Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      — Я не могу этого сделать, — прошептала Пенелопа, качая головой, когда Женевьева и Люси одевали ее неделю спустя на одной из гедонистических вечеринок Грэнвилла.       Пенелопа была в восторге и немного не в себе, но она могла не обращать внимания на различные развратные действия вокруг нее. Все это были формы искусства и удовольствия, и, по крайней мере, все на этом сборище чувствовали себя как дома, в безопасности и открыто. Ничего похожего на завуалированные угрозы, оскорбления и подковерную борьбу, которые имели место на самых элитных и дорогих собраниях светского общества. Пенелопа почувствовала укол стыда за свое лицемерие: ведь она опозорила Элоизу за то, что та отправилась в место, считавшееся «неподходящим» для юной леди.       Нет, Пенелопу каким-то образом убедили попробовать поработать моделью для группы художников, все из которых, как обещал Генри, будут вести себя сдержанно. Они не входили в светское общество Генри, Люси и Пенелопы. Вместо этого многие из них были представителями нового и формирующегося высшего среднего класса — купцами, банкирами и другими людьми, которые сколотили состояние благодаря атлантической торговле, упорному труду, удаче или сочетанию всех трех факторов.       — Вам будут платить достаточно хорошо, и если вы будете вести еще одну колонку в «Уислдаун» в неделю и добавите к этому еще и эту, может быть, поработаете частной моделью для кого-то, мы сможем купить вам собственную квартиру или даже дом в Бате. Быстро проговорили Женевьева и Люси.       — Я недостаточно красива…       — Пенелопа, — твердо сказала Женевьева. — Я не буду тебе лгать, в этом мире есть люди, которые могут не найти тебя привлекательной. Но эти художники знают, чего хотят от модели, они ценят красоту любого размера. Я гарантирую, Пенелопа, что они покажут вас такой, какая вы есть!       Так Пенелопа оказалась здесь, улизнув с бала у леди Данбери, чтобы прийти в обитель Грэнвиллов. Все было не так уж плохо, как в тот раз, когда она прокралась, чтобы передать свою колонку, только она чувствовала, что за ней наблюдают. Когда Пенелопа пару раз оборачивалась, чтобы проследить за помещением, она видела, что Элоиза, не дрогнув, смотрит на нее. Однако она не двинулась с места, чтобы заговорить или остановить Пенелопу, и та выскользнула без единого слова.       Люси перекинула волосы Пенелопы через плечо, поправляя едва заметный золотистый лавр в ее прическе, а Женевьева перекинула через ее грудь тонкую ткань бледно-зеленого цвета, цвета шалфея. Пенелопа понятия не имела, как Женевьева приобрела такую ткань, но она была прекрасна. Оно было аккуратно накинуто на правое плечо Пенелопы, едва прикрывая ее полную грудь, и элегантно спадало и шепталось чуть выше ее босых ног. Спина была полностью обнажена, ягодицы прикрыты, но ткань была настолько полупрозрачной, что ее изгибы были очевидны.       — Пенелопа, — сказала Женевьева, вставая, чтобы она могла присоединиться к Люси и поправить волосы Пенелопы. — Ты не обязана это делать, если не хочешь, но художники хотят нарисовать богиню весны. И Пенелопа, ты именно такая и даже больше.       Люси в последний раз подкручивает мягкий локон на виске Пенелопы.       — И деньги, не забудьте про деньги!       Женевьева закатила глаза.       — Да, да, деньги. Но Пенелопа, помимо этого, ты должна чувствовать себя такой же великолепной, как ты есть!       Пенелопа впитывала их слова, как цветок впитывает солнце в весеннюю пору. Она расправила плечи и кивнула.       — Я готова.       Когда Пенелопа вошла в мастерскую художников, Генри расставлял последние цветы на большом помосте, а на полу лежал зеленый бархат, художники повернулись к ней. Она медленно поднялась на помост, Генри взял ее за руку и уложил на спину, грудь выпячена, рука на лбу, одно кремовое бедро согнуто в воздухе, и Пенелопа не почувствовала отвращения в окружающих ее взглядов. Только интерес, изучение, признательность. Когда Генри закончил распускать ее локоны, он прошептал ей на ухо,       — Ты будешь великолепна, моя дорогая.

