Бабуллинг

Бегать в грозу не стоит — Август знает это с детства. Но в его случае неважно, будет он бежать или нет, он все равно магнит для молний, и они всегда выиграют. Поэтому Дима прав — дома нужно было оказаться как можно быстрее. Вот только оставлять его одного посреди грозы — мучительно. Только то, что для него Август сейчас представляет дополнительную опасность, могло заставить его уйти. И колоссальных усилий стоило хотя бы не оборачиваться в дороге.  Димы нет долго. Его бы ждать на веранде, но и это может быть опасным, поэтому Август подпирает спиной скрипучий косяк летней кухни и не сводит глаз с калитки.  От утренней энергии в его парне не осталось и следа. Он насквозь промок, но не торопится, открывает калитку и тщательно запирает ее, а когда заходит, то долго смотрит в глаза, и не получается идентифицировать этот взгляд.  — Ничего не скажешь? — Хольт не выдерживает первым.  — Думаю, орать на тебя или нет. — И что решил?  — Пока ничего.  Теперь понятней: с виду, по первому взгляду кажется, что Дима спокоен, но он просто не дает сорваться внутренней пружине.  Август давит вздох и следует за ним. Разве что в спальню, в их комнату в этом доме, за ним не идет, замирает посередине гостиной. Если Дима захочет его видеть, сам придет, но сейчас ему может быть просто нужно побыть одному?..  Стоять посреди чужой комнаты в чужом доме внезапно становится неуютно. Что он вообще здесь делает? В грязном мятом костюме, как оборванец какой-то! Без укладки и душа, со щетиной и пятнами на рубашке. Август медленно оглядывается — здесь же нет ни одной его вещи. Даже какой-то мелочи — все осталось в их импровизированной спальне, там же укрылся и Дима за скрипучей рассохшейся дверью, покрытой облупившейся краской. Раньше всплески жгучей ненависти посещали его постоянно, прорывались сияющим фейерверком. С Димой он стал спокойнее, но сейчас почти задыхается от переполняющего яда. Если бы не чертова гроза, сбежал бы в эту же минуту. Хотя надо посмотреть, может быть, уже и можно выйти.  Когда в дверном проеме появляется взъерошенный и почти сухой Дима, словно фокус наводится: вот она, та причина, по которой он здесь. И по которой он не сбежит, даже если будет дискомфортно. Их жизнь полна каких-то кинемаграфических эффектов, сознание включает то ли тоннельное зрение, то ли долли зум. И всегда в центре — Дима.  Клетчатая рубашка и старые джинсы, скорее всего, местные жители, таких в Димином гардеробе он не припоминает. Но главное, что одежда теплая и сухая; у Августа промокли только волосы и немного капель раскрасило плечи, а Диму можно было отжимать, до сих пор лужи на полу сверкают.  Сосредоточенный, хмурый и печальный, немного расстроенный, — эта картина разительно отличается от него утренного, исполненного хлесткой сверкающей энергии. Август правда забыл про эту чертову грозу. Когда вообще в его жизни была гроза? Много лет назад. Все нюансы не расскажешь, отслеживать многие вещи — автоматика, запись на подкорке… но все же Дима имел право знать. Кто еще, если не он?  Орать не будет — это понятно сразу. Но лучше бы орал, потому что в глазах плещется столько печали, что от этого сводит горло. О недавнем дожде напоминают только спутанные влажные волосы, да сменная одежда. Хорошо, что она теплая, потому что дом остывает мгновенно. Дождь начался совсем недавно, а дерево уже пропиталось сыростью, обнаженные лодыжки и голые ступни обвивает сквозняк.  — Мы можем умереть в любой момент. — Зеленые глаза просто прошивают насквозь. Август не удивился бы, если бы слова прозвучали с яростью, но любимый голос исполнен такой же печалью, как и взгляд. — Я знаю, что твой бизнес не всегда был легальным. И я знаю, что Отто не просто так получает зарплату и таскается с нами везде. Я знаю, что ты изменился, но не возьмусь предполагать, сколько человек до сих пор точат на тебя зубы. И меня могут подстрелить на задании или просто прирезать в подворотне — мы оба знали, на что шли, когда выбирали работу.  От этих слов бросает в жар. Щеки горят так, что сырость не просто отступает, а, кажется, расползается по углам. Они раньше не обсуждали его бизнес. Дима никогда не был дураком, Август был уверен, что, пусть он и не знал нюансов, общее впечатление о его деятельности имел вполне соответствующее действительности. И он был благодарен, что Дима не поднимал эту тему, потому что ему нечем было бы оправдаться — закон Август ван дер Хольт нарушал осознанно.  