Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      Так продолжалось некоторое время. Они придерживались привычного распорядка, тайком покидая вечеринки, балы и другие мероприятия, где их семьи не могли их заметить. Второй сын и младшая дочь — оба считали, что им уже не помочь и не убедить. Встречаясь в студии Генри, они были уверены в полной конфиденциальности, за исключением самих Грэнвиллов, которые бросали на них вполне знающие взгляды, чтобы понять, чем занимается половина из них. Комната Генри, где он хранил свои работы, заполнилась работами Бенедикта с Пенелопой, которые он продолжал дорабатывать и дорабатывать. Бенедикт не решался взять их домой, поскольку Пенелопа была бы слишком узнаваема для его семьи. Но какая-то крошечная часть его души желала, чтобы он мог показать их, показать Пенелопу. Она заслуживала только восхищения.       Пенелопа была в образах нимф, ткачихи Ариадны, умирающей Эвридики, медитирующей Магдалины, возлежащей Дианы и даже танцующей Саломеи. В конце каждого сеанса Пенелопа оказывалась в его объятиях, их губы приникали друг к другу, а тела струились и извивались, как в известном танце. Бенедикт пока не просил лишить Пенелопу девственности, хотя он знал, что с каждым сеансом Пенелопа становится все более любопытной и смущенной. Она не могла примириться с тем, что все его предыдущие любовницы имели сексуальный опыт, прежде чем вступать с ним в связь, — огромная разница между ней и мужчинами и женщинами прошлого. Это было совершенно другое дело.       Ни один из них не замечал взглядов, которые леди Данбери посылала им на каждом светском мероприятии. И хотя никто, казалось, не замечал, что Бенедикт Бриджертон приглашает Пенелопу Фезерингтон на еще один танец, еще на один разговор, прежде чем оба таинственным образом исчезнут, леди Данбери не была дурой. Во-первых, потому что леди Данбери была слишком хорошо знакома с действиями воспитанной женщины, чей «сад цветет», как однажды выразилась Вайолет Бриджертон. Во-вторых, потому что она следила за всеми, особенно за теми, на кого никто не обращал внимания. Ей всегда нравилась Пенелопа, которая держалась в стороне, внимательно слушала, была слишком умна, чтобы кто-то мог ее по-настоящему заметить. Но Бенедикт Бриджертон, знал он об этом или нет, был, пожалуй, больше всех похож на своего отца и деда по материнской линии. Он излучал доброту, понимание и тихое чувство бунтарства, которое не раскачивало лодки до тех пор, пока люди не замечали, что они уже находятся под водой.       Поэтому леди Данбери наблюдала и ждала, пока случай в опере не предоставил ей прекрасную возможность поймать Бенедикта в ловушку, прежде чем он успел ускользнуть.       — Мистер Бриджертон! — воскликнула она, подплывая к Бенедикту как раз в тот момент, когда он начал спускаться по большой мраморной лестнице. Она едва успела бросить взгляд на огненные кудри, исчезающие за дверью у подножия лестницы, и ее льдисто-голубое платье развевалось за ней, когда она исчезала в туманной лондонской ночи. Бенедикт замер, протянув руку, и он медленно повернулся с очень натянутой улыбкой.       — Леди Данбери, — поклонился он, едва не ударившись головой о колени. — Как всегда, очень приятно!       — О, я очень сомневаюсь в этом, — легкомысленно заметила вдова. Она выжидающе протянула к нему руку. — Пожалуйста, проводите меня на улицу, мистер Бриджертон, я должна подышать свежим воздухом после этого душного представления. — Бенедикт кивнул, улыбнувшись, хотя леди Данбери заметила, что его светло-голубые глаза постоянно мелькали в сторону входных дверей, пока они спускались по ступенькам. Когда они наконец вышли на улицу, мимо них проезжали кареты, а сырость окутала их, и она заговорила, постукивая тростью по булыжникам. — Каковы ваши намерения в отношении юной мисс Фезерингтон? — У Бенедикта перехватило дыхание, и он не мог заставить себя посмотреть на пугающую женщину рядом с ним. Она крепче сжала его руку, заставив вздрогнуть. — Мистер Бриджертон, не думайте, что такой проницательный человек, как я, не видела, как вы тайком уходили вместе. Мне знакомы любовные свидания, но если вы позорите эту девушку, не имея намерения ухаживать за ней, я уничтожу вашу репутацию быстрее, чем даже леди Уислдаун.       