3. "Лебединое Озеро".
23 апреля 2026 г., 18:12
13 июня 1955 года, день — вечер
Они лежали на брезенте, натянутом между двумя зданиями, и смотрели в небо. Сверху, с «Челомея», все еще доносился грохот. Даже на таком расстоянии был слышен лязг металла, и сквозь дым можно было различить языки пламени. Галя смотрела на это, но затем перевела взгляд на Диму. Она увидела, как он сидит рядом, прижимая руку к боку, и между его пальцами медленно сочится кровь. — Ты ранен, — голос девушки прозвучал холодно и отстранённо. — Ай, всего лишь царапина… — ответил он, но его лицо было бледным, а дыхание прерывистым. — Дай посмотреть. Взволнованно глядя на Диму, она оторвала от подола халата полоску ткани и попыталась осмотреть рану, которую он прикрывал. Крови было много — слишком много для царапины. Галя сжала зубы, стараясь не расплакаться и не назвать его дураком, но всё же не сдержалась: — Ёбаный дурак… — перевязывая рану, прошептала она. — Нам надо идти, — сказал Дима, когда она закончила. — Здесь может быть небезопасно… Долго находиться здесь опасно. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он чуть не упал. Однако, опираясь на плечо Поповой, он сумел устоять. Галя почувствовала, какой он тяжёлый, как дрожит его тело, когда он крепко сжимает её плечо. Она аккуратно обхватила его за талию и прижала к себе: — Держись крепко за меня. Они спустились с брезента, цепляясь за стены и выступающие части. Внизу было не лучше, чем наверху. «Вот и побывали на «Челомее», — подумала Галя, с горечью выдохнув. А город горел… Галя его не узнавала. Те же здания, те же улицы, по которым она ходила каждый день, теперь были затянуты дымом, засыпаны битым стеклом. Машины, которые ещё утром ездили по дорогам, стояли искорёженные, с распахнутыми дверями. А по дорогам бегали роботы: лаборанты, пчёлы — они летали, где хотели, а некоторые валялись в собственном масле, искалеченные. Казалось, что их устраняли по пути, пока они пытались скрыться. И частично они были покрыты человеческой кровью. Галя старалась не смотреть на них. Она смотрела только под ноги, на разбитый асфальт, считая шаги, держа Диму под бок. Где-то рядом пробежал робот с пилой на двух ножках, не обратив внимания на них обоих. Он вновь включил свою пилу и постарался ударить беззащитного человека. Дима шёл, опираясь на неё, и с каждым шагом дышал всё тяжелее. — Давай отдохнём, — предложила она, заметив состояние Воробьёва. — Нет, — он мотнул головой. — Надо уйти от них подальше, подальше отсюда вообще… Она кивнула, понимая, о ком он говорит. О всех роботах, которые ещё утром улыбались и желали хорошего дня, а теперь убивали. Она видела их в переулках, слышала их шаги, старалась отойти подальше от них, чтобы те не замечали их. — Сюда, Галь, — сказал Дима, указывая на узкий проход между домами. — Здесь потише будет. Они свернули в переулок. Здесь было темно, стены смыкались над головой, и только редкие аварийные лампы мигали красным, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Галя слышала, как где-то совсем рядом плачет женщина, как кто-то зовёт на помощь, а после всё рассыпается в жутком крике и ударах роботов по телам невинных людей. — Мы должны найти убежище, — проговорил Дима, ненадолго задумавшись, кривясь от боли, при этом опираясь на стену. — Дойдём до театра… Там должны быть подвалы. Только построенные недавно, мне кажется. — Театра? — переспросила Галя, держась рядом. — Имени Плисецкой, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Тот самый. Куда мы должны были пойти в воскресенье. Галя почувствовала, как к горлу подступает комок. Она сжала зубы, заставила себя не подать виду, что ей становится невыносимо, и только кивнула, примыкая к его крепкому плечу. Они долго шли к театру, и Галя потеряла счёт времени. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая дымное небо в багровые тона, словно в отражение того ада, который творился на улицах. В этом свете всё казалось каким-то другим, чужим, ненастоящим, словно декорации к страшной пьесе. Они проходили мимо разбитых витрин, опрокинутых машин и тел, которые Галя старалась не замечать. Её взгляд был сосредоточен на Диме, хотя иногда она всё же невольно обращала внимание на некоторые из них. Дима заметно ослаб. Это было видно по тому, как он переставлял ноги, как его рука, лежащая на её плече, всё тяжелее давила вниз, как дыхание становилось всё более хриплым и неправильным. Вокруг раздавались стоны. — Давай присядем, — предложила она. — Нет, — ответил он, но в его голосе уже не было прежней твёрдости. — Дима, сядь. Хотя бы на минуту. Прошу тебя. Галя подвела Диму к скамейке, которая каким-то странным чудом осталась целёхонькой посреди разбитого сквера. Дима опустился на скамью, откинул голову назад, закрывая глаза, а Галя села рядом, не убирая руки с его плеча. — Слушай, Галь, — сказал он, не открывая глаз. — А ведь мы так и не сходили на балет. — Мы туда обязательно сходим. Когда всё закончится. — Да, обязательно. Когда закончится, — повторил он, и в голосе проскочила горькая усмешка. — Ты веришь в то, что это когда-нибудь закончится? Этот вопрос был неожиданным. Она не знала, что ответить. Хотелось бы сказать «да» в ответ на вопрос, «обязательно», но слова застряли в горле. — А я в это верю, — проговорил Дима, открывая глаза. — Потому что я хочу в это верить, должен. Ведь… Без надежды никуда. И что если я перестану в это верить? Зачем тогда… Мы бежим? Спасаемся? Он повернулся к ней. Его глаза, такие тёмные в свете вечера, казались такими бездонными и странными… Она не смела подать голос. — Мы сходим на балет, — сказал он твёрдо. — Когда всё это закончится. Обязательно. Только ты и я. Мы сидим в ложе, смотрим на сцену. Там будет «Лебединое озеро». Одиллия, Одетта — всё как положено. — А потом? — голос Гали дрогнул. — А потом пойдём гулять по ВДНХ, — он улыбнулся. В этой улыбке Галя видела того Диму, каким он был ещё вчера — весёлого, задорного, живого. — Будем есть мороженое, смотреть на фонтаны. И ты будешь смеяться. Я люблю, когда ты смеёшься. Правда, твой смех такой красивый. — Дима… — Идём, — он поднялся, опираясь на неё. — До театра осталось совсем мало. Вскоре они оказались на площади, и Галя сразу узнала это место. Впереди, в лучах заката, возвышалось белоснежное здание с колоннами и аркой на фасаде — театр имени Май Плесецкой, куда они так мечтали попасть в это воскресенье. Галя видела его сотни раз, но сейчас он выглядел иначе. Некоторые окна были разбиты, двери распахнуты, изнутри доносился запах гари. Однако театр стоял, невредимый. Вокруг валялись обломки, и тут из главных дверей выбежал робот с бензопилой, который, как оказалось, должен был помогать работникам с деревьями. — Мы пришли, — прошептала Галя. Дима, опираясь на её руку, поднял голову и посмотрел на театр. На его губах появилась слабая, но такая тёплая и приятная улыбка. Даже когда ему было больно, он улыбался. — Красивый. Даже сейчас, когда всё так плохо, — произнёс он. Они медленно подошли к крыльцу. Ступени были широкими, из белого камня, испещрённого трещинами. На некоторых из них лежали осколки стекла, а на других — засохшие тёмные пятна. Вокруг было много мусора, который стал заметен, только когда они прошли пару ступеней. Галя помогла Диме сесть на верхнюю ступень и сама опустилась рядом. — Давай отдохнём пару минут, — произнес он, тяжело вздыхая. Он прислонился спиной к колонне, закрыл глаза и наконец начал приходить в себя после напряжения. Его дыхание было неровным, и Галя, наблюдая за ним, заметила ссадины на его щеке и тени под глазами. Он выглядел таким уставшим и таким далёким. — Дима, — произнесла она. — М-м? — Ты помнишь, как мы познакомились? В его глазах отразилось тепло, когда он открыл их и посмотрел на Галю. — Конечно, помню. Это было в «Вавилове». Ты заливала образцы, а я пришёл к тебе и предложил кофе. — А я тогда отказалась, — улыбнулась девушка, вспоминая тот момент. — Сказала, что его не пью. — Потом я увидел, как ты пьёшь чай с печеньем, пока отдыхаешь, и принёс тебе чай. И ты так же сказала, что чай не пьёшь, — Дима рассмеялся, но его голос звучал слабо. — На самом деле пила. — Она засмеялась вслед за ним, вспоминая тот момент. — И так… Мне приятно это вспоминать. Тот момент знакомства. Так неловко до сих пор… — Ты всегда была такой, — произнёс Дима, прерывая воцарившееся между ними молчание. Ветер трепал их причёски. — Упрямой, несговорчивой, такой самостоятельной. И я тогда понял, что ты мне нравишься. Галя посмотрела на него. Её сердце забилось где-то в горле, и она не удержалась от улыбки. — Ты мне тоже понравился. Сразу. Прости, что не показывала тогда это так ярко. Как и сейчас… Но ты знай, что ты мне нравился. И нравишься. Дурак… Она заметила в его глазах благодарность, нежность, которую не видела будто бы много времени. — Галь… Я должен тебе кое-что сказать. Он открыл рот, но не успел произнести ни слова. Со стороны переулка неожиданно раздался шум. Это были не роботы, а человеческие голоса. Настоящие. Не полимерные остатки их сознания. Из переулка, шатаясь, вышла группа людей — человек пять или шесть. Они были в белых халатах, испачканных кровью и сажей. Кто-то поддерживал раненого, кто-то просто шёл, глядя перед собой пустыми глазами. А впереди, чуть поодаль от остальных, шла женщина. Высокая, с тёмными волосами, разметавшимися по плечам, с окровавленной повязкой на руке. Она шла быстро, оглядываясь, и в её движениях была та самая собранность, которую Галя видела только у военных. — Товарищ Филатова! — крикнула она, вскакивая с места и чуть ли не спотыкаясь, побежала вниз по ступеням. Лариса обернулась. Завидев Галю, она удивлённо вскинула брови, а затем они искривились. На её лице была заметна тревога. — Попова? — она подошла ближе, окинув взглядом Галю, а затем Диму наверху, который пытался встать, опираясь на колонну. — Хорошо, что вы живы. — Да, — кивнула Галя. — Мы с «Икара». Мы… — Не надо, — Лариса перебила её, подходя к Диме. Осмотрев его рану, она нахмурилась и повернулась к Гале. — Его нужно отвести в убежище. — Мы как раз туда направляемся, — произнёс Дима, морщась от боли и снова прикрывая рану рукой. — Мы хотели отдохнуть… — Отдыхать некогда, — Лариса встревоженно взглянула на Галю. Та же тревога читалась в её глазах в коридорах «Вавилова» несколько дней назад, только сейчас она ощущалась намного острее. — Роботы идут сюда. Вы видели их? — Нет, точнее… Один пробежал с дверей театра, но не обернулся на нас, — покачала головой Галя, выдыхая. — Они будут здесь через несколько минут, — Лариса бросила взгляд на переулок, откуда пришла. — Я вела людей в убежище, но они отрезали нам путь. Пришлось идти в обход. Она снова посмотрела на Диму, и её лицо стало ещё серьёзнее. — Вы не сможете дойти, он слишком слаб. — Дойдём! — воскликнул Дима, пытаясь встать. Ноги подкосились, и Галя едва успела подхватить его, помогая устоять на ногах. — Я дойду. — Ну герой, — усмехнулась Лариса, но в её голосе слышались усталость и что-то похожее на восхищение таким рвением спастись и выжить. Она повернулась к группе, которая ждала её. — Идите к ВДНХ. Там есть убежище под павильоном. Я догоню вас. — Товарищ Филатова… — начал было один из мужчин, жалостливо глядя на неё. — Я сказала идите, — голос стал жёстче. — У нас мало времени. Люди заколебались, но затем развернулись и пошли. Через несколько секунд они скрылись за углом. Лариса осталась с Гали и Димой. Она подошла к Диме, взяла его за плечо, помогая удержать равновесие. — Слушайте меня, — сказала она, глядя им обоим в глаза. — Вам нужно уходить. Сейчас. Роботы идут сюда, и если они вас увидят… — Мы не бросим вас, эй, — сказала Галя, поправляя руку Димы на своём плече. — Я и не прошу вас бросать меня, — та смотрела в глаза девушке. — Я говорю, что вам нужно идти. Вместе вы не уйдёте далеко. Я задержу их ненадолго. — Как? — спросил Дима, и в его голосе прозвучало недоверие. Лариса улыбнулась той самой улыбкой, которая, как знала Галя, означала, что она что-то задумала. — У меня есть кое-что, — она достала из кармана небольшое устройство — пульт, каких Галя никогда не видела. — Петров работал над этим. Система отключения ближнего радиуса. Не знаю, сработает ли, но попробовать стоит. — Петров? — переспросила Галя. — Тот самый… — Тот самый, — кивнула Лариса. — Не всё, что он делал, было ошибкой. Я верю, что он исправится. Она посмотрела на Галю, и в её глазах мелькнула что-то — может быть, надежда… — Вы нужны, Галя, — сказала она. — Вы сами, и такие, как вы. Умные, внимательные, неравнодушные. Когда всё это закончится, такие люди будут нужны, чтобы отстроить город заново. А теперь идите! Она отступила на шаг, разворачиваясь к переулку, откуда уже доносился металлический лязг. — Лариса! — крикнула Галя, но та уже уходила. — Идите! — бросила она через плечо. Она скрылась за углом, и через секунду Галя услышала её громкий голос, что не требовал никаких возражений: — Эй, железки! Идите сