Ты и я

Теперь ракушка занимала почётное место среди их сокровищ на старом дубовом столике у окна. Солнечные блики играли на её перламутровых изгибах, превращая в маленький маячок среди скромной коллекции: увядающих полевых лилий в глиняной кружке, забытого пучка зелени, деревянной рогатки с пятнами виноградного сока... Только крабиков здесь не хватало: Кейя часто поддразнивал, что их рыжие панцири идеально подошли бы к цвету волос Дилюка. Тот, слыша это, каждый раз надувался, что неизменно веселило Кейю. Особой гордостью их "музея" была черепаха, точнее, торжественный ритуал её выгула. Дилюк подходил к этому с серьёзностью капитана, ведущего корабль через шторм. Кейя до сих пор помнил свой восторг, когда впервые увидел это чудо: — Как ты её назвал? — выпалил он, едва переведя дух. Дилюк замер с пучком салата в руке, будто вопрос поставил его в тупик. Его брови поползли вверх, образуя смешные домики. — Это же... просто черепаха! — искренне удивился он. — Она же одна у меня. Зачем ей имя? Черепашка и есть Черепашка! Кейя тогда не смог не захихикать от такой железной логики. Впрочем, именно эта прямолинейность и делала брата... братом, пожалуй. Сейчас они валялись на прогретой солнцем траве, забросив тренировочные мечи в сторону. Виноградные гроздья лежали между ними, как драгоценные аметисты, и блестели в тёплых лучах. Черепаха важно шествовала по импровизированному полю боя, будто инспектируя войска после сражения, и методично уничтожала одуванчики. — Может, я недостаточно хорош? — Дилюк швырнул косточку от винограда, наблюдая, как она подпрыгивает на панцире их питомицы. — Отец до сих пор считает меня ребёнком... — Потому что ты и есть ребёнок, малыш Люк! — шутливо скорчив рожицу, Кейя получил от брата тычок коленом и тут же сменил тон: — Ладно-ладно... Ты самый талантливый воин в Мондштадте! — Я тренируюсь каждый день! — Дилюк вскочил, размахивая руками так энергично, что черепаха испуганно втянула голову. — А он даже не смотрит! "Нет, Дилюк, ты слишком маленький, чтобы со мной поехать" или "нет, Дилюк, тебе это знать пока рано"... Но я ведь тоже хочу помочь! Я хочу ему показать... Пальцы ласково скользнули по шершавому панцирю, выписывая замысловатые узоры, и в этом жесте странно сочетались обида и нежность. Другой ловко поймал ртом виноградину, наблюдая за братом через полуприкрытые веки. — Пойду сбегаю и принесу ей морковки, — внезапно объявил Кейя, вскакивая и отряхивая траву с шорт. — Ты же её совсем избаловал... теперь она и салат есть не хочет! — О... Давай! — лицо Дилюка моментально просветлело, как будто тучу развеял ветер и вновь выглянуло солнышко. — А потом устроим битву! Ты будешь магом Бездны, а я... — Ну уж нет! — Кейя уже бежал к дому, крича через плечо: — В этот раз я рыцарь! Или пусть черепашка будет магом, слышишь?? Его смех растворился в летнем воздухе, оставляя после себя лишь шелест виноградных листьев. А Дилюк тем временем растянулся обратно на поляне, чувствуя, как стебли мягко впиваются в его спину. На груди устроилась черепашка, лениво вытянув лапки, её панцирь отливал золотом в лучах полуденного солнца. Мальчик прикрыл глаза, подставляя лицо тёплому ветерку, который играл его рыжими прядями и щекотал ресницы. Но время тянулось медленно, а Кейя всё не возвращался. Хотя сомневаться не приходилось: Аделинда никогда бы не задержала так надолго. Наконец, Дилюк поднялся, бережно прижимая черепашку к груди, и побежал к поместью, подошвы босых ног шлёпали по нагретой земле. Едва он пересёк порог, как сразу заметил брата. Тот стоял в полумраке коридора, прижавшись плечом к стене перед массивной дубовой дверью. Его колени подгибались, словно под невидимой тяжестью. Дилюк уже улыбнулся и собрался окликнуть его, как вдруг из-за двери донеслись голоса, резкие, шипящие, как раскалённое масло на сковороде. — Разве не странно, что сиротку просто подкинули к этому дому? Говорят, его нашли в грозу, чуть ли не под кустом! — А я слышала, что дело тёмное… Будто оставили его здесь специально, чтобы мастер Крепус подобрал. — Да и сам мальчишка… Словно что-то скрывает. Будь я на месте хозяина, не рисковала бы. Разве в соборе не было приюта для таких? — Ему здесь точно не место. Дилюк замер, будто корни проросли сквозь его ступни и впились в пол. