Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      Бенедикт выждал пятнадцать минут, прежде чем войти в дом Грэнвиллов. Он не хотел, чтобы было очевидно, что он следовал за Пенелопой всю дорогу сюда. Если бы его присутствие было скорее неожиданностью, а не отвратительной слежкой, возможно, она была бы более открыта для разговора с ним. Но он не мог с чистой совестью позволить даме из высшего светского общества испортить свою репутацию еще больше, чем она уже была. Бенедикт мог оправиться, он был мужчиной. А вот благовоспитанная незамужняя дама — совсем другое дело.       Прокуренные, темно освещенные комнаты, закрытые двери с глубокими стонами из углов, танцы с прижатыми друг к другу телами без всякой оглядки на приличия — все это было заманчиво. Он скучал по таким вечеринкам, но с тех пор, как бросил Академию, не мог смириться с мыслью о том, чтобы появиться там. Он чувствовал себя самозванцем, недостойным этого освобождающего пространства.       Но он выполнял задание: найти Пенелопу Фезерингтон и сделать все, что в его силах, чтобы помочь ей. Интуиция Элоизы оказалась верной: происходит что-то подозрительное. Бенедикт знал, что он должен сделать это ради Элоизы, своей матери, которая обожала Пенелопу как родную дочь, и ради самой Пенелопы. Он стал заглядывать в каждую комнату, ища ту самую прядь рыжих волос и глаза цвета весны. Он осторожно заглядывал в двери, как можно быстрее и тише, не обращая внимания на то, какие это покои, пока не открыл дверь, чтобы просунуть голову, и замер.       Это была знакомая комната — мастерская художника, куда Генри приглашал молодых художников, чтобы они делали наброски и учились. Перед ним была лесная богиня, едва прикрытая почти полупрозрачной зеленой тканью. Ее грудь была вздернута вверх, спина выгнута дугой, одна нога стояла ровно, а другая была согнута, обнажая бледно-кремовую кожу. Ближайшая к зрителям рука свесилась через лоб. Окинув взглядом изгибы ее тела, пышные бедра, мягкий живот и упругую грудь, Бенедикт проанализировал лицо, к которому все они вели. Рыжие локоны, поблескивающие в свете свечей, как угли, обрамляли скромное лицо Пенелопы Фезерингтон. Бенедикт поперхнулся, открыв рот, чтобы что-то сказать, но тут его вытолкнули из комнаты и провели ладонью по лицу, прежде чем дверь закрылась, лишив его абсолютного видения неземного греха, свидетелем которого он был.       — Бенедикт…       Голос Генри вывел Бенедикта из ступора, и, хотя Бенедикт ненавидел конфликты, он почувствовал, как в животе закипает едва заметный пузырь гнева.       — О чем ты думаешь, Генри? Пенелопа — благородная леди! Она невинна…       Генри фыркнул, и это почему-то еще больше разозлило Бенедикта. Он поднял руки, чтобы схватить Генри за воротник, но Генри лишь бросил на него спокойный взгляд.       — Действительно, Бенедикт, праведный гнев тебе не идет.       — Что я должен думать, когда Пенелопа Фезерингтон, ближайшая подруга моей сестры…       — Это не то, что я слышал в последнее время.       — Как вы думаете, кто послал меня сюда? — прорычал Бенедикт. — Не знаю, почему они враждуют, но Элоиза по-прежнему заботится о Пенелопе, и у нее было предчувствие, что что-то не так. И она оказалась права! Генри, я не ожидал, что ты… обманом заставишь молодую леди стать моделью…       — Бенедикт, ты слишком лицемеришь. Вы без проблем используете любую молодую леди в качестве модели, и ты — джентльмен, который принимал участие во многих неблаговидных мероприятиях. Не то чтобы работа моделью была неблаговидной.       — Может быть, для женщин из рабочего класса. Не смотри на меня так, Генри, я никогда не говорил, что это справедливо или разумно! — Бенедикт провел руками по лицу в приступе беспокойства, его дыхание становилось все более затрудненным. — Генри, моя мать никогда не простила бы мне…       — Ах, — Генри выглядел триумфатором, скрестив руки, словно он поймал Бенедикта в ловушку. — Значит, ты делаешь это не ради Пенелопы, а из-за того, что подумает твоя семья!       У Бенедикта пересохло во рту. Он сжимал и разжимал кулаки.       — Это… это не… единственная причина.       