Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      Пенелопа сияла, когда она устроилась в своих новых комнатах в экстравагантном доме леди Данбери. Никогда прежде она не чувствовала себя так легко и абсолютно свободно. Ее сестра вышла замуж, мать уехала из города, а теперь она была под присмотром леди Данбери, и всего в нескольких шагах от Эдвины Шарма и ее дорогой матери, леди Мэри Шарма. Это была настоящая мечта! А еще лучше, что сегодня Бенедикт пришел к ней, как мужчина, официально ухаживающий за женщиной. Она не могла в это поверить, но красный тюльпан, который Пенелопа нежно прижала к странице с ее любимой сценой из шекспировской комедии «Много шума из ничего» , напоминал о признании Бенедикта. Она старалась следовать совету Генри и верить человеку, когда он пытается честно признаться в своих чувствах. Казалось, чем больше дней Пенелопа проводила под гнетом матери, тем больше она позволяла себе надеяться. С восторженным визгом Пенелопа закончила разглаживать новое платье, которое она купила сама, — светло-голубое с нежными рукавами. Цвет напомнил ей о глазах Бенедикта. Это очень успокаивало ее: она чувствовала, что маленькая частичка его была с ней, обнимая ее, пока она шла по своим делам. Пенелопа вышла из своей комнаты и встретила на лестнице Эдвину, как всегда, красивую, в кораллово-розовом платье. Эдвина улыбнулась Пенелопе, и она не могла не ответить ей взаимностью, с готовностью протянув Эдвине руку.       — Ты будешь сопровождать меня во время визита Бенедикта? — с нетерпением спросила Пенелопа, когда они спускались по лестнице.       Эдвина хихикнула.       — Уже на ты?       — О боже, я все время совершаю это особое faux pas, не так ли? — ответила Пенелопа, но ее широкая ухмылка не сходила с лица. — Я должна быть осторожнее!       — Ты здесь среди друзей, Пенелопа, — сказала Эдвина, ненадолго положив щеку на плечо старшей девушки. — Я думаю, это вполне нормально.       — Я всегда знала, что ты мне нравишься, Эдвина!       Они продолжали хихикать и разговаривать всю дорогу до гостиной, где их ждала леди Данбери. Там уже сидел Бенедикт Бриджертон со свежим букетом гортензий в руках. Он вскочил и поспешно поклонился, заставив Эдвину и Пенелопу сдержать очередную порцию безжалостного хихиканья, когда они делали реверанс.       — Я посижу с леди Данбери, дорогая Пен, пока ты беседуешь с мистером Бриджертоном, — сказала Эдвина и присоединилась к вдове и подносу с чаем, поставленному перед ними. Пенелопа повернулась лицом к Бенедикту, и он неуверенно, даже робко, преподнес ей синий и фиолетовый букет. Пенелопа взяла их и нежно зарылась носом в лепестки, глубоко вдыхая, а затем издала довольный вздох.       — Из сада вашей матери?       — Да, надеюсь, вы не возражаете. Но мне всегда нравилось, когда отец собирал для моей матери цветы из сада, который он для нее создал.       Пенелопа смело встретила его взгляд, и снова в воздухе зазвенели весна и лето, а между ними возникло восхитительное напряжение. Бенедикт указал на плюшевый красный диван у незажженного камина, вдали от посторонних глаз, но все еще на виду у леди Данбери и Эдвины.       — После вас, моя леди.       Пенелопа и Бенедикт провели одни из самых приятных послеобеденных часов, которые она пережила за всю свою жизнь. Они обсудили недавнюю выставку, на которую ходил Бенедикт, обсудили достоинства и различные стили представленных там новых художников. Портреты, к сожалению, были весьма популярны, поскольку приносили прибыль. Но классические сцены все еще оставались популярными. Он с тоской говорил о том, что когда-нибудь приведет ее на одну из них, а она ответила, что надеется, что это будет одна из его собственных. Он покраснел и быстро спросил, что она сейчас читает.       — Недавно я закончила перечитывать «Гордость и предубеждение» , и мне очень хочется заполучить в руки экземпляр «Эммы» », — задумчиво прокомментировала Пенелопа.       — Ах, да. Должен признаться, меня заставили прочитать «Гордость и предубеждение» , потому что Элоиза не переставала рассказывать мне о ней. Она настаивала, что это точное отображение давления общества на женщин, и единственное, что можно было бы улучшить, — это объяснить истинную трагедию брака Лидии и заставить Элизабет полностью презирать мистера Дарси.       