Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      Бенедикт всегда был заботливым. Энтони и Бенедикт родились так близко друг к другу, что всегда были ровесниками, в первую очередь друзьями, а во вторую — братьями. Но Колин появился на свет через пять лет после Бенедикта, и он вспомнил, да так отчетливо, что у него заныло в груди, как это — держать младшего брата на руках. Удивление, охватившее его, когда мать и отец сказали Энтони и ему, что их работа — заботиться о крошечном ребенке, захватило его, сформировало и полностью изменило его.       Все последующие братья и сестры были еще одним напоминанием о том первом обещании, привязкой, прочно зацепившейся за его сердце и приковавшей его к их миру. Это не было плохо. Большую часть времени он был радостным, полным веселья и смеха. Но иногда эти семь крючков в его сердце разрывали его плоть, причиняя боль и шрамы так, как он и представить себе не мог.       Он вспомнил, как родилась Дафна, первая дочь в семье Бриджертонов. Ему было шесть лет, Энтони — восемь, а Колину только что исполнился год. Но она была просто зрелищем: спала на руках у Энтони и Бенедикта. Энтони и Бенедикт были ее защитниками, ее первой защитой от мира. Если Дафна была ближе всех к Колину, у них разница в возрасте едва ли составляла год, и поэтому они были партнерами по играм и шалостям, то Энтони и Бенедикту было поручено быть теми, кто целовал ее исцарапанные коленки, держал ее за ручки, когда она училась ходить, и обнимал ее, когда она пробиралась в их постель, испугавшись весенней грозы.       Элоиза, Франческа и Грегори поступали аналогичным образом. Но все изменилось для Бенедикта в день смерти их отца. В тот день Энтони перестал быть его старшим братом. Восемнадцатилетний юноша внезапно оказался в роли виконта Бриджертона, когда его мать рыдала над безжизненным телом их отца. Энтони едва успел завести детей в дом, как его оттащили в сторону люди, рассказывавшие Энтони обо всех решениях, которые он теперь должен принять. Энтони достаточно было бросить один умоляющий взгляд на шестнадцатилетнего Бенедикта, чтобы тот понял свою новую роль в жизни.       Бенедикт повел братьев и сестер за собой, подхватив на руки растерянную Франческу и рыдающего Грегори. Оба они не понимали, что произошло, но Грегори чувствовал ощутимое напряжение, витавшее в воздухе, и это его расстраивало. Он позвал за собой Колина, Дафну и Элоизу и быстро усадил их в игровой комнате, которую по-прежнему использовали все дети, кроме Энтона и Бенедикта. Он сидел там вместе с ними, пока день сменялся ночью, совершенно напуганный и не знающий, что сказать. Горе было на задворках его сознания, но у него не было на него времени. Он знал, что ему придется утешать родных, что он и сделал, когда Энтони наконец пришел, чтобы официально рассказать им о случившемся.       Бенедикт нес на себе этот эмоциональный груз. Пока Энтони был виконтом, Бенедикт взял на себя роль старшего брата и матери. Энтони как виконт играл новую роль отца, хотя и отстраненно, на расстоянии вытянутой руки, не зная, как занять место их отца. Дафна изо всех сил старалась помочь Бенедикту, предложив младшим брату и сестрам утешение, когда она могла. Бенедикту было тяжело видеть, как она взваливает на свои плечи бремя, которое не должна нести ни одна старшая сестра в возрасте всего лишь десяти лет. Но их мать едва справлялась со своими обязанностями, а после бурных родов Гиацинт, когда крики матери эхом отражались от стен огромного дома, страх и тяжесть только усилились. В обязанности Бенедикта входило следить за состоянием старшего брата, пытаться уговорить мать есть, успокаивать Гиацинт, пока она суетилась, позаботиться о том, чтобы Грегори был одет, и следить за тем, чтобы Колин, Дафна и Элоиза хорошо вели себя перед своими гувернантками.       