Кто-то из них трансцендентен (кто-то просто очень глуп)

***

      Чай на следующий день был очень интересным. Колин уже сидел с Элоизой у окна, запихивая в рот печенье и жуя его с напряженным, задумчивым выражением лица. Элоиза использовала любую возможность, чтобы закатить на него глаза и попытаться пнуть его под столом. Кейт вежливо игнорировала ее из противоположного конца комнаты. Бенедикт сидел напротив невестки на светло-голубом диване, его колено нервно подрагивало.       — Она скоро придет, — успокаивала Кейт, переворачивая очередную страницу в книге, которую она старательно притворялась читающей.       Бенедикт кивнул, но не переставал ерзать под пугливыми взглядами брата, пока дверь не открылась и не вошла Пенелопа. Сегодня она была одета в серо-голубое дневное платье цвета неба во время летней грозы. Ее волосы цвета осенней листвы были разделены на две стороны и свисали через одно плечо, а глаза были горячими и внимательными. Бенедикт вскочил и поспешил к ней, прежде чем остальные успели моргнуть. Он поклонился, затем прислонился к ней и смело поцеловал в щеку.       — Мне очень жаль, Нел, — прошептал он, после чего она наклонилась, чтобы иметь возможность видеть стоящего перед ней Колина Бриджертона.       Увидев Колина, Пенелопа удивилась, но она лишь приподняла брови в легком изумлении. Она смотрела на Колина, наполовину ожидая, что в ней что-то вспыхнет. Похоть, гнев, любовь, душевная боль, что угодно… Но она смотрела на Колина и вынуждена была признаться себе, что за последние несколько месяцев, когда она была поглощена работой и, более того, отношениями с Бенедиктом, она просто-напросто… забыла о Колине.       Не то чтобы она не заботилась о нем. Она знала, что ей всегда будет неприятна мысль о том, что он может пострадать, и что его дружба была важной частью ее жизни. Но когда она повернулась лицом к Бенедикту, который стоял и смотрел на нее так, словно в ее руках была вся власть, ее осенило: то, что она испытывала к Колину, она просто переросла.       Она выросла.       Она выросла, самостоятельно принимая решения и прокладывая свой путь в мире, который был создан не для нее. Она росла в уверенности и силе. И Бенедикт рос рядом с ней. Ей не нужно, защита которую предлагал Колин. Она могла защитить себя сама, и Бенедикт позволял ей это. Пенелопа покачала головой, в голове у нее все кружилось от этих откровений, обрушившихся на нее разом.       — Пен?       Пенелопа вернула внимание к Колину, который смотрел на нее так, словно он никогда ее раньше не видел.       — Прости, Колин, я… — она на мгновение замешкалась и вздохнула. Она пересела на свободный диванчик и, недолго думая, схватила Бенедикта за руку, чтобы потянуть его к себе. Челюсть Колина отвисла, но Пенелопа другой рукой указала Колину сесть напротив них.       — Садись, Колин.       Колин повиновался, потеряв дар речи. Элоиза осталась сидеть в кресле у окна, она даже не делала вид, что не слушает. Кейт, в свою очередь, по-прежнему притворялась, что читает книгу, сидя в другом конце комнаты. Однако Бенедикт заметил, что за несколько минут она не перевернула ни одной страницы.       — Пен… — Колин открыл рот, чтобы сказать, но Пенелопа подняла руку, чтобы заставить его замолчать.       — Прежде чем ты что-то скажешь, Колин, я думаю, что заслуживаю извинений. — Колин наклонил голову, смятение омрачило его черты.       — За что?       Бенедикт и Элоиза застонали, Элоиза пробормотала:       — Полный идиот!       Пенелопа вспыхнула от гнева, а Бенедикт крепко сжал ее руку.       — Что ты имеешь в виду, за что, Колин?       Бенедикту вспомнилось, как Пенелопа однажды рассказала ему о шутке, которую она, Женевьева и Грэнвиллы рассказывали о семье Бриджертонов. Это было еще до появления их общей студии. Пенелопа позировала ему в студии Генри, играя роли то верной жены Одиссея, своей тезки, то соблазнительной ведьмы Цирцеи. Бенедикт объяснил это тем, что она изображает свою двойственность как женщины, а Пенелопа лишь закатила глаза и сказала,       — Сегодня твоя очередь обладать остроумием Бриджертонов? — Когда Бенедикт бросил на нее озадаченный взгляд, она хихикнула и потеряла позу, откинув голову назад, ее кудри затряслись. — О, Бенедикт, разве ты не знаешь? Женевьев, Генри, Люси и я, ну, те из нас, кто с любовью относится к семье Бриджертонов, шутят, что в вашей семье есть коробка остроумия, которую вы должны доставать каждое утро и решать, кому из братьев и сестер она достанется на день! Чем еще можно объяснить те неприятности, в которые попадает ваша семья?       Вероятно, Бенедикту следовало бы оскорбиться, но он быстро ответил, что если это так, то Пенелопа явно украла остроумие своей семьи и решила оставить его себе, над чем они оба от души посмеялись.       Но теперь Бенедикт мог видеть, ясно как день, что Колин сегодня утром не вынимал «остроумие» Бриджертонов из метафорической коробки. Пенелопа выглядела так, будто она вот-вот взорвется, и Бенедикт вмешался.       — Брат, ты оскорбил ее на балу ее семьи в конце прошлого сезона, что, возможно, разрушило ее перспективы, помнишь?       Колин нахмурился.       — Я извинился перед тобой в одном из своих писем! Но ты так и не ответила ни на одно из них!       Элоиза зарылась лицом в ладони, умирая от секундного смущения, вызванного словами брата. Бенедикт почувствовал, как в животе у него медленно, но неуклонно растет пузырь гнева. Однако это было ничто по сравнению с насмешкой Пенелопы.       — Извинения в письме — это не одно и то же, Колин!       Колин поерзал на своем месте, чувствуя себя неловко.       — Ну, это… Мне очень жаль, Пен. Но мы здесь не за этим! Почему вы с Бенедиктом ухаживаете? — Колин взмахнул руками, его движения стали замедленными, растущее разочарование и недоумение прозвучали в его голосе и диктовали его действия. — Это бессмысленно! Он — это он! А ты… ты…       — Что я, Колин?       Колин заколебался, явно не понимая, куда он клонит.       — Бенедикт — распутник! А ты…       — Будь осторожен в выражениях, брат, — прорычал Бенедикт, пытаясь подавить свой гнев. Это был разговор Пенелопы, и он не собирался вмешиваться, если только это не было необходимо.       — Кто я, Колин?       Пенелопа выпрямилась, и на нее словно снизошло озарение с небес. Она посмотрела на Колина, потом на Бенедикта, на то, как его рука так и покинула ее. Он, высокий и рядом с ней, никогда не перехватывал разговор. Он был ее партнером и защитил бы ее, если бы его позвали, но только по ее выбору. Она посмотрела на Колина, который выступал в роли ее защитника в прошлом сезоне, лишь в последний момент показав свою руку. Тогда ей было приятно чувствовать себя в роли девушки, попавшей в беду, которую спасают. Быть в его объятиях, когда он сказал, что всегда будет ее защищать.       Но это было тогда.       Сейчас она была другой. Она была женщиной с собственным бизнесом. Женщина, которая теперь работала моделью для художников, ценивших ее тело, наслаждавшихся его изгибами и уподоблявших ее богиням. Она сама принимала решения, сама позволила «скомпрометировать» себя не кому иному, как Бенедикту Бриджертону. Она перехитрила мать, поддержала семью, и она решила поверить Бенедикту, когда он сказал, что она красива и он любит ее.       Бенедикт не видел в ней человека, которого нужно защищать. Он видел в ней равного себе человека, партнера по творчеству, с которым можно поделиться идеями. Они вместе обсуждали пьесы и стихи, подбадривали друг друга в творчестве. Они снисходительно выслушивали Элоизу, когда она говорила о правах женщин и мечтала о том, чтобы ее не заставляли выходить замуж, и сами были готовы к таким непростым разговорам. Она переросла Колина, и отчасти это причиняло ей боль. Но больше всего ее переполняло чувство облегчения. Наконец-то она могла это сказать. Колин все еще не ответил на ее вопрос, и Пенелопа решила ответить за него.       — Ты удивляешься, как Бенедикт мог вообще заинтересоваться такой слабой, непривлекательной дурочкой, как я. Так ли это?       Колин яростно затряс головой, крепко сжимая в пальцами свои волосы.       — Я не это имел в виду! Не вкладывай слова в мои уста!       — Тогда ты должен понять, что ты хочешь сказать, прежде чем говорить, Колин, — сказала Пенелопа, ее голос был тверд. — Колин, ты мне небезразличен, я хочу, чтобы мы были друзьями. Но, попросту говоря, я уже не та, что была, когда ты оставил меня. Я не нуждаюсь в твоей защите. Я… — она закрыла глаза и глубоко вдохнула, прежде чем продолжить, снова сжав руку Бенедикта. — Я прекрасна, Колин. Несмотря на то, что ты сказал в прошлом сезоне, на то, что меня заставляли думать о себе, я прекрасна и способна на все. Бенедикт помог мне в этом убедиться, потому что он безоговорочно считает меня красивой. Он не стыдится меня. — Она отвела взгляд от Колина и посмотрела в лицо Бенедикта. Лето и весна. Два разных, но ярких оттенка голубого нежно общались, и Пенелопа тихо извинилась, что она собиралась признаться в этом перед другими. Бенедикт заслуживал того, чтобы это было только между ними. Но она должна была донести до Колина, что, пока он гастролировал по Европе, она росла вместе с мужчиной, который был рядом с ней. — Я люблю Бенедикта, я хочу выйти за него замуж. Потому что я знаю, что мы будем продолжать расти вместе.       Бенедикт почувствовал, как кислород покинул его легкие, и услышал рев в ушах. Недоуменный стон брата пропал для него, а вздох Элоизы был лишь слабым эхом на невидимом ветру. Он подумал, что, возможно, услышал шум юбок Кейт, когда она решила подойти ближе. Может быть. Но все, что он видел, все, что слышал, — это признание Пенелопы и ее весенние глаза, умоляющие его поверить ей.       И он поверил.       И он поступил так, как поступил бы любой влюбленный художник: поцеловал ее на глазах у брата, сестры и невестки — виконтессы. Пока вокруг него раздавались вздохи, звон фарфора и громкий стук в дверь, Бенедикт не мог не думать о том, какая интересная картина получится из этой хаотичной сцены. Он почувствовал, как Пенелопа улыбнулась ему в ответ, и понял, что она думает о том же.