Они оба обменялись знающим взглядом.       — Признаюсь, миссис Беннет слишком напоминает мне мою собственную мать, хотя, должна сказать, мама, по крайней мере, гораздо умнее, — размышляла Пенелопа, покачивая головой. — Но перед следующим походом в книжный магазин я перечитала свою любимую пьесу Шекспира.       — О? — Бенедикт прислонился дивану, его охватило любопытство. — И какую же пьесу?       Щеки Пенелопы слегка покраснели, и Бенедикту пришлось побороть желание поцеловать их. Это было единственное разочарование, связанное с публичным ухаживанием: он не мог обращаться с Пенелопой так непринужденно, как привык. Но он решил, что готов пройти через этот танец.       — Ну конечно же, та, что носит твое имя, — Пенелопа заправляет за ухо прядку, и Бенедикт испытывает искушение поймать ее и накрутить на палец.       — Я ничего на свете не люблю так сильно, как тебя, — прошептал он, прислонившись к ней, чтобы она могла его услышать, но борясь с желанием не нарушить правила приличия. Он завис прямо над ее головой, и глаза Пенелопы расширились, а губы так мило разошлись, что Бенедикту пришлось удержаться, чтобы не накрыть ее рот своим. — Разве это не странно?       — Откуда ты знаешь, что это моя любимая сцена во всей пьесе? — Пенелопа задыхалась, ее руки были крепко сцеплены, чтобы не потянуться вперед и не схватить Бенедикта. Он удивленно вскинул брови.       — Честно говоря, я не знал, — мягко ответил он. — Но она и моя тоже.       — Ах, тогда ты должен знать любимую сцену Элоизы и мою вторую любимую сцену, — Пенелопа сжала кулак над сердцем и драматично произнесла: — О Боже, если бы я была мужчиной! Я бы съела его сердце на рынке!       Бенедикт в шутку закатил глаза, а Пенелопа обрадовалась, что теперь она знает, когда он говорит серьезно, а когда шутит. Было радостно обнаружить, что она так близко знает его и его выражения.       — Элоиза была бы устрашающим мужчиной, я думаю, она могла бы соперничать с Энтони в темпераменте и остроумии!       — Большинство женщин могли бы, — возразила Пенелопа, страдальчески вздернув брови. — Только подумай, что произойдет, если Гиацинт позволят занять место в парламенте!       Бенедикт вздрогнул.       — Не говори таких вещей. Гиацинт с радостью подожгла бы весь мир! Нет. Вот если бы это были ты и дорогая Франческа, или Дафна, тогда я мог бы спать спокойно!       Они продолжали дружески беседовать, и оба пришли к молчаливому выводу, что у них все в порядке. Более чем в порядке. Их отношениям больше не нужно было бороться и прятаться в темноте ночи. Они росли и расцветали под лучами солнца, ярко освещенные для всех. Перед уходом Бенедикта, встав поклонился и прислонился к Пенелопе, чтобы прошептать ей на ухо:       — Проверь свой букет. — Он выпрямился и сверкнул своей блестящей улыбкой, на которую она не могла не ответить, прежде чем уйти.       Пенелопа едва сдерживала нервы, когда она, оправдываясь, быстро унесла цветы в свою комнату. Закрыв за собой дверь, она осторожно порылась в лепестках и извлекла аккуратно сложенный лист пергамента. Она быстро сломала сургучную печать, открыла письмо и с нетерпением прочитала его содержание.

«Дорогая Нель,

Могу ли я называть тебя «Нель»? Кажется, у каждого есть прозвище для тебя, но не у меня, не имея возможности называть тебя по имени. Мне кажется неправильным называть тебя «Пен», когда так тебя называют мои брат и сестра. Если «Нель» тебе не подходит, тогда я постараюсь придумать что-нибудь, что доставит тебе удовольствие.

У меня есть для тебя сюрприз, подарок, если хочешь. Женевьев сообщила мне, что завтра вечером, во время бала Кауперов, ты должна доставить брошюру в типографию. Я не буду присутствовать на балу, поскольку мы должны быть осторожны. Леди Данбери ясно дала понять, что мы должны быть гораздо осторожнее. Однако я буду ждать тебя в наемной карете у входа для слуг. Как только мы доставим черновик, я покажу тебе твой подарок.

Со всей моей любовью и обожанием,

Бенедикт.»

      Пенелопа прижала письмо к груди, глядя в потолок и глубоко дыша. Сердце ее трепетало, а в голове шумело от блаженства, и она была слишком возбуждена, чтобы мыслить здраво. Да, это было прекрасное начало их ухаживания.