Бенедикт вспомнил осень, когда ему исполнилось восемнадцать и его мать наконец перестала носить черные траурные платья. Она стала больше походить на себя прежнюю, ее глаза стали менее впалыми, но все еще оставались затравленными. Колин подошел к нему, изо всех сил стараясь казаться высоким и уверенным в себе.       — Брат, — Колин, которому было всего тринадцать, выпятил грудь и положил свои растущие руки на плечо Бенедикта, который теперь был настолько высок, что его голова достигала бицепса Бенедикта. — Теперь я буду помогать нашей семье и поступлю в университет. — Колин улыбнулся, не понимая, на что он готов пойти, не осознавая всей серьезности происходящего. Но его улыбка была такой широкой, такой уверенной, что Бенедикт не выдержал и рассказал Колину о реальном положении дел за последние два года.       Все повторялось заново. Бенедикт чувствовал эмоциональную тяжесть за обеденным столом, напряжение, которого не замечал только Колин. Его улыбка, как всегда, была широкой и уверенной, словно не могло быть ничего плохого, если он так считал. Бенедикт все еще видел того мальчика тринадцати лет, который пытался снять с плеч брата груз, который он не очень понимал. Колин не был неинтеллигентным, но, несмотря на все свои путешествия, он не был мирским, чтобы по-настоящему понять эмоциональное бремя и то, как люди меняются и растут. Он чувствовал, что Колин подсознательно знает об этом, пытаясь найти что-то или кого-то, кто станет катализатором для него, чтобы он наконец вырос как личность. В глубине души Бенедикт подумал, что в другое время или в другом месте этим человеком могла бы быть Пенелопа.       Но сейчас было не то время и не то место. Хотя Вайолет была счастлива, что ее третий сын вернулся домой, даже она не знала, как затронуть тему ухаживаний Бенедикта за Пенелопой. Бенедикт знал, что, по крайней мере, Вайолет и Энтони всегда считали, что Колин однажды наконец увидит любовь Пенелопы к нему и вернет ее расположение. Однако Колин ждал слишком долго, и, как ни печально, наивный мужчина даже не подозревал об этом. Бенедикту было страшно. Он боялся, что ему придется взвалить на себя еще один эмоциональный груз. Он отчаянно боялся, что Энтони или его мать попросят его отойти в сторону ради младшего. Спасти Колина и его счастье, даже если это будет означать причинение вреда самому себе.       Ведь именно так он всегда был сделан. Избегать конфликтов. Быть опекуном. Регулировать эмоциональное состояние домочадцев. Но в этом случае Бенедикту пришлось бы сильно разочаровать их. Как раз в тот момент, когда Бенедикт, тяжело вздохнув, смотрел на недоеденную рыбу с картофелем, он услышал рядом с собой голос Элоизы.       — Колин, — промурлыкала она, грубо чмокнув губами, когда проглотила кусок хлеба, и прервала брата на полуслове, когда он задумчиво рассказывал про кого-то из отдаленных уголков Прусской империи. — Это все хорошо, но ты ни разу не спросил нас, как поживают твои братья и сестры в этом сезоне.       Широким жестом руки она указала на себя, Франческу и Бенедикта. Колин моргнул.       — О, прости, Эл, я увлекся своей историей! Если честно, я не ожидал, что произойдет много нового. Но ведь это первый сезон Фрэн! — Он тепло улыбнулся Франческе, и Бенедикт вспомнил, что легкомыслие Колина никогда не было злым умыслом. Это сделало следующий шаг гораздо более трудным. Вайолет вмешалась, прежде чем Элоиза смогла продолжить.       — Да, за Франческой ухаживает граф Килмартин, мистер Джон Стерлинг, — Вайолет с удовольствием посмотрела на свою третью дочь, которая покраснела под ее взглядом. — Он был очень добр!       