Ты и я

Кейя никогда не спрашивал брата о его матери. Не потому, что не замечал этого зияющего пробела в их жизни — наоборот, отсутствие женщины, подарившей миру этот неугомонный рыжий вихрь, ощущалось в поместье с почти физической остротой. В воздухе, где не пахло духами, в тишине коридоров, где не звучал женский смех, в кабинете отца, где никто никогда не поправлял занавески у окна. И в молчании. Дилюк мог тысячу раз за день вспыхнуть, упомянув отца: «Отец сказал!», «Мне отец показывал...», «Вот когда отец вернётся…» — но ни разу не обмолвился о матери. Ни случайным словом, ни обрывком воспоминания. Будто её никогда и не существовало. И Кейя догадывался: это неспроста. Лишь однажды он видел её лицо. В день судьбоносной грозы в полумраке кабинета Крепуса. Его голубые глаза, словно потерянные звёздочки, как-то зацепились за большой портрет в золочёной раме. Полотно было наполовину прикрыто тканью, словно кто-то когда-то попытался спрятать её от мира — или мир от неё. Пыль лежала на поверхности ровным серебристым слоем, будто время само решило укрыть её покровом забвения. Но даже сквозь время она выглядела… живой. Губы, чуть тронутые улыбкой, словно подёрнутые дымкой — нежной и печальной. А глаза... Её глаза так напоминали Дилюка. Кейя тогда быстро отвел взгляд. Словно боялся, что его осудят за этот бестактный интерес. А потом... Потом будто сама судьба позаботилась о том, чтобы этот портрет больше не попадался ему на глаза. Теперь же единственным подобием матери для них была Аделинда. Главная горничная винокурни «Рассвет» пахла корицей, тёплым тестом и чем-то неуловимо домашним. Взрослых Кейя избегал — их взгляды скользили по нему, как по вещи, а шёпот «подкидыш», «без фамилии», «не ровня Дилюку» застревал в ушах, будто колючки. Эти слова обжигали, но хуже всего было то, что в глубине души он верил им... Однако Аделинда была другой. Она не шепталась. Не смотрела на него с жалостью или недоверием. Когда она поправляла ему волосы или ласково звала по имени — это всё было настоящим. И гладила она их одинаково нежно, будто кровь или отсутствие фамилии не имели никакого значения. В тот день Аделинда взяла их на пляж. Дорога петляла между холмов, то поднимаясь, то опускаясь. Дилюк обычно нёсся впереди, смеясь и сбивая с кустов спелые ягоды, но сегодня шёл молча, лишь изредка пиная камешки. Его рыжие волосы, обычно похожие на пламя, сейчас казались потухшими. Море встретило их серебристой дрожью. Песок, ещё прохладный у кромки воды, пощипывал босые ступни. — Люк... — Кейя осторожно дотронулся до его локтя, когда они уже стояли на мелководье. Вода, тёплая как парное молоко, лениво обнимала их голени, не доходя до ткани подвёрнутых штанов. — Смотри, что нашёл. Он наклонился, и вода тут же обвила его запястья, словно живой браслет. В ладонях засияла ракушка. Перламутровая внутри, снаружи покрытая звёздчатыми узорами. — Красивая? — улыбнувшись легонько, он приложил её к щеке, и синие блики заплясали на его смуглой коже. — Сливается с волосами, да? Дилюк, до этого рассеянно чертивший ступнёй по подводному песку, поднял взгляд. На его лице сейчас читалось что-то сложное, будто он одновременно хотел и рассмеяться, и нахмуриться. — Дурак, — Дилюк фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Она же светлая. Как твои... глаза... — Это значит, что всё-таки красивая? — Кейя засмеялся, но смех застрял в горле, когда увидел, как брат снова погрустнел. Дилюк водил ногой по песку, оставляя глубокие борозды, которые тут же заливала вода. Его плечи были неестественно напряжены, словно он нёс невидимую