Глава 3.4: Написано очень давно
4 ноября 2024 г., 09:00
***
Вечером Бенедикта вызвали к леди Данбери. Якобы он хотел обсудить успехи Элоизы и младшей сестры его невестки, Эдвины Шарма, как молодых женщин под опекой леди Данбери и доложить об этом матери и брату. На самом деле он был вызван, чтобы обсудить переезд Пенелопы в дом вдовы и то, что это повлечет за собой. Бенедикт догадывался, что леди Данбери будет просить его быть более… сдержанным, когда дело дойдет до его бурного романа с Пенелопой. Его пригласили в гостиную, и впервые за время их долгого знакомства она выглядела измученной. Она распустила свой не слишком тугой узел волос, и они черными и седыми прядями ниспадали ей на плечи. Она потягивала портвейн из бокала, массируя виски тонкими пальцами. — А, мистер Бриджертон. Я вызвала вас сюда, чтобы сообщить о результатах маленькой битвы, которую я только что провела в нашей долгой войне с леди Фезерингтон. Бенедикт вздрогнул, поклонился и сел, как только она взмахнула рукой, поднимаясь. — Это было… — Бенедикт подыскал подходящее слово. — Менее плодотворным? Леди Данбери вздохнула и сделала глоток из стакана. — Это было очень плодотворно. Она хочет, чтобы юная мисс Фезерингтон переехала к концу недели, — Бенедикт начал вибрировать от волнения, но леди Данбери подняла руку. — Мистер Бриджертон, вы должны знать, что вам двоим будет не так-то просто улизнуть, пока она находится под моей опекой. Бенедикту хватило приличия принять смущенный вид. — Конечно, нет, леди Данбери. Женщина бросила на него недоверчивый взгляд. — Это значит, что ей придется реже бывать у Грэнвиллов. За ней будут следить больше. Если вы оба хотите продолжать свои творческие начинания, они должны быть более сдержанными. — Бенедикт кивнул, в голове у него уже закрутились шестеренки. — Но, — продолжала леди, наполняя свой бокал и с недоумением передавая его, когда он расплескался, самому Бенедикту. — Я не могу не радоваться, что мисс Фезерингтон будет жить отдельно от этой ужасной женщины. Если вы не женитесь на девушке до конца сезона, я приму ее у себя, потому что мне невыносима мысль о том, что она будет жить с этим старой кошелкой еще хоть минуту. Бенедикт едва не поперхнулся портвейном, закашлялся и невнятно пробормотал. — Она… неприятная. Но, конечно… — Вы не слышали, как она при мне отзывалась о собственной дочери, — прошипела леди Данбери. — Эта богом забытая женщина имела наглость рассмеяться, что она сочувствует мне, что я буду присматривать за ее незадачливой, непривлекательной дочерью. Она просто ждала, когда найдется достаточно отчаянный мужчина, чтобы заполучить ее, но она с радостью будет использовать Пенелопу под моей крышей, чтобы хотя бы продлить иллюзию хороших отношений. Гнев, грохочущий и опасный, начал бурлить и кипеть в желудке Бенедикта. Опасный, дикий жар поднимался вверх, заставляя его грудь болезненно сжиматься, а разум — туманиться. — Что… она? — Я говорю вам это, мистер Бриджертон, не для того, чтобы вы строили планы по убийству этой женщины, хотя она этого заслуживает. А для того, чтобы вы по-настоящему поняли, какая работа вам предстоит. Если вы хотите ухаживать за Пенелопой из тихой гавани, если хотите, вы должны действительно работать с нуля. Бенедикт стремительно встал, не забыв поклониться, когда он спешил оправдаться. — Леди Данбери, — сказал он, выпрямляясь и глядя сверху вниз на грозную женщину, которую ему посчастливилось назвать союзницей. — У меня есть абсолютное желание для этого.***
Бенедикт практически подпрыгивал от нетерпения, пока ждал окончания сеанса Пенелопы с художницей. Генри беззвучно смеялся, стиснув зубы, с трясущимися плечами, сгорбившись и держась за живот. — Ты просто одержим! — задыхался он, его лицо покраснело от ликования. Бенедикт даже не удостоил его ответом, он не собирался этого отрицать. Он просто смотрел на дверь, пытаясь усилием воли заставить время идти быстрее. Генри схватил Бенедикта за плечо и выпрямился, заставив Бенедикта посмотреть на него. Мужчина изучал друга, который был выше его ростом. Позу Бенедикта, его глаза, которые метнулись к двери и к маленькому букету тюльпанов в его руке. — Боже мой, — прошептал Генри, и Бенедикт не мог насмотреться на то, как лицо Генри стало невероятно мягким и нежным. — Воистину, ты влюблен в нее. — Я думал, что это очевидно, — пробормотал Бенедикт. — Боюсь, для всех, кроме нее. Как ты собираешься это исправить? Бенедикт слабо поднял тюльпаны