Бенедикт пытался набраться смелости, чтобы заговорить дальше, то и дело сглатывая, чтобы избавиться от сухости, внезапно овладевшей его горлом. Кейт, казалось, поняла его затруднения: она бросила на него сочувственный взгляд и положила руку на руку мужа, сидящего во главе стола. Бенедикт поспешно сделал глоток вина, борясь с укоренившимся в нем инстинктом никогда не начинать конфликт. Он гордился тем, что ухаживает за Пенелопой, она принадлежала ему, он любил ее и не собирался давать Колину возможность отнять у него это, если тот того пожелает. Ему было позволено иметь то, что принадлежало только ему. Он мог иметь кого-то, кто не взваливал на него эмоциональный груз, а разделял его с ним. Хотя он никогда бы не осудил своих братьев и сестер, за которых он с радостью умер бы, за то, что им досталась роль хранителей домашнего очага, он хотел чего-то для себя. Кого-то для себя. Вот почему Энтони удивился, когда тот помог ему заговорить.       — Да, и Бенедикт начал прекрасные ухаживания, я думаю, он планирует, что они приведут к браку. Верно, брат? — Энтони бросил на него многозначительный взгляд, передавая мяч в его руки.       Колин повернулся лицом к Бенедикту, его улыбка по-прежнему сияла.       — Поздравляю, брат! Какая женщина вскружила тебе голову, чтобы убедить тебя изменить свой безрассудный образ жизни?       Бенедикт сцепил руки на коленях и расправил плечи. По привычке он взглянул на мать, но, к его облегчению и удивлению, она ободряюще кивнула.       — Мисс Пенелопа Фезерингтон. — Наступила тишина, которая усугублялась тем, что улыбка, нарисованная на лице Колина, не сходила с лица. Она застыла, но в ней больше не было искренней радости. Она была фальшивой и механической, отчего у Бенедикта заскрипели зубы. Глаза Колина метались по комнате, словно ожидая, что кто-то выскочит и рассмеется, сказав, что это розыгрыш. Бенедикт решил, что лучше всего будет продолжать. — У нас завязалась дружба, — быстро сказал Бенедикт, оставив всякое притворство беззаботности и приняв серьезный вид. — Она невероятно умна, добра и, на мой взгляд, очень красива. В душе она художник, и за время многих светских мероприятий я узнал ее получше. Я знаю, это может показаться неожиданным, и она такой же близкий друг для тебя, как и для Элоизы, — Бенедикт не мог не сделать акцент на слове «друг». — Но она мне очень нравится, и я верю, что я нравлюсь ей.       Странная улыбка, прилипшая к лицу Колина, наконец-то сползла, сменившись растерянным хмурым взглядом. Колин нахмурил брови, словно он пытался осмыслить только что услышанное.       — Я… я думаю, это довольно неожиданно. Как… То есть, Бенедикт, ты же раньше ее не замечал! И, конечно, она бы мне рассказала… Она привыкла рассказывать мне все. —       Бенедикт поморщился.       — Признаюсь, я подошел к ней вначале, чтобы извиниться за то, что ты сказал в прошлом сезоне, но она строго сказала мне, что не хочет, чтобы к ней обращались из жалости. Она притянула меня, Колин, я не могу этого объяснить. Но она… ну, — Бенедикт не смог удержаться от мягкой улыбки, которая появилась на его лице, когда он вспомнил о двух первых реальных встречах с Пенелопой. Первая — на художественной выставке, где она сердито отчитала его за жалость к ней, и вторая — у Гренвиллов где она стояла во всем своем великолепии богини весны и требовала, чтобы он подождал, пока она переоденется, чтобы услышать ее историю. — Колин, она сияет. Думаю, с того момента, как она постояла за себя и сказала мне, что не стоит ее жалеть, я зауважал ее. И это переросло в любовь.       За столом снова стало тихо, не звенели столовые приборы, никто не переминался с ноги на ногу, и даже казалось, что все Бриджертоны затаили дыхание. Хотя все члены семьи знали, что Бенедикт невероятно любит Пенелопу, только Элоиза понимала всю глубину чувств Бенедикта. Именно в этот момент стало кристально ясно, что Бенедикт влюблен.       