Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      Наконец три часа истекли, и Генри поспешил помочь Пенелопе подняться на ноги. Она потянулась, не замечая или не имея возможности заметить, как ее грудь приподнялась над тканью.       — Как дела, моя дорогая?       — Знаешь, — размышляла Пенелопа, задумчиво постукивая пальцами по губам. — Я действительно потеряла себя после первых получаса. В худшем случае я была просто фигурой, которую нужно изучать, как математическое уравнение. В лучшем случае я была…       — Богиня среди своих поклонников.       Пенелопа напряглась и медленно повернулась, чтобы увидеть Бенедикта Бриджертона, стоящего ниже нее на платформе. Одна его нога стояла на первой ступеньке, как бы неуверенно, но глаза были широкими, уязвимыми, и это совершенно застало Пенелопу врасплох. Зал опустел, художники ушли сушить свои картины. Только Пенелопа и Бенедикт смотрели друг на друга, а Генри с опаской наблюдал за ними.       — Бен… мистер Бриджертон! Что вы здесь делаете?       Бенедикта странно задела оборонительная позиция Пенелопы: она скрестила руки и сгорбила плечи, словно защищаясь от нападения. Он напомнил себе, что в последнее время члены его семьи причиняли ей боль, и у нее не было причин доверять ему. И если бы ее нашел не он, а кто-то из его семьи, то ее реакция была бы вполне разумной.       — Вообще-то я довольно часто бываю на таких вечеринках, — слабо усмехнулся Бенедикт, не обращая внимания на то, что он не был на них уже больше года, и не замечая, как Генри вскинул бровь. — Значит, я должен спросить вас об этом?       Он держал свой тон ровным, спокойным, а осанку открытой. Он не двинулся с места, чтобы подняться на небольшую сцену. Он позволил ей оставаться в позиции высшего авторитета и власти. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя маленькой или загнанной в угол. Этого делать не следовало.       Пенелопа колебалась, казалось, пытаясь прийти к решению. Она взглянула на Генри в поисках подсказки, и между ними завязался молчаливый разговор, в ходе которого Генри кивнул в знак заверения. Она снова повернулась к Бенедикту: подбородок высоко поднят, плечи отведены назад, и грудь Бенедикта сжалась от этого.       — Дайте мне десять минут, чтобы одеться, а потом мы поговорим, мистер Бриджертон.       Она пронеслась мимо него и, скользя босыми ногами, спустилась со сцены. Когда она проходила мимо, шальной локон коснулся руки Бенедикта. Даже сквозь ткань рубашки он ощутил прикосновение пряди, запах розмарина и чернил и вздрогнул от восторга.       О.       Это может быть проблематично.

***

      Пенелопа вернулась в студию через десять минут, как и обещала, и, когда за ней закрылась дверь, клянясь, что Генри будет охранником, он увидел, как Женевьева бросила на него предупреждающий взгляд.       — Вы не внушаете недостатка в преданности, — прокомментировал Бенедикт, поднимаясь со ступенек сцены, чтобы поклониться. Пенелопа по привычке сделала реверанс, затем расправила свои алые юбки и села на ступеньки рядом с ним. Он последовал за ней на пол. Она снова была странной. Она снова превратилась в Красную Шапочку, ее глаза метнулись вправо и влево, словно в поисках ближайшего выхода, если она должна будет сбежать. Бенедикт снова оказался в положении Большого Злого Волка. Огромный, нависший, с возможностью широко раскрыть пасть, чтобы сожрать ее.       Это было маняще.       Бенедикт мысленно встряхнул себя, прежде чем продолжить.       — Во-первых, мисс Фезерингтон, я хочу уточнить, что буду хранить любое доверие, которым вы со мной поделитесь, и не стану разглашать ваше присутствие здесь сегодня вечером. Это было бы нарушением доверия и к вам, и к дорогому Генри. Во-вторых, уверяю вас, я говорю только из глубокой заботы о вас и вашем благополучии и, чтобы доказать свою состоятельность, говорю, что мы должны быть друзьями. Пожалуйста, зовите меня Бенедиктом.       Пенелопа настороженно смотрела на него, ее грудь то поднималась, то опускалась, пока она оценивала его искренность. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, Пенелопа протянула ему руку без перчаток.       — Пенелопа, — просто сказала она.       Бенедикт протянул свою руку и коротко, крепко пожал ее. Вернув руку на бок, он сжал ее, ощутив, что ее кожа такая же мягкая, как он себе представлял. Он подумал, каково это, когда ее пальцы касаются его щек, шеи, а затем спускаются по груди…       — Я буду честна с тобой, Бенедикт, потому что ложь моему самому дорогому другу обернулась для меня большой бедой. И я действительно не вижу другого выхода, поскольку все вы, Бриджертоны упрямы до невозможности.       Бенедикт усмехнулся.       — Боюсь, вы совершенно правы, хотя за первое место, конечно, делят Энтони и Элоиза.       Пенелопа слабо хихикнула, и Бенедикт подумал, не узнает ли он наконец, что встало между его любимой сестрой и ее самой дорогой подругой.       — Прежде всего вы должны знать, что моя семья находится в тяжелом положении. Нам не везло, мы попадали в сети людей, не обладающих деловой хваткой. Мой отец проиграл в азартные игры наше состояние, наше приданое. Кузен Джек обманул и заставил половину светского общества поверить в его схему с рубиновыми шахтами, и они с радостью ломятся в двери. Не говоря уже о том, что наша интриганка-мамаша теперь работает вдвое усерднее, чтобы сосватать нам кого-нибудь с приличным состоянием, совершенно не заботясь о нас. Думаю, она хочет как лучше, но получается не очень. — Бенедикт кивнул, запустив руки в темные брюки. Ни для кого не было секретом, что Фезерингтонам не везло с мужчинами и деньгами. Слухи, конечно, ходили, но никто не мог установить истину. — Когда я начинала «Леди Уислдаун», я и понятия не имела, что отец разрушает наши перспективы. Я просто была так одинока, так зла. Меня представили обществу, и моя мать, пусть и случайно, но позаботилась о том, чтобы я была всего лишь смешливой дурочкой в цитрусовом цвете. Никто не обращал на меня внимания, кроме Элоизы и Колина. А Колин — в основном потому, что он меня очень жалел. Я была просто девочкой, которую можно пожалеть. — Бенедикт сел прямее, его глаза превратились в блюдца. При свете свечей это выглядело почти комично, и Пенелопа подняла руку, чтобы скрыть ухмылку. — Ты всегда делал лучшие лица, Бенедикт.       — Я… — Бенедикт запнулся, пытаясь найти слова, чтобы продолжить. — Вы леди Уислдаун? Значит… Элоиза злится на вас за то, что вы написали о ней в прошлом году?       Пенелопа кивнула, ища на его лице признаки ярости. Лицо Бенедикта оставалось удивленным, даже растерянным, но не сердитым.       — Элоиза не знала, что я Уислдаун, а королева начала подозревать, что это Элоиза. У меня сложились рабочие отношения с Женевьевой Делакруа, и я пришла к ней в отчаянии, не зная, что делать. Я была трусом. Я решила написать о том, что делала Элоиза, испортить ее репутацию, чтобы отвести от нее подозрения, тогда как мне следовало быть достаточно смелой, чтобы самой признаться королеве. Я заслужила гнев Элоизы. Мы говорили друг другу обидные вещи, о чем я сожалею. Я планировала прекратить писать, но я была так зла, особенно после того, как подслушала слова Колина, сказанные его друзьям, что продолжала писать. Когда Элоиза не разоблачила меня, я продолжила, потому что сейчас мне нужны деньги как никогда. Не только для себя, но и для моей семьи. Я работала с адвокатом, чтобы восстановить приданое моей сестры и постепенно расплатиться с теми кого обманули мой кузен и мать. — Она вздохнула. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня, Бенедикт…       — Ненавидеть тебя? — воскликнул Бенедикт, прислонившись, чтобы взять руки Пенелопы в свои. Он придвинулся ближе, и Пенелопа заметила, что он невероятно широко улыбнулся. — Пенелопа, ты знаешь, что я раньше думал, что леди Уислдаун — это Элоиза? Я очень разочарован в себе, что не заметил этого!       — Но… но твоя сестра…       — Переживет, — уверенно сказал он, нежно сжимая ее руки. — Ты молодая Пенелопа, и многие из нас заслужили презрение. Я вижу, что Элоиза уже на пути к тому, чтобы простить тебя, и если она сможет, то и я смогу.       — Но… — Пенелопа яростно тряхнула головой, рыжие локоны разлетелись, сверкая в тусклом свете свечей, и он едва не застонал от аромата розмарина и чернил. — То, что я написала о Марине, было предательством глубочайшего доверия, которое она мне оказала. Я не могу себя простить!       — Ты спасла Колина от неудачного брака, и, честно говоря, лучше, чтобы Марина была с братом своих детей. Ты была так юна, Пенелопа, девочка восемнадцати лет. И теперь, когда тебе уже двадцать, ты раскаиваешься, не так ли?       Пенелопа кивнула. Не зная, что ею овладело, она прислонилась лбом к горлу Бенедикта. Она так устала быть отчужденной от Бриджертонов, семьи, такой теплой и необычной по сравнению с ее собственной, по сравнению с обществом. Это было все, о чем она мечтала. А Бенедикт предложил ей дружбу и понимание. Она не могла не желать утешения, и в безопасном пространстве студии Генри это казалось нормальным.       — Мама неустанно стремится найти Пруденс пару, и я боюсь, что скоро она положит глаз на меня. То ли чтобы свести меня со старым, богатым человеком, то ли чтобы я ухаживала за ней до конца ее дней. Я не могу этого сделать, Бенедикт. Джен привела меня к Грэнвиллам, и они посоветовали, что если я буду писать еще одну колонку «Уислдаун» в неделю и позировать для художников, то смогу заработать достаточно, чтобы купить собственную квартиру в Лондоне или резиденцию в Бате.       — Если твоя мама ищет «старого и богатого», то я вполне подхожу, — пошутил Бенедикт, хотя прозвучало это мягко и благоговейно.       Пенелопа не уловила этого, она просто покачала головой, и он почувствовал, как ее губы на его груди изогнулись в улыбке. От этого ощущения вся кровь понеслась к паху, и он заставил себя задержать дыхание.       — Тебе всего тридцать, Бенедикт. Это не считается старостью для мужчины.       — Как несправедливо, — легкомысленно замечает он.       Они остаются так на некоторое время, Пенелопа впитывает теплый, тихий уют, который дарит Бенедикт. Бенедикт просто дышит, вдыхая аромат Пенелопы, пряди волос щекочут ему нос, ее дыхание обжигает его грудь. Он поглощен образами, как художественными, так и плотскими. Он хочет запечатлеть этот момент, увековечить его в угле только для своих глаз.       — Что ж, — в конце концов произносит Бенедикт, осторожно прочищая горло. — Позвольте мне стать твоим первым покровителем.       Пенелопа подняла лицо и проницательно посмотрела на него.       — Как я уже говорила, Бенедикт, мне не нужна тоя жалость.       Бенедикт выпятил губу в насмешливой обиде.       — Ты ранишь меня, Пенелопа! Хочешь верь, хочешь нет, но ты вдохновила меня снова окунуться в искусство!       — Теперь ты насмехаешься надо мной, — пробормотала она, отводя взгляд.       Лицо Бенедикта опустилось, он медленно, но крепко обхватил Пенелопу за плечи и поднял ее на ноги. На мгновение он уставился на нее, позволяя своим голубым глазам скользить по ее лицу и груди, выглядывающей из квадратного выреза платья. Он убрал еще один мягкий локон, и, когда Пенелопа почувствовала, как подушечки его пальцев провели по раковине ее уха, она ощутила, как что-то электрическое пронеслось по позвоночнику. Не говоря ни слова, он отвел ее в угол, где сохла его картина, и притянул к себе так, что она оказалась прямо перед ней, а он встал позади нее, прижавшись грудью к ее спине, а руки восхитительно давили на ее плечи.       — По-твоему, это похоже на жалость?       У Пенелопы отпала челюсть, когда она уставилась на картину. Она сразу же все поняла. Вот она, богиня весны, превратившаяся в повелительницу тьмы. Вытесненная, но борющаяся за то, чтобы создать что-то свое. В свете картины она выглядела просто возвышенно. На нее смотрело ее лицо, все ее тело, ничего не изменено.       — Бенедикт, — задохнулась она. — Как?       — Поработайте моделью для меня, Пенелопа, — пробормотал он ей на ухо, одной рукой убирая волосы с ее плеча и касаясь ключицы. — И я увековечу тебя в образе богини, героини и изящного создания, которым ты на самом деле являешься.       — Это все еще буду я?       — Это всегда будешь ты.