в руках. — Это будет медленно, — Бенедикт снова нервно зашаркал ногами. — Ее ужасная мать сделала немало для неуверенности Пенелопы в себе. — Да, мы с Люси слышали об этом сегодня вечером, — согласился Генри, глубокомысленно нахмурившись. — Но, возможно, вдали от такого негативного влияния, она наконец-то начнет верить, что твоя привязанность — настоящая, а не мимолетное увлечение. — Я очень надеюсь на это, Генри, — признался Бенедикт. — О Генри, если она в конце концов отвергнет меня, я опасаюсь за свой рассудок. — Ты склонен к излишнему драматизму, как и большинство художников, так что, к сожалению, я в этом не сомневаюсь. Бенедикт бросил на него игривый взгляд, но прежде чем он успел открыть рот, дверь открылась, и из нее вышла женщина средних лет, сделав реверанс Бенедикту, а затем повернулась к Генри с довольной ухмылкой. — Ваша рекомендация была превосходной, Генри, она идеально подошла для моего воссоздания Вирсавии. Я должная запланировать еще один сеанс с ней! — Спасибо, Делайла, давайте обсудим расписание и оплату за выпивкой с Люси. Если вы пройдете со мной… — С этими словами Генри выпроводил женщину в коридор, а Бенедикт без лишних слов бросился в студию, быстро закрыв за собой дверь и заперев ее. — О! Бенедикт! Взгляд Бенедикта наконец упал на Пенелопу, все еще стоявшую на платформе, и сердце его заколотилось. Она была полностью обнажена, ее волосы сохранили свои естественные локоны, свободно спадающие по спине и обрамляющие лицо. Она сидела на табурете, и темно-синяя атласная простыня рябила у ее ног, напоминая воду. Бенедикт уже много раз видел ее обнаженной — под ним, на нем, застигнутую муками страсти. Но если смотреть на нее с головы до ног, то в том, что она уже стояла перед ним, было что-то более открытое и незащищенное, чем в том, что он сорвал с нее одежду в разгар их свидания. — Ты потрясающая, — вздохнул он, и она быстро перевела дыхание. — Бенедикт… — Я принес тебе цветы, — поспешно продолжил Бенедикт, шагнув вперед и остановился на самой нижней ступеньке, протягивая ей красные тюльпаны, которые он сорвал в саду своей матери. Она наклонила голову и неуверенно протянула руку, осторожно взяв маленький букет, и поднесла его к носу, глубоко вдыхая. Бенедикт мог бы поклясться, что это его собственное кровоточащее, бьющееся сердце, которое она так нежно держала в руках. — О, Бенедикт, — вздохнула она, ее глаза сияли. — Я никогда раньше не получала цветов. Бенедикт медленно поднялся по лестнице, на ходу снимая сапоги, и, как и много раз до этого, он опустился перед ней на колени. Он обхватил руками ее бедра, зарылся лицом в ее мягкий живот. Но в его движениях было что-то более неуверенное, более пугающе осторожное. Пенелопа на мгновение вспомнила танцора, готовящегося поднять партнера в воздух. — Пенелопа, я не могу передать словами, как я рад, что ты получишь еще один шанс на свободу, пока живешь у леди Данбери, что я смогу продолжать видеть тебя. Эгоистично, я жажду всего твоего внимания и времени, и меня больше не устраивают только встречи с тобой в ночное время. Ты возбуждаешь мое тело, мой разум, и я буду достаточно смелым или глупым, чтобы сказать об этом от всей души. Мужчина начал покрывать поцелуями ее торс, начав с живота, а затем он стал внимательно целовать и ласкать каждую грудь. Он прижался горячим открытым ртом к ее ключице и перешел к впадинке на шее. Она зарылась одной рукой в его волосы, а другой — в широкое плечо, крепче прижимаясь к нему, даже когда она все еще держала тюльпаны, которые он ей подарил. — Бенедикт… Я хочу верить тебе, Бенедикт. Но я одна из многих твоих любовниц. Одна из многих, есть намного красивее чем я. И есть женщины, которые являются более приемлемыми женами… — Почему ты продолжаешь так унижать себя? Неужели ты не видишь, что пренебрегаешь моими чувствами? — Пенелопа потрясенно молчала, когда Бенедикт отстранился, его пальцы остановились на ее бедрах, отчаянные и ищущие. — Пенелопа, я был честен с тобой. Ты, как никто другой, кроме моей семьи, знаешь, что я не люблю конфликтов, что я стараюсь быть правдивым. И Пенелопа, ты должна мне поверить, когда я говорю, что обожаю тебя, восхищаюсь тобой, вожделею тебя, как мужчина на грани, и, как ни противоречиво, испытываю чувство глубочайшего спокойствия, когда нахожусь в твоем присутствии. Короче говоря, — Бенедикт наклонился вперед, пока они не оказались нос к носу, прислонившись лбами друг к другу для поддержки. — Я люблю