке. — Люблю грозу. Не переживай, мы просто не будем стоять под одиноко стоящим деревом.  На мгновение все освещает холодный росчерк молнии, а через пару секунд раздается оглушающий громовой раскат. Кажется, небо только что раскололось и прямо над головой. Он не считал интервал между молнией и громом, но это было быстро, а значит эпицентр максимум в полукилометре. Дима оборачивается на шуршание и завороженно наблюдает, как стена дождя медленно движется в их сторону. В теории все знают, что дождь где-то начинается и где-то заканчивается, но на практике не видел ни разу — только слышал рассказы очевидцев. Дима обмачивается и внезапно обнаруживает Августа в нескольких шагах от него.  — Хэй, ты чего? Смотри, видел когда-нибудь край дождя? — он делает шаг навстречу и хмурится, когда Август отходит еще на два.  — Не приближайся! Это опасно. — С чего бы?  На язык так и просится грубовато-лаконичное «Схуяли?», но при одном взгляде на бледного Хольта засосало под ложечкой.  — В грозу мой позвоночник может сработать как… lightning rod. Громоотвод. Дима понимает это до того, как Август заканчивает предложение, до того, как мозг начинает пытаться перевести «lightning rod», до того, как начинает охватывать оцепенение. И он уже знает ответ, но все равно спрашивает:  — То есть в тебя сейчас может прилететь молния?! Почему, мать твою, я об этом не знал раньше?!  — Я забыл. Мы еще не сталкивались с грозой. Дима физически ощущает, как напрягаются Хольтовские плечи и каменеет упрямо вздернутая челюсть. Вот болван, так и тянет на него наорать. Поругаться, может, и стоило бы, но не здесь. Не сейчас.  — Так чего ты стоишь?! Иди домой! — рявкает Дима.  На самом деле, вместе они не так и давно — еще года не прошло. Но настолько привыкли друг к другу, настолько сплавились в одно, что, кажется, так было если не всегда, то очень-очень долго. За это время Август изменился, стал мягче. С другими — немного, но его команда, Отто точно это ощущали. С ним же — совсем другая история. Открываться, показывать свою ранимость, убирать тщательно возведенные щиты Августу было непросто, и Дима ценил эти усилия. Казалось бы, под щитами мог скрываться какой-то кисель, но нет, под ними была сталь. Сила. Август был таким сам по себе — со стальным стержнем. И при этом живой. Местами — ранимый, до безумия нежный с ним, до остроты внимательный. Иногда это все обескураживало, дезориентировало, иногда обезоруживало. Воевать с ним не хотелось, ругаться — тоже. Но время от времени Дима удостаивался того самого фирменного Хольтовского взгляда, за который его многие ненавидели в участке, — и будто он снова надевал доспехи и вскидывал щиты. Дима не злился, а просто любовался им в эти моменты — в конце концов, влюбился он именно в такого Августа ван дер Хольта. Однако сейчас это вообще было не в тему. Если будет торчать здесь, как одиноко стоящее дерево, придется скандалить.  Август — само благоразумие. Открыавет рот в явном намерении возразить, но молчит и направился в сторону дома. Вот только… — Август! — Димин голос звучит почти ласково. Он дожидается, пока к нему обернутся, и продолжает: — Быстро. Бегом! Я знаю, что ты умеешь. Иначе я пойду рядом с тобой.  Кажется, Август сейчас взорвется. Полыхнет такой же молнией, как та, что снова рассекла небо ледяной вспышкой. Раз. Два. Три. Значит, этому упрямцу должно хватить времени, если только его хорда не выдаст такой же ослепительный фейерверк. Тогда, пожалуй, у них не будет шансов. Или будут? Всю физику в голове сейчас отрубает от ослепительного страха. Прекрасный. Обжигающий. Возмущенный. И Дима может потерять его прямо сейчас… Август медлит лишь секунду, дерзко усмехается и вихрем срывается с места.  Дима смахивает с лица первые капли дождя, а потом запрокидывает голову и смотрит в небо. Шум дождя накрывает звуковой волной, оглушая на мгновение, но слух быстро подстраивается. В глаза заливается вода, их приходится прикрыть, а после он долго стоит, ловя губами уже даже не капли — ручьи, потоки.  Он любит Августа всем сердцем, всей душой, всем собой. Даже не предполагал, что бывает чувство такой силы, рядом с ним померкли все предыдущие страсти и воспоминания о них. Дима любит и его молнии, и шрамы, которыми изрезана его потрясающая спина, и морщинки в уголках глаз, углубляющиеся при улыбке, которые Хольт обнаружил совсем недавно и был крайне возмущен. Его позвоночник запускается через две с половиной минуты, эмоции вызывают молнии, маска с лекарствами всегда должна быть поблизости — все это не мешает их жизни, не мешает им быть счастливыми.  Но иногда, очень редко, Диме хочется, чтобы все было немного легче. Например, чтобы протез не притягивал молнии. Чтобы его мужчина не мог погибнуть на его глазах от простой грозы, можно? И за эти мысли он испытывает чувство вины.  Волосы напитались влагой, она с трудом сгоняется руками, а одежду и вовсе бесполезно выжимать — ткань промокла насквозь. Плечи начинают неметь от холода и стука упругих капель, значит, пора домой. Там ждет его личный lightning rod.