Бенедикт на мгновение почувствовал себя больным. Он не думал об ухаживаниях, но не потому, что не хотел сделать Пенелопу своей. С каждым днем ему хотелось прижать ее к себе, поговорить с ней при свете дня о ее последней колонке, о том, что она думает о его работе, о новом романе, который она читает. Но сама Пенелопа, похоже, была уверена, что она станет для Бенедикта лишь одной из длинной череды любовниц, прежде чем он найдет себе подходящую жену. Бенедикта это мучило больше, чем он хотел бы признать, и, хотя он мог без конца говорить о ее красоте и о том, как он ее обожает, Пенелопа лишь снисходительно улыбнулась ему, словно он был ребенком, одержимым новейшей мимолетной причудой. Свободной рукой Бенедикт ущипнул себя за переносицу, закрыл глаза, и, к своему ужасу, он почувствовал горький укус слез разочарования.       — Поверьте, леди Данбери, я бы ухаживал за мисс Фезерингтон, если бы она верила мне каждый раз, когда я говорю ей, что она не просто мимолетное увлечение. Похоже, она считает, что я ухаживаю за ней только из жалости.       Леди Данбери хмыкнула рядом с ним, обдумывая эту новость.       — Значит, вы встречались с ней тайно? — Молчание Бенедикта было достаточным ответом, который он мог дать. — Похоже, мистер Бриджертон, — медленно, нарочито медленно произнесла она. — Вы должны будете приложить много усилий в этом предприятии, чтобы убедить мисс Фезерингтон, что она достойна любви. Я не знаю, в какой форме это будет сделано, но у вас есть союзник в моем лице. — Она отпустила его руку и повернулась, чтобы снова войти в оперу. — А пока продолжайте говорить ей, как она прекрасна. Женщине никогда нельзя говорить об этом слишком много раз.

***

      Бенедикт вошел в студию Генри, и гулкий взмах плаща и игривый голос, приветствовавший его, заставили взбодриться саму его суть.       — Ты опоздал.       Бенедикт поднял глаза — перед ним стояла Пенелопа в кроваво-красном плаще, который она надела в ту первую ночь, когда он последовал за ней в Грэнвиллам. Он решил начать новую серию работ, в которой Пенелопа сыграет роли персонажей сказок. Первой была Красная Шапочка, и он передал ей строгие указания через Женевьеву переодеться в этот плащ. Бенедикт не мог не позволить напряжению покинуть его плечи, и ухмылка легко появилась на его лице, когда она предстала перед ним.       — Ты будешь рисовать меня одну или у меня будет Большой Злой Волк, от которого мне придется прятаться?       Улыбнувшись, Бенедикт пересек комнату и поднялся на помост, поправляя капюшон Пенелопы, чтобы он мог видеть ее рыжие волосы и дивный блеск ее весенних глаз, от которого у него самого волосы вставали дыбом.       — Я еще не решил, — признался он, поглаживая ее щеку подушечками пальцев. — Но в любом случае ты будешь очаровательна.       Он усадил ее так, будто она и впрямь бродила по волшебному темному лесу. Она оглядывалась через плечо, словно чувствовала, что за каждым ее шагом следит хищник. Он даже раздобыл плетеную корзину, набитую хлебом и сыром, которую она понесет своей вымышленной бабушке. Это было, мягко говоря, призрачно, и, когда Бенедикт начал делать ее наброски, он почувствовал странное чувство собственничества и власти, которое попытался подавить. Никто не мог контролировать Пенелопу. Но с тех пор как он последовал за ней в ту первую ночь, видя себя в роли хищника, противопоставляя себя поклоннику богини, он не мог избавиться от этой фантазии.       Когда он продолжил рисовать свои самые смелые фантазии, Пенелопа была ясна как день в нарисованном им лесу, настороженно оглядываясь через плечо. Бенедикт нарисовал тень, притаившуюся позади нее. Не совсем волк, но и не совсем человек. Закончив первый набросок, Бенедикт покачал головой, давая понять, что Пенелопе можно двигаться. Она завела руки за спину, чтобы размяться, повернула шею в одну сторону, затем в другую, и восхитительный треск сухожилий и костей эхом разнесся по комнате. Когда Бенедикт поднялся со своего табурета, чтобы тоже размяться, Пенелопа подняла одну руку и поманила его пальцем.       — Иди сюда, Бенедикт. — Художник повиновался. Что еще он мог сделать? Он поднялся по ступеням помоста и стал возвышаться над Пенелопой, но в ее улыбке таилась тайна, которую он еще не разгадал. — Ну что, Бенедикт, — промурлыкала она, подойдя ближе и начав вытаскивать его белую рубашку из глубины черных брюк. — Какие у тебя большие руки.       Бенедикт втянул воздух, его внутренности свернулись и сжались так, что это было выше всякого удовольствия.       — Что бы лучше обнимать тебя, моя дорогая.       Она усмехнулась его ответу и продолжила работу, медленно, целенаправленно расстегивая пуговицы на его брюках.       — Бенедикт, какие у тебя большие глаза.       Бенедикт подтянул живот, когда брюки упали на пол, а Пенелопа закончила стягивать с него рубашку и отбросила ее в сторону.       — Что бы лучше тебя видеть, моя дорогая.       Пенелопа наконец подняла глаза на его лицо и одним ловким движением, которое приведет их судьбы в движение быстрее чем все предыдущие действия, сняла плащ. Он упал на пол, открыв ее обнаженное и ждущее тело.       — Боже, Боже, Бенедикт, какие у тебя большие зубы.       Он прислонился губами к ее уху, а его грубые руки обхватили ее талию, притягивая их тела друг к другу в горячем предвкушении.       — Что бы съесть тебя, моя дорогая.       И Бенедикт опустился на нее, и они оба упали на пол в порыве страсти и осознания того, что фантазия стала реальностью. Руки Бенедикта обхватили спину Пенелопы, притягивая ее к себе. Его член уютно устроился между ее ног, и он почувствовал, что она уже готова к нему, как будто она ждала его все это время. Бенедикту должно было хватить молчаливого разговора между ними, но он все равно спросил,       — Ты уверена? Пенелопа, назад дороги нет.       В ответ Пенелопа выгнула бедра и стала тереться о его бедра, знакомое трение и потребность усилились благодаря их обнаженным телам.       — Если меня будут лелеять так, как я никогда не смогла бы иначе, — сказала Пенелопа, скользнув пальцами по его волосам и подергав их за концы, отчего Бенедикт почувствовал, что она еще более желанна. — Я так счастлива, что это ты, Бенедикт. Думаю, кроме Элоизы, ты один из тех, кто видит меня такой, какая я есть, и даже больше.       Бенедикт захихикал, его грудь приятно прижалась к ее груди.       — Я приму комплимент, который ты мне предложила, Пенелопа. Но, пожалуйста, не упоминай о моей сестре или других родственниках, когда я пытаюсь овладеть тобой.       Она присоединилась к его смеху, и он был удивительно гармоничным, и Бенедикт почувствовал, что ни один женский смех не может так чудесно сочетаться с его собственным. Их смех перешел в поцелуи и стоны, и вскоре Бенедикт расположился у ее входа, и, не отрывая от нее глаз, медленно вошел в нее. Он остановился на мгновение, давая ей возможность привыкнуть, пока не вошел в нее до упора. Она медленно вдохнула, и он дал ей время, которое она должна была получить. Он знал, что первый раз для женщины нечасто бывает приятным, и, черт возьми, он постарается позаботиться о том, чтобы Пенелопе было как можно легче. Она сдвинула бедра, экспериментально выгибаясь навстречу ему, и он стиснул зубы и застонал, прижавшись к ее шее. Она начала двигаться, покачиваясь на нем, и это было чистейшее искусство, зависимостью, от которой он никогда не избавится, и он знал, что уже давно и прочно застрял, и не хочет чтобы какой-либо другой мужчина имел честь ощутить рай, который существовал между ее ног. Мужчины могли рисовать ее, видеть ее тело, рассказывать о ней, чтобы она была предметом восхищения всего мира. Но он не хотел, чтобы кто-то другой исследовал и наслаждался ею так же, как он. Он хотел, чтобы никто не знал и не любил ее так, как он.       И когда Бенедикт двигался в ней, проникал пальцами между ее ног, погружался в нее, целовал ее кожу, пробуя на вкус все, что было в ней, — запах розмарина и чернил, — он совершенно потерялся в лесу. Ведь Красная Шапочка заманила его, волка, на грань гибели. Она пленила его, и он больше не хотел пировать на ней от голода и злобы. Он хотел пожирать ее тело по ее приказу, доставлять ей удовольствие, которое она будет помнить до последнего вздоха, и позволять ей повелевать собой до тех пор, пока он будет находиться в ее присутствии. Если бы она попросила его подставить шею под топор дровосека, он сделал бы это, если бы это обеспечило ей счастье. Он был хищником, превратившимся в добычу, и он был совершенно счастлив от этого. Когда она достигла своего пика, и ее крики, громкие и дикие, повели его по пути, с которого он не мог свернуть, он искал свое освобождение. Его откровение было тихим и прекрасным, и, закончив в ней, зарылся лицом в ее кудри, позволяя слезам падать, молясь, чтобы она подумала, что это пот.       Он любил ее.       И сейчас она ему не поверит.