Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      В течение следующих нескольких недель Бенедикт навещал Пенелопу так часто, как это было уместно, а может быть, даже чаще, чем это было принято для леди Данбери. Узнав от родных о том, как леди Данбери сделала Пенелопу популярной среди джентльменов на балу у Кауперов, он не пропускал ни одного бала после этого. Он всегда первым оказывался рядом с Пенелопой по любому поводу, монополизировал вальс и кадриль на ее танцевальной карте, а также все повороты в зале, которые ему удавалось вежливо обойти. Леди Данбери в раздражении качала головой, но Бенедикт мог поклясться, что она ухмылялась за его спиной всякий раз, когда он уводил Пенелопу.       Прокрасться в художественную студию или даже проводить Пенелопу к Грэнвиллам или в типографию было труднее, чем раньше. Но то, что Элоиза была на их стороне, было благом, ведь ей доставляло огромное удовольствие придумывать все более разнообразные и изощренные отвлекающие маневры, чтобы помочь им улизнуть. Однако у Элоизы были свои условия.       — Как только вы поженитесь, я ожидаю, что вы позволите мне навещать вас каждое лето и во время праздников. Ты не можешь монополизировать Пен! — Бенедикт потакал ей, обещая все визиты, которые она пожелает, лишь бы она оставила из наедине в их медовый месяц. — Ты еще не помолвлен, брат, — напомнила она ему, погрозив пальцем, когда он мягко покачивался рядом с ней, и ночь окутала их. — Сделай это поскорее! Пенелопа начинает привлекать внимание. Я слышала, что на днях ее навестил лорд Чон.       — Лорд Чон — ничтожество, — насмехался в ответ Бенедикт.       — Ты это знаешь, я это знаю, даже Пенелопа это знает. Но это не значит, что ты не должен спешить, брат!       Бенедикт понял, что она права, и начал строить планы. Он хотел, чтобы его предложение было личным и значимым. Хотя и Дафна, и Энтони были отчаянно влюблены в своих супругов, обстоятельства их брака не были идеальными. Он не хотел этого для Пенелопы, хотя знал, что все еще на грани скандала из-за их неуместной интрижки. Он уже скомпрометировал ее, и хотя теперь он был гораздо осторожнее, используя презервативы (его мать и церковь содрогнулись бы если бы узнали), он знал, что Пенелопе просто повезло, что она не забеременела в те разы, когда они были так поглощены страстью, что просто забыли об этом.       Именно об этом размышлял Бенедикт, пока он экспериментально рисовал пальцами на чистом холсте, используя светлые краски, которые он смешивал с ореховым маслом. Картина была абстрактной, похожей на ту, что он написал, когда был под действием чая, который Колин передал ему из своих прошлогодних путешествий. Он хотел попробовать изобразить этот стиль в трезвом уме, чтобы посмотреть, будет ли он таким же завораживающим, как тогда, когда его сознание было подернуто дымкой головокружения и повышенных эмоций. Он пытался изобразить море цветов, пока Пенелопа лихорадочно писала за своим столом. Только когда Бенедикт не услышал бешеного царапанья пера, он обернулся и увидел, что Пенелопа смотрит на него. Он ободряюще улыбнулся ей.       — Почему ты не подашь повторное заявление в Королевскую академию? — спросила она. Из всего, чего он ожидал, это было не то.       — Что?       Она встала и подошла к нему. Ее босые ноги ступали по полу, а сиреневые юбки струились по полу.       — Отправь то, что ты рисовал в последнее время.       Бенедикт заколебался, отвернулся к своей картине и рассеянно добавил мазок красного цвета в малиновое озеро.       — Я не хочу, чтобы меня приняли обратно только потому, что я Бриджертон, брат виконта, сделавшего крупное пожертвование. Это всегда будет оставаться на задворках моего сознания.       — Тогда не будь Бриджертоном! — Бенедикт так быстро поднял голову, чтобы посмотреть на нее, что у него на мгновение закружилась голова.       — Что? — Пенелопа пожала плечами, как будто это было очевидно.       — Не надо быть Бриджертоном! Подай заявление под псевдонимом. Так ты будешь знать, что они обращают внимание только на твой талант, а не на глубину твоих карманов.       Бенедикт не мог поверить, что он не подумал об этом раньше. У него голова шла кругом от одной только возможности — быть принятым только на основании своего таланта, знать, что он действительно достоин того, заниматься искусством. Но как только это легкомыслие нахлынуло на него, его охватил сокрушительный, темный страх. Он дал о себе знать, заставив его грудь потяжелеть, а дыхание стать коротким.       — Что, если мне откажут? — пробормотал он, боясь снова взглянуть в глаза Пенелопе.       — О, это просто смешно! — Пенелопа подняла пальцами его подбородок и заставила посмотреть на нее. Она была сильнее, чем казалась, глаза ее были свирепыми, плечи поникли. — Бенедикт, они примут тебя. А даже если и нет, есть другие школы! Ты можешь идти куда угодно, учиться где угодно, но твое искусство стоит того, чтобы им заниматься! Ты не можешь сдаться только потому, что кучка придурков, которые даже не принимают женщин, хотя среди их основателей есть несколько женщин, говорит, что ты этого не стоишь.       Бенедикт почувствовал, как у него отвисла челюсть.       — Пенелопа, ты только что назвала основателей Королевской академии кучкой придурков?       Она ухмыльнулась.       — Да, назвала. Так ты будешь поступать или нет? — Бенедикт схватил ее за бедра, притягивая к себе, и она вскрикнула. Красные, желтые, синие и зеленые пятна запятнали ее прекрасное платье, и она слабо извивалась в его объятиях. — Бенедикт!       — Ты потрясающая, — его дыхание коснулось ее губ, и они начали целоваться, его руки лежали на ее лице и в волосах, притягивая ее к себе. Она сорвала с него фартук, избавив его от жилета и рубашки, и брюки упали на пол. Бенедикт очень поспешно вспомнил о тканевом презервативе в ящике своего приставного столика, и они оказались на полу, быстро покрываясь краской и целуясь в перерывах между эйфорическим смехом. — Я же говорил, что нарисую тебя, Нель!       — О, заткнись, ты неисправим!       Бенедикт вернулся в дом на Гросвенор-сквер в ликующей дымке. Его одежда была взъерошена, засохшая краска все еще пачкала пальцы, волосы, правую скулу и некоторые части тела, которые он пытался скрыть одеждой. Он все еще лежал бы в объятиях Пенелопы в их студии, если бы в тот вечер они оба не были обязаны присоединиться к своим домочадцам за ужином. Бенедикт переступал с ноги на ногу, пытаясь решить, есть ли у него время попросить кого-нибудь из слуг подготовить ему ванну перед ужином или просто принести таз с теплой водой, чтобы отмыть губкой видимые участки, когда он услышал восторженный возглас,       — Брат!       Бенедикт замер, его кровь превратилась в лед, и, обернувшись, он увидел перед собой не кого иного, как запыхавшегося, сияющего Колина Бриджертона.