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже в этой тишине. Он машинально сделал шаг вперёд и тут половица предательски скрипнула. Кейя вздрогнул и резко обернулся. Его глаза, обычно такие ясные, теперь были полны слёз, а ладонь впилась в собственный рот так сильно, что на коже оставались красные следы от зубов. Он дрожал, как лист на ветру, и в этом взгляде читалось что-то такое, от чего у Дилюка будто что-то похолодело внутри и тут же погибло. И вдруг прежде чем он успел подумать, прежде чем успел понять, что делает, ноги сами понесли его вперёд. Он ворвался в комнату, распахнув дверь с таким грохотом, что горничные вздрогнули, как испуганные птицы. — Не смейте так говорить о моём брате! — выкрикнул он, и голос его, обычно звонкий, теперь звучал хрипло от шока и волнения. Он знал, что выглядит смешно: маленький мальчик, всклокоченные рыжие волосы, черепашка в одной руке, а в другой — сжатый кулак. Но ему было безразлично. — Мне и моему отцу плевать, что он не Рагнвиндр, слышите?! Вы все всего лишь ужасные сплетницы! «И всё равно, что это грубо! Всё равно!» Горничные застыли, будто их поразило молнией. Одна даже прикрыла рот ладонью, глаза округлились, словно у совы, застигнутой врасплох. В наступившей тишине слышалось только прерывистое дыхание Дилюка и тиканье старых часов где-то в глубине дома. Он резко развернулся и выбежал обратно в коридор. Кейя всё ещё стоял там, прижавшись спиной к стене, будто пытался раствориться в шпалерах. Его пальцы судорожно сжимали складки рубахи, белые от напряжения. «Пойдём отсюда» — прошептал Дилюк, хватая брата за запястье. Кожа под его пальцами была ледяной и влажной, будто Кейя только что вынырнул из реки. Но стоило ему потянуть — брат не двинулся с места. Дилюк обернулся, и сердце его упало где-то в районе пяток. Братишка дрожал. Всё его тело будто сжалось, плечи подались вперёд. Губы искривились в жалкой попытке сдержать рыдания, но слёзы уже текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. — Кейя, ну же... Пойдём... — голос Дилюка звучал почти умоляюще. Он сжал его руку крепче, как будто мог передать через это прикосновение всё, что не умел сказать: «Ты не один. Я здесь. Я не дам тебя в обиду» Но Кейя резко дёрнулся, вырвал руку. — Люк, ты слишком...! — голос его сорвался, стал выше, тоньше, будто лопнувшая струна. — Ты слишком хороший... Ты... ты ничего не знаешь! Последние слова прозвучали как нож, воткнутый между рёбер. И прежде чем Дилюк успел что-то ответить, Кейя рванул прочь. Синие волосы мелькнули, как всплеск воды в ручье. Осталось только эхо шагов — быстрых, неровных, словно он спотыкался на бегу. И запах... слабый, едва уловимый запах винограда. Соли. Слёз. Дилюк остался стоять один, сжав пустую ладонь. Черепашка в его руке беспокойно зашевелилась, будто чувствуя, что что-то сломалось. А он просто не понимал — что. Но Дилюк не мог оставить всё как есть. Бросив взгляд на свою черепашку, медленно шевелящую лапками на подоконнике, он мысленно пообещал ей: «Я вернусь за тобой, когда всё уладится». Затем резко развернулся и помчался за братом, его крик «Подожди!» эхом разнёсся по коридорам поместья. Но Кейя, конечно же, не остановился. Когда синие пряди мелькнули за поворотом и исчезли, Дилюк почувствовал, как в горле встал ком. Он беспомощно озирался, бессмысленно врываясь в одну комнату за другой, распахивая двери с такой силой, что они бились о стены. Каждый раз, обнаруживая пустоту, он сжимал кулаки всё крепче: ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Господин Дилюк, у вас всё в порядке? — встревоженно окликнула его Аделинда, когда он вихрем пронёсся мимо, едва не задев её поднос. Он хотел ответить, но слова застряли где-то между грудью и горлом. Язык стал ватным, непослушным, а в ушах стучала только одна мысль: «Найти его. Ты