Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      Бенедикт закончил установку мольберта, краски аккуратно отложены в сторону, чистый холст готов. Он нервно подпрыгивал, грызя в предвкушении конец графитовой нити. Он оставил Люси то, что должна была надеть Пенелопа, поручив ей помочь Пенелопе переодеться и подготовиться. Он не сомневался, что Люси успокоит все нервы Пенелопы — она умела это делать.       Позади него раздался скрип открываемой и закрываемой двери, и он встал, обернувшись. Дыхание полностью покинуло его.       Она была одета в тонкое белое муслиновое платье, дышащее и свободно струящееся. Почти полупрозрачный материал облегал ее, облегая естественную талию и низкий V-образный вырез, который облегал ее грудь. На плечах ткань была приподнята. Волосы были наполовину распущены, а оставшиеся рыжие локоны ниспадали каскадом по спине, словно волны мерцающего пламени. Тщательно спрятанная лента удерживала изящный золотой полумесяц на ее голове, и образ был завершен. Селена, богиня Луны, предстала перед ним во всем своем великолепии. Накрашенные красной помадой губы Пенелопы озорно усмехнулись, и она закатила глаза цвета весеннего неба, отчего у него свело живот и натянулись штаны.       — Правда? Богиня Луны?       — Я могу видеть свою музу только ночью, под покровом темноты, поэтому образ мне кажется подходящим, — Бенедикт нахмурил брови, протягивая руку, чтобы проводить ее на сцену. — И это более чем умно.       Она фыркнула, но приняла его руку и позволила ему провести ее к алтарю. Он усадил ее на мягкий табурет, который превратил в валун. Он попросил ее скрестить лодыжки и прислониться коленями вправо. Она сидела прямо, властная и превосходная во всем. Огонь свечи освещал ее лицо, он делал свет более бледным, как будто она сидела на обломке самой луны. Указательным пальцем он наклонил ее подбородок, и у него перехватило дыхание, когда она встретилась с ним взглядом. Манящая. Властная. Привлекательная. Она была всем этим.       — Идеально, — пробормотал он, неохотно отпуская ее, но не сводя с нее глаз. Он отошел к мольберту и сел за него, взяв в руки графит. Он начал делать наброски, и снова вернулся к роли поклоняющегося, отчаянно пытающегося запечатлеть образ выбранного им божества. Они сидели в приятном молчании в течение двадцати минут, пока он обрисовывал ее фигуру, лицо и ткань одежды. Пенелопа, похоже, понимала, что в это время нужно быть сосредоточенным, и они наслаждались приятной тишиной. Когда Бенедикт отложил графит и взял в руки краски, чтобы налить и смешать их, Пенелопа спросила,       — Бенедикт, почему ты бросил учебу? — Художник напрягся, и Пенелопа быстро добавила: — Пожалуйста, не сердись. Генри сказал мне, что ты бросил учебу, но он не сказал, почему. Ты не обязан отвечать, и я обещаю ничего не публиковать в Уислдаун. Я просто не понимаю, почему такой страстный и талантливый человек, как ты, бросил заниматься тем, что любит больше всего на свете!       Бенедикт не поднимает глаз, вместо этого он сосредоточенно смешивает цвета своих масляных красок. Пенелопа позволяет молчанию затянуться, зная о внутренней борьбе, бушующей внутри него. Признаться или не признаться? Быть уязвимым было рискованно, и когда человек делился с другим столь большой частью себя, он рисковал открыть свое сердце для посторонних глаз. Быть понятым или быть раздавленным. Поэтому Пенелопа ждала, и она была вознаграждена, когда Бенедикт заговорил, медленно смешивая на своей палитре очень темный синий цвет.       — Я узнал, что, когда я подавал документы в Королевскую академию, мое поступление облегчил Энтони, сделавший… значительное пожертвование. — Пенелопа не смогла удержаться от вздоха. Из всего, что могло быть, она не ожидала такого. Бенедикт продолжал, пока он не потерял самообладание. — Внезапно место, где я наконец почувствовал свою принадлежность, где, как мне казалось, я упорно трудился, чтобы стать частью общества… все это было вырвано у меня из-под ног. Я не был талантлив, я не заслужил свое место собственными заслугами, и самое унизительное, что все знали об этом, кроме меня!       