***

      Бенедикту было совершенно скучно на балу у леди Данбери, он пил уже третий бокал шампанского и делал все, чтобы избежать Энтони, их матери и всех этих интригующих мамаш, стремящихся навязать ему своих новоиспеченных дочерей. Если бы только Колин был здесь, он толкнул бы его в толпу гарпий и бросился бы наутек. Это сослужило бы ему хорошую службу. Бенедикт осушил последний бокал шампанского и потянулся за другим фужером, когда он почувствовал, как знакомая бледно-голубая фигура коснулась его бока.       — А, сестра! — воскликнул он, одним глотком осушив фужер и взяв другой. — Чем обязан? — Элоиза нахмурилась, с отвращением глядя на него. Когда Бенедикт собрался осушить следующий бокал, чтобы забыться в мирном, вызванном алкоголем забвении, она выхватила у него фужер и осушила его сама. — О боже, — сказал Бенедикт, комично расширив глаза. — Неприятности в раю?       — Ты имеете в виду этот свежий ад патриархального существования? — огрызнулась Элоиза, грубо вытирая рот рукой в атласной перчатке. Бенедикт поморщился.       — Что тебя так беспокоит, дорогая сестра? — спросил Бенедикт так искренне, как только он мог в данных обстоятельствах.       Элоиза устремила взгляд через весь бальный зал на Пенелопу, одетую в платье ало-красного цвета с черными кружевами по лифу, подчеркивающими ее фигуру. Бенедикт должен был признать, что она выглядела привлекательно. Она напоминала ему темную, чувственную Красную Шапочку, пытающуюся вырваться из лап волка среди деревьев, с ее скрытным взглядом. Его желудок скрутило.       — Следуй за ней, брат.       Бенедикт недоверчиво посмотрел на сестру, она продолжала наблюдать за своей отчужденной лучшей подругой.       — Что? Это крайне неуместно!       — У меня плохое предчувствие, брат. Ты должен проследить за ней, чтобы ее репутация осталась нетронутой, как бы она ни была подорвана.       — Почему бы тебе этого не сделать?       Элоиза бросила на него ядовитый взгляд, заставив его сделать полшага назад.       — Во-первых, я женщина, и тайком уехать в Лондон будет плохо для моей репутации, как бы я не хотела это признавать. Во-вторых, мама найдет меня быстрее, чем гончая на охоте на лис. В-третьих, Пенелопа мне небезразлична, но я все еще злюсь на нее по причинам, которые не стану раскрывать! — поспешила добавить последний аргумент Элоиза, когда Бенедикт открыл рот, чтобы в сотый раз спросить, что могло произойти между двумя закадычными друзьями. — Если ты проследишь за ней, то, возможно, узнаете причину моего недовольства. Но у меня есть… предчувствие, — ухмыльнулась она. — Назови это женской интуицией.       Бенедикт вздохнул, потирая виски.       — Ладно, — согласился он, быстро догоняя исчезающую Пенелопу. — Все равно бал — это скука. Но ты моя должница!

***

      Бенедикт следовал за Пенелопой по территории, ощущая себя Большим Злым Волком, преследующим Красную Шапочку в темном лесу. Чтобы усилить этот эффект, Пенелопа незаметно достала из куста атласный плащ цвета крови, капюшон которого был низко надвинут на лицо. Она оказалась проворнее, чем он ожидал, и легкой походкой она двинулась через сад к выходу для слуг. Она ждала наемную карету, и, когда она забралась в нее, Бенедикт выругался. Пока он не заметил привязанных лошадей, ожидающих возвращения своих хозяев. Тело Бенедикта зажглось, как фитиль свечи, от волнения, когда он заметил, как гордо фыркнул со своего места любимый серый рысак лорда Файфа.       Конечно, он обойдется без него на одну ночь.

***

      Бенедикт скакал за наемной каретой на расстоянии, пока она двигалась сквозь туманную лондонскую ночь. Мощеные улицы идеально подходили для того, чтобы копыта лошадей перекликались, а колеса карет трещали в непроглядной темноте. Окрестности становились знакомыми, и по позвоночнику Бенедикта пробегали мурашки, когда дома и витрины магазинов давали о себе знать. Не успел он опомниться, как Пенелопа в плаще вышла из кареты, подошла к знакомой двери и вскоре была допущена в дом Грэнвиллов.       У Бенедикта было только одно слово для этого.       — Дерьмо. продолжение следует …