тебя. Бенедикт был вознагражден, когда ее глаза цвета весны встретились с его глазами, и, может быть, он увидел в них тоску. — О Бенедикт, я не могу дать название тому, что чувствую, ибо оно слишком широко и глубоко врезано в мое сердце. Все, что я знаю, — это то, что я никогда не смогу причинить тебе боль, никогда не захочу этого и… я верю тебе. Она осторожно поцеловала его, и он раздвинул губы, углубляя поцелуй. Она протянула руку между ними, чтобы вытянуть его рубашку с брюк, а затем начала расстегивать пуговицы. Бенедикт помог ей, снял рубашку, затем брюки. Когда он снял последнюю одежду, Пенелопа откинулась на пол, аккуратно поставив тюльпаны на табурет, а Бенедикт устроился между ее ног. Опустив рот, он провел языком по ее щели и слегка поиграл с клитором. Пенелопа задохнулась и провела пальцем по его волосам, когда он закинул ее ноги себе на плечи, чтобы обеспечить лучший доступ. Бенедикт сосредоточился только на ее удовольствии, понимая, что он ценит ее по тому, как наслаждается ее телом. Он продолжил смачивать ее сердцевину, помогая ей чувствовать, что она становится все горячее и горячее. В последний раз он поцеловал ее клитор, а затем провел поцелуями по бедрам, животу и взял в рот сосок, чтобы пососать его, после чего оказался над ней, а его пульсирующий член расположился у ее входа. — Я люблю тебя, — повторил он, задыхаясь и испытывая радость от того, что с его груди сняли тяжелое бремя, которое казалось ему тайной. — И Пенелопа, я буду ждать тебя, пока ты не будешь готова. Но клянусь, я буду тратить каждый божий миг, как при свете дня, так и в тени ночи, чтобы доказать, что мои чувства постоянны. — Бенедикт, я уже устала плакать, хотя это слезы счастья, — рассмеялась Пенелопа, ее глаза блестели от непролитых слез. — Но я обещаю дать тебе этот шанс. Он впился в ее губы обжигающим поцелуем, он толкался в нее, и их рты быстро перехватывали стоны наслаждения друг друга. Бенедикт навалился на нее всем весом, запустив руки ей под попу и притянув ее к себе, а его таз задевал ее чувствительный клитор, когда он входил в нее. Он входил и выходил, все глубже и глубже, она была такой тугой и влажной, что Бенедикт едва мог выдержать все эти ощущения. Переполнявшие его чувства, тихое чувство принятия, желание, чтобы она была в его жизни каждый день, и огромное сексуальное удовольствие от того, что ее тело обхватывает его, словно он был создан для этого, — все это было слишком. Он почувствовал, как кончает, прижимаясь к ней, и она достигла пика вместе с ним. Он продолжал медленно, лениво двигаться, а затем опустился на пол и притянул ее к себе. Некоторое время они лежали в приятной тишине, дыхание их выровнялось, они не хотели покидать это место, ставшее для них обоих безопасным убежищем. Бенедикт стал рассеянно перебирать кончики ее волос, накручивая локон на указательный палец. — К концу этой недели все начнется сначала, — с трепетом вздохнула Пенелопа, повернувшись к нему с воодушевлением. — Я же говорила тебе, Бенедикт, что скоро мы полетим! — Бенедикт прижался к ее носу, широко улыбнувшись, продемонстрировав ямочки и «гусиные лапки» в уголках голубых глаз. У Пенелопы от этого зрелища просто захватывало дух. Она протянула руку и проследила линии в уголках его глаз. — Хотела бы я нарисовать твое лицо, — призналась она. — Я хочу сохранить этот момент навсегда. — Напиши его для меня, — прошептал Бенедикт, его дыхание согревало ее губы. — И если я преуспею в своих попытках ухаживать за тобой, ты покажешь его мне. — Я принимаю твой вызов, — она крепко поцеловала его, прежде чем продолжить. — И я искренне надеюсь, что ты добьешься успеха. — Лучше бы так и было, потому что, полагаю, Элоиза снесет мне голову, если я не сделаю тебя официально ее сестрой! — Мы не можем этого допустить! Я не думаю, что хочу быть соучастницей убийства, ведь Элоиза заставит меня помочь похоронить твое тело. Это было бы очень печально. — На моем надгробии будет написано: «Здесь покоится Бенедикт Бриджертон, самый привлекательный из всех братьев Бриджертонов, неудачливый в любви, обреченный на смерть Пенелопой Фезерингтон!» — Ты будешь преследовать меня после смерти? — Каждый день и каждую ночь! Они смеялись, и это было так невероятно свободно, как никогда раньше. Бенедикт и Пенелопа не могли поверить, что с нетерпением ждут брачного танца, который для светского общества был ухаживанием, но это было новое приключение, в которое они отправятся вместе.