Плечи Бенедикта опустились, глаза потеряли фокус, остановив работу с краской. Он заблудился в своих сомнениях, и Пенелопа видела, что он идет по пути, который в его мыслях был таким одиноким. Она уже проходила этот путь.       — Смешай краску для моих волос, Бенедикт. — Мужчина поднял голову, и Пенелопа улыбнулась ему снисходительной улыбкой. В ней не было жалости, но было какое-то понимание. Некое родство. — Ну же, Бенедикт. Ты обещал сделать меня богиней, — ее тон стал дразнящим, но ужасающе нежным. — Если бы я переставала писать каждый раз, когда меня охватывает чувство, что я не принадлежу себе, когда кто-то указывает на дерзость моих сомнений, я бы ни к чему не пришла. Твой брат поступил неправильно, купив твое место, но это не значит, что ты не можешь пробить себе дорогу. — Она сияла, когда говорила, в ее голосе звучали уверенность и проницательность. Бенедикт с трудом отвел глаза, и он на секунду представил, как они вдвоем прокладывают себе путь в мире собственными усилиями. Вместе. Это было слишком сладко, чтобы представить. — Мы вдвоем, Бенедикт, мы сами заработаем себе свободу, — она говорила это с таким воодушевлением и убежденностью, что он был склонен ей поверить. — Увидишь, как мы полетим!       — Хотел бы я быть таким уверенным, — сказал Бенедикт, наклоняясь за цветами, которые составляли ее огненные волосы.       — Знаешь, обычно я так не считаю, — задумчиво прокомментировала Пенелопа, когда он наконец продолжил смешивать краски. — Но я думаю, что если мы поможем друг другу, то оба выйдем из положения более уверенными в себе, чем раньше.       После этого она позволила ему рисовать в тишине, и хотя она была тяжелой, в ней было уютно. На них опустилось увесистое одеяло общности, которого они раньше не испытывали друг с другом. Это облегчило Бенедикту задачу по ее оживлению. Изначально он хотел сделать Селену Пенелопы властной, свысока оценивающей мир внизу, но потом эта идея изменилась. Вместо этого Бенедикт нарисовал озорную улыбку, украшающую губы Пенелопы, ее благосклонные глаза и то, как снисходительно она смотрит на него.       Когда он закончил работу, хотя это был только первый слой масляных красок, ему придется вернуться к нему позже, когда все полностью высохнет, он почувствовал удовлетворение. Он посмотрел на Пенелопу, и прежде чем она успела пошевелиться, он вскочил на ступеньки платформы и опустился перед ней на колени, его ухмылка была настолько широкой, что подчеркивала ямочки на щеках и морщинки в уголках глаз и на лбу.       — Ты просто замечательная, ты знаешь об этом? — пробормотал Бенедикт и, не успев даже осознать, что делает, прислонился к ее губам. Время на мгновение остановилось, земля остановила свое вращение вокруг оси. Пенелопа застыла, широко раскрыв глаза, и на мгновение в душе Бенедикта зародилось сомнение. Он позволил своим эмоциям захлестнуть его, он позволил себе вольности, заставил ее чувствовать себя неловко… Он тут же отступил. — Пенелопа, я так…       Но он не успел закончить свои извинения, как Пенелопа схватила его за воротник рубашки и снова прижалась к его губам. Это блаженство, подумал Бенедикт, когда он прижал ее к своей груди, все еще стоя перед ней на коленях, — быть поцелованным богиней. В прошлом у него было много любовниц, и все они были уникальны и прекрасны. Но эта была другой, здесь каким-то образом присутствовало понимание. Принятие, общественное и художественное родство, встреча разумов, которой просто не было равных. Пока они целовались, ее руки стремились забраться ему под рубашку, проникая под расстегнутый воротник, чтобы погладить ключицы и широкие плечи. Бенедикт начал покрывать поцелуями ее челюсть, спускаться по шее и слегка посасывать место, где только начиналась виднеться грудь. Он неуверенно провел руками по ее плечам, играя с тканью, закрывающей грудь. Он губил ее и все ее перспективы, если кто-то узнает об этом. Но в глубине души Бенедикт уже решил, что он не хотел бы, чтобы у нее были какие-то другие перспективы. Он с радостью ухаживал бы за ней, взял бы ее за руку, если бы она этого хотела. Она считала себя нежеланной, но он хотел ее. Он должен был обладать ею на таком чувственном уровне, о существовании которого раньше и не подозревал.       — В любой момент я остановлюсь, если ты попросишь меня об этом, — прошептал он, и от его дыхания у Пенелопы свело живот, а область между бедрами напряглась и вспыхнула так, что она даже не подозревала, насколько это возможно. Бен поднял голову и увидел, что ее щеки раскраснелись, дыхание стало тяжелым, а зрачки расширились от любопытства и желания. Она провела пальцами по его темно-каштановым волосам, и он застонал, когда она с наслаждением поскребла кожу на его голове.       — У меня никогда раньше не было любовника, — призналась она, и в ее словах проскользнула нотка застенчивости.       — Я и не ожидал, ты же благородная мисс.       — Боюсь, тебе придется многому меня научить.       Вся кровь, которая еще не утекла в пах Бенедикта, устремилась туда при ее словах, и он прикусил губу, вцепившись в ее бедра.       — Пенелопа, если ты позволишь мне, клянусь, я с радостью буду учить тебя вечно! Я не буду лишать тебя девственности сегодня ночью, но я доставлю тебе удовольствие, буду поклоняться тебе, как я уже сказал, ты этого заслуживаешь.       Пенелопа прислонилась к нему и игриво пощипала за нос.       — Ах, но это было искусство. Не обращайся со мной как с богиней, Бенедикт, — она ласкала его лицо, и Бенедикт мог поклясться, что в этот момент его сердце сжалось в ожидании ее следующих слов. — Обращайся со мной как с женщиной.       Бенедикт поднялся и снова приник к ее губам, а руками отодвинул бретельки тонкого муслинового платья с ее плеч и опустил их до талии. Его руки быстро нащупали ее грудь. Пальцами он стал нежно поглаживать ее соски, а ртом глотать ее стоны, быстро проникая языком в ее пространство, ища ее тепла. Каким-то образом, он не был уверен, когда именно, они оказались на полу. Бенедикт все еще стояла между на коленях, ее бедра были широко раздвинуты, а он целовал огненную дорожку по ее горлу, по груди, пока один сосок не оказался у него во рту, а рука — между ее ног. Когда его большой палец начал давить на ее клитор, она выгнулась дугой, а бедра Бенедикта задвигались на полу в поисках трения. Он продолжал свои манипуляции, заставляя Пенелопу подниматься все выше и выше, преследуя наслаждение, которое должно было сломить ее. Но прежде чем она достигла кульминации, она приподнялась так, что его пах оказался напротив ее, и впилась в него, потянув его за волосы, их губы снова соединились. Бенедикт не мог не продолжать заданный ею ритм, ее стоны становились все громче, когда она достигла своего пика, и Бенедикт застонал, его глаза потемнели, удовольствие переполняло его, и вскоре он последовал за ней.       Бенедикт дрожал над ней, его предплечья поддерживали его вес, а он смотрел вниз, на ее лицо. Она задыхалась, ее глаза были остекленевшими от того, что можно было описать только как пьянящий шок после эйфории. Ее волосы рассыпались ореолом вокруг головы. Она подняла на него глаза и одарила его самым блаженным взглядом, который он когда-либо видел.       — Ты всех своих моделей доводишь до такого состояния? — поддразнила она, и он испытал одновременно чувство веселья и вины за то, что, по ее мнению, она одна из многих.       — С кем-то я разделял удовольствие, — признался он, прижавшись к ее щеке и нежно поцеловав в нос. — Но, гарантирую, никогда не было так.       Он не был уверен, что она ему поверила, так как она наклонила голову и слегка наморщила лоб. Но она не теряла ухмылки, которая украшала ее губы.       — Что ж, Бенедикт, нам придется провести эксперимент, чтобы проверить, насколько это утверждение соответствует действительности.       Бенедикт задрожал от нетерпения и перекатился на спину, увлекая за собой Пенелопу, так что теперь она лежала на нем.       — Я принимаю этот вызов, — засмеялся он и снова поцеловал ее. продолжение следует …