Бенедикт больше ничего не мог сказать, и он отвернулся от Генри, внезапно устыдившись. Генри вздохнул и сжал плечи Бенедикта.       — Бенедикт, уверяю вас, что все джентльмены и леди здесь осторожны. Они не посмеют оклеветать Пенелопу. Я также могу пообещать, что она приняла это решение, зная, что от нее требуется, и по причинам, которые я не могу раскрыть вам, не нарушив ее доверия, она сделает это снова. — Глаза Бенедикта расширились, и он почувствовал одновременно мучительную боль и предвкушение. Генри шагнул вперед и взял Бенедикта за предплечья, заставив посмотреть на него сквозь густые ресницы. — Лучше всего поговорить с самой дорогой Пенелопой. Я гарантирую, Бенедикт, что ты увидишь ее точку зрения, — он хлопнул Бенедикта по плечу. — А пока ты ждешь, когда она освободится, ты можешь воспользоваться этой прекрасной возможностью попрактиковаться в своем ремесле!       Бенедикт впервые за долгое время почувствовал, что краснеет.       — Я… я не могу. Я ушел из Академии…       — Тебе не обязательно быть студентом Академии, ты же знаешь!       — Это же Пенелопа! Я знаю ее с тех пор, как она была девочкой!       — А теперь она женщина, богиня, почивающая на благо своих подданных. Я видел выражение твоего лица, — игриво нахмурился Генри. — Как ты думаешь, почему мне пришлось тебя выталкивать? Ты выглядел как одержимый!       Руки Бенедикта задрожали.       — А что, если я не смогу оказать ей должного внимания?       Генри схватил Бенедикта за подбородок с самодовольным видом.       — Тебе придется просто молиться у ее алтаря.

***

      Бенедикт тихо, неуверенно сел за мольберт в дальнем углу комнаты. Пенелопа не могла видеть его отсюда, ее глаза были устремлены в потолок. Многие из окружающих художников, в основном мужчины, были заняты своими набросками, кто-то начинал подбирать краски. Бенедикт глубоко вздохнул, взял в руки лист и решился наконец хорошенько рассмотреть Пенелопу, раскинувшуюся на возвышении перед ним.       Он резко вдохнул и подсознательно задержал дыхание.       Больше не было той Красной Шапочки, которая скользила по улицам, неосознанно убегая от хищника, которого она не могла обнаружить. Она превратилась в богиню весны, великолепную на вид и не обращающую внимания на то, что ее поклонники окружили ее, отчаянно пытаясь воссоздать ее форму на бумаге. Хотя она была окружена цветами и лежала на зеленом бархате, призванном напоминать траву, Бенедикт не мог представить ее лежащей на лугу в дневное время. Свет свечей одновременно освещал и скрывал ее тело, словно секрет, высвечивая ее изгибы и лицо, тусклое мерцание глаз и теплый отблеск золотого лавра в волосах. Он не видел Деметру, засевающую поля и благословляющую землю. Он видел Персефону в ее новом темном царстве, отчаянно пытающуюся заставить все расти в стране, полной камня и холодного металла. Подобно «Юдифи с головой Олоферна» Карло Сарачени, она была загадочной, работающей на результат, призванной быть на свету, но работающей в тени, потому что у нее не было выбора.       Впервые за год Бенедикт начал лихорадочно делать наброски, имея цель и направление. Он игнорировал все сомнения и вскоре уже выбирал цвета и смешивал краски, чтобы начать творить. Большинство людей вокруг него создавали прекрасные дневные сцены, а некоторые просто рисовали то, что находилось прямо перед ними. Бенедикт начал воссоздавать историю, которую он выстроил в своей голове с нуля.       Богиня, стремящаяся воссоздать природу и жизнь в мире, созданном не для нее. С болью в груди он ощутил странное родство с этой сценой, которую создал в своей голове, и подумал, не потому ли Пенелопа так хорошо вписалась в нее, что, возможно, она действительно воплощала ее. Генри намекнул, что Пенелопа поступает так по важным причинам, что нечто неподвластное ей дергает за ниточки ее поступков. А может быть, ниточки были оборваны, и она пыталась проложить свой путь в мире, где не было бы той ноющей безопасности, за которую ее тянут. Когда Бенедикт рисовал, между ними возникла связь, и его сердце потянулось в ее сторону.       Это он мог понять. продолжение следует…