ношу. Вздохнув, Кейя украдкой взглянул на берег. Аделинда сидела под зонтом, её пальцы ловко двигались за вязанием, но он знал — она видит. Всегда видит. И сейчас её глаза говорили яснее слов: «Это твой момент. Твой брат нуждается именно в тебе» — Люк... ты в порядке? Дилюк медленно повернулся, а затем резко встряхнул головой — прядь мокрых волос шлёпнулась ему на лоб, скрывая глаза. — Всё нормально, — буркнул он, но пальцы уже сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. Внезапно Дилюк с силой пнул воду — серебристые брызги взметнулись в воздух, осыпая их обоих холодными искрами. — Просто... — голос сорвался, став вдруг детски-тонким. Он шумно выдохнул, шаря руками по поверхности воды, будто ища опору. — Отец опять... Он вечно... Мокрые пальцы вцепились в собственные волосы, огорченно растрепывая пряди. Казалось, слова застревали у него в горле, обжигая, как морская соль. — Я же понимаю! — вдруг вырвалось у Дилюка, и Кейя вздрогнул от этой взрывной интонации. — Он должен... Но почему... почему всем всегда нужнее, чем я? Последние слова прозвучали так тихо, что их едва не заглушил шум прибоя. Дилюк стоял, сгорбившись, и мелкая дрожь пробегала по его плечам, но не от холода, а от сдерживаемых эмоций, что наконец прорвались наружу. Дилюк резко замолчал, надув щёки, как рассерженный рыжий котёнок. Между ними натянулась невидимая нить, хрупкая, как паутинка, но не рвущаяся. Кейя сделал шаг вперёд и его пальцы осторожно коснулись плеча брата лёгким прикосновением, будто боясь спугнуть откровение. — Мы с ним видимся только в столовой, — Дилюк повернулся к брату, и влажные пальцы вцепились в его руку с неожиданной силой, как будто Дилюк боялся, что и этот единственный собеседник сейчас исчезнет. — Это... это неправильно? Что я хочу, чтобы он больше времени проводил со мной? — Это нормально... мне кажется... — прошептал Кейя. — Скучать это нормально. Его голос дрогнул — пальцы беспокойно сжались, а в солёном воздухе витало что-то невысказанное. Что он мог ответить Дилюку? Мастер Крепус почти стал ему родным, но эта боль... Разве Кейя имел право утешать брата? Собственный-то вообще оставил его одного в грозу. Дилюк изучающе вглядывался в его лицо, и вдруг — резкое движение. Тёплые влажные руки схватили Кейю за запястья, втягивая в крепкие объятия. Рыжие пряди щекотали щёку, отдавая запахом моря и чего-то неуловимого, родного. — Хорошо, что хоть ты со мной всегда... Голос Дилюка дрогнул, став неожиданно тихим и уязвимым. Замерев, когда сильные руки брата внезапно сомкнулись вокруг него в крепких объятиях, Кейя задержал дыхание. А Дилюк сжимал его так сильно, что в груди заныло и в висках застучало от нехватки воздуха. На мгновение он растерялся, руки беспомощно повисли в воздухе, прежде чем медленно, почти нерешительно обвить спину брата. — Люк... — наконец прошептал тот, когда объятия чуть ослабли. Голос звучал приглушенно, будто сквозь вату. — Я... эм... ракушку уронил... Дилюк отстранился, но руки его по-прежнему держали Кейю за плечи. Пальцы, теплые и чуть шершавые от морской соли, осторожно смахнули мокрые пряди с его лица. И вдруг захихикал. Так звонко, так солнечно, что в уголках глаз собрались мелкие морщинки. — Ну ты даёшь, — сквозь смех сказал Дилюк, наклоняясь за упавшей ракушкой. Вода стекала с перламутровой спирали, когда он протягивал ее Кейе. — Знаешь что? Давай её оставим. Но тот уже ухватился за его рукав, внезапно испугавшись, что этот хрупкий и совершенный момент вот-вот исчезнет, как морская пена на песке. — А давай, — он улыбнулся, сжимая драгоценную звёздочку.