Колин резко встал, не в силах смотреть на нежное выражение лица Бенедикта.       — Мне… мне очень жаль. Думаю, я… я собираюсь пойти отдохнуть. — Колин поспешно вышел из комнаты, а Бенедикт расслабился в кресле, положив голову на руки. Элоиза утешающе положила руку на руку брата, но тут подоспела его мать и наклонилась, чтобы обнять сына.       — Мама, пожалуйста, — прошептал он, и его самоуверенность разбилась вдребезги в ее объятиях. — Не заставляй меня отказываться от нее, пожалуйста.       Вайолет прижала его к себе еще крепче, на глаза навернулись слезы, когда она услышала, как разбито звучит голос ее сына.       — Никогда, — сказала она, поцеловав его в висок и прижав к себе еще крепче. — Мальчик мой, я всегда так много от тебя требовала. Нет, Бенедикт, Пенелопа твоя.       Она отстранилась от него, зажав лицо Бенедикта между ладонями. Энтони встал, когда Кейт вывела Грегори и Гиацинт из комнаты — для них эта сцена была слишком тяжела. Энтони переместился за спину матери, так что он оказался в поле зрения брата, и его карие глаза встретились с голубыми глазами Бенедикта.       — Бенедикт, — сказал Энтони. — Мне очень жаль, что ты даже подумал, что мы попросим тебя отказаться от мисс Фезерингтон ради Колина. По твоим глазам было видно, что ты ожидал именно этого. Я никогда не понимал, как много мы на тебя взвалили. Как много ты отдаешь, чтобы твои братья и сестры были счастливы.       Вайолет решительно кивнула в знак согласия.       — И Бенедикт, — вклинилась Элоиза с другой стороны от него, ее рука не отрывалась от него. — Пожалуйста, знай, Пен обожает тебя. Она никогда не оставит тебя!       — Я верю в нее, — задохнулся Бенедикт, эмоции захлестнули его. — Но это так тяжело, знать, что она любила его.       — Именно так, Бенедикт, в прошедшем времени! Она любила его, но я гарантирую, что это всего лишь капля в пруду по сравнению с тем, что она чувствует к тебе! — воскликнула Элоиза. — Я не эксперт в любви и, если честно, не хочу им быть… — Энтони на это закатил глаза, а Вайолет замялась. — Но, брат, Пен смотрит на тебя так, как смотрят на партнера. Это же не Ромео и Джульетта со всей этой глупостью! Это… это… как Бенедикт и Беатриче! Два равных по остроумию, стойкости и страсти! Без всех этих ссор в начале.       Бенедикт не смог удержаться от водянистой усмешки.       — Боже, Боже, как ты сегодня красноречива, Эл.       — О, заткнись! — Элоиза высунула язык и коротко обняла брата, а затем от души шлепнула его по голове.       — Ой!       — А теперь соберись! Завтра я приглашу Пенелопу на чай, и мы заставим Колина вынуть голову из задницы и понять, что вы с Пенелопой идеально подходите друг другу! Ты будешь там, а мы с Кейт будем сопровождать! — Элоиза посмотрела на свою мать, подняв бровь. — Не обижайся, мама, но я думаю, что Колин будет более откровенен, если мы с Кейт будем в комнате.       Вайолет задумчиво пожевала губу и вздохнула.       — Если Кейт не против, я возьму с собой Гиацинту и Грегори, пока мы будем сопровождать Франческу на прогулке с мистером Стерлингом. Ты тоже нам понадобишься, Энтони.       — Значит, решено, — сказал Энтони, игриво поклонившись в знак уважения к матери и сестре. — Завтра в непрекращающейся войне ухаживаний будет два поля битвы! О наших успехах в этом месте и в это время мы доложим завтра вечером. Мы — Бриджертоны, и я не жду от них отступления или проигрыша! — Энтони улыбнулся Бенедикту одной из своих редких улыбок, такой драгоценной и непритворной, словно смотрел прямо на солнце. — Правда, брат?       — Конечно, Энтони.