должен найти его». Оставалась лишь одна комната. Та самая. Они никогда не играли здесь. Никогда не заходили без особого разрешения. Это было священное, запретное место — кабинет мастера Крепуса. Отцовское пристанище, сокрытое от всего мира. Даже Дилюк не мог вспомнить, когда он был там в последний раз. Но отца сейчас не было, как и другого выхода. Дилюк в отличие от прошлых раз открыл дверь аккуратно, хоть и очень нетерпеливо. Щель света, проникшая в полумрак кабинета, высветила сгорбленную фигурку у отцовского стола. Кейя вздрогнул, как пойманный на месте преступления, и из его рук выскользнул пожелтевший лист бумаги. Вокруг царил настоящий хаос: документы были разбросаны повсюду, будто здесь побывал не расстроенный мальчик, а профессиональный взломщик. Или воришка. — Что ты... — голос Дилюка сорвался на полуслове. Он медленно поднял выпавший документ, чувствуя, как бумага странно дрожит в его руках. Мелькнула незнакомая печать, не мондштадтская — это он понял сразу. Текст был написан изысканным почерком, слишком уж красивым для обычных документов. С резким шорохом Дилюк перевернул лист обратно и положил на стол. Он достаточно доверял отцу, чтобы не рыться в его бумагах. Но теперь взгляд рубинов, полный недоумения и тревоги, устремился на Кейю. Зачем? Зачем ему было сюда приходить? — Прости... — голос Кейи звучал разбито, он вытирал слёзы кулаками, оставляя на щеках красные следы. — Прости, Дилюк, прости... ты такой... Ты лучше меня. И ты... ты не должен мне доверять, а я... я не достоин... — Кейя. Одно только имя, произнесённое с непоколебимой твёрдостью, заставило брата вздрогнуть и сглотнуть слёзы. Дилюк стоял, подняв подбородок, будто бросая вызов всему миру, всем сплетням, всем сомнениям. — Ты мой брат, — эти слова прозвучали как клятва. Дилюк широко раскрыл руки. — Разве ты не считаешь так же? Ответом стал новый поток слёз. Дилюк не понимал, почему его слова вызвали такую реакцию. Он не мог знать, каково это - жить с тайной, которая жжёт изнутри, с правдой, которую нельзя рассказать даже самым близким. — С-считаю... — Кейя захлёбывался собственными рыданиями. Глупый, глупый Кейя... Потом он просто рухнул в объятия Дилюка, прижавшись к его груди с такой силой, будто хотел спрятаться там от всего мира. Дилюк почувствовал, как дрожит это худенькое тельце, как слёзы пропитывают его рубашку. Но он молчал... и Дилюк решил, что сейчас важнее просто быть рядом. С портрета на них смотрела мать. Её безмятежная улыбка казалась сейчас слишком далёкой. — Но зачем тебе понадобились отцовские документы? — тихо спросил Дилюк, оглядывая разгромленный кабинет. — Здесь же... — Я всё уберу, — он всхлипнул, избегая отвечать на первый вопрос. И Дилюк вздохнул, понимая, что спрашивать бесполезно. — Тогда давай начнём прямо сейчас, — сказал он вместо расспросов, подбирая первый листок с пола. В глубине души Дилюк знал: сегодня он нашёл брата, но потерял что-то ещё. Что-то важное. И это "что-то" лежало здесь, среди разбросанных бумаг с чужими печатями и незнакомыми подписями. Когда последняя бумага легла на место, а беспорядок в кабинете был наконец устранён, Дилюк осторожно прикрыл дверь. Дубовые панели мягко щёлкнули, будто скрывая тайну. — Давай больше не приходить сюда, — прошептал он, но в его голосе не было упрёка. Только лёгкая тревога, спрятанная за братской заботой. Затем, словно переключаясь, он оживился и весело зашагал по коридору. Теперь его мысли были заняты черепашкой, оставленной на подоконнике. Она, наверное, уже заждалась. Кейя следовал за ним медленно, словно боялся разбудить эхо. Его пальцы сжимали в кармане свёрнутый лист бумаги — тот самый, что он успел спрятать, пока Дилюк отворачивался. Краешек документа колол ладонь, обдавая съедающим чувством вины. Дилюк у окна уже возился со своей любимицей, его пальцы нежно скользили по шершавому панцирю. Вдруг его взгляд уловил движение за стеклом. Это был знакомый силуэт всадника на подходе к поместью. Лицо мальчика озарилось радостью, и он резко развернулся к брату: — Отец вернулся!