И все это было до него. После встречи с Димой, после начала их отношений пришлось перекроить всю фирму, отказаться от нескольких источников дохода, понести колоссальные убытки и нажить новых врагов. Август не жалел ни о чем, это тоже было его осознанным решением, — Дима не должен пострадать от его деятельности. В конце концов, опасностей в Диминой жизни хватало и так. И об этом Август тоже предпочитал не думать, от одной мысли тянуло скрипеть зубами и придумывать способ запереть его дома.  Дима делает шаг вперед и придвигается максимально близко. Из-за их разницы в росте ему приходится смотреть снизу вверх, и Август свернет шею любому, кто только посмеет предположить, что это как-то принижает его значимость. Дима — квинтэссенция силы и твердости. Покоя. Стабильности. И эта стабильность так же весомо продолжает:  — Но, Август, я планирую провести с тобой жизнь. Да, всю жизнь, — добавляет он, потому что сам Август, видимо, меняется в лице. От этих слов немеют губы. Лоб колет иголками, по телу прокатывается волна холода, словно дверь на улицу открыли. Этот вопрос они тоже не обсуждали. Сначала не было надобности, а теперь свою жизнь без Димы уже нельзя было и представить. Август все чаще начинал задумываться о таком разговоре, но малодушно откладывал. И даже себе старался не признаваться, что причиной этого был страх. Страх потерять его, страх, что Дима совсем по-другому видит их отношениях и откажется.  — И я хочу, чтобы эта жизнь была длинной. Поэтому обещай мне бороться за свою жизнь, если будет возможность.  — Обещаю.  Голос звучит так хрипло, словно не Дима, а он сам вернулся насквозь промоченный холодным ливнем, и непонятно, что становится причиной этой хрипотцы — тянущий по ногам холод или цепкий взгляд.  — Хорошо, — Дима коротко улыбается самыми уголками губ — не эмоция, скорее, печать, завершение разговора, — и накидывает полотенце ему на голову. — Вытри волосы. Простудишься.  Где-то в вещах был несессер с дорожным феном, но от Димы далеко уходить не хочется. Их равновесие и так сейчас очень хрупкое. Это не обида и не злость, не ссора, но маятник может легко качнуться куда угодно. Лучше всего было бы стабилизироваться друг у друга в объятиях, но сейчас для этого не время. Иногда им требуется побыть одним, и они расходятся по разным локациям, иногда нужно не прерывать тактильный контакт, а иногда нужна просто небольшая дистанция. Диме она сейчас нужна.  Август яростно трет волосы — не промок, но влажные волосы и холодные ступни охлаждают все тело; и вполглаза наблюдает, как Дима возится с печью. Вместе с этой белобрысой макушкой, широкой спиной и травяными глазами переехал еще и ящик с инструментами. Август недоумевал, зачем делать что-то самому, когда можно позвать специально обученного человека, но Дима делал мелкий ремонт руками, — и в эти моменты был особенно красив. Впрочем, тут Август не кривит душой и прекрасно знает, что «особенно» — это примерно каждую вторую секунду, если не первую.  Мягкий свет разгорающегося огня заставляет дождливый сумрак прятаться по углам, но еще больше подчеркивает оттенок печали на любимом лице. Дима сворачивается клубком на стареньком диване и утыкается носом в потертую обивку. Нестерпимо хочется обнять его. Ширины дивана как раз хватило бы, чтобы обвить эту спину руками, закинуть на него ногу и прижаться губами к затылку, но собственное тело сейчас, наверняка ледяное. Со его дурацкой терморегуляцией он не чувствовует собственную температуру, но Диме нужно согреться самому, а не греть его. Да и если бы тот хотел лечь вместе — хватило бы одного слова, одного движения…  Август приносит одеяло с их кровати. Дома его ждал бы мягкий пушистый плед; деревенское одеяло тяжелое, но теплое. Теперь нужно аккуратно укутать ноги и обернуть плечи. Еще бы одно движение — наклониться сильнее, прижаться губами к виску, но он только на мгновение сжимает плечо и распрямляется.  — А ты?  И не было еще ни одного раза, чтобы Дима не позаботился и он нем тоже.  — Я не замерз.  Они оба спокойны, расслаблены, просто им обоим грустно. Иногда он сам чертовски устает от особенностей своего организма. И ведь давно привык, неоднократно прошел все стадии принятия, а Дима… Дима единственный, кому это не мешало. Шрамы на спине? Я буду их целовать. Позвоночник бьет током? Охуеть, Август, это так красиво! Покажи еще! Просыпаешься не сразу? Ну, и ладно, будет пара лишних минут, чтобы тебя погладить. Даже опаздывая, Дима всегда дожидался, пока запустится его протез.  Август опускается на пол, с удовольствием вытягивает ноги и облокачивается спиной о диван. Дом скоро снова наполнится теплом, а то, что согревает его всегда, — за спиной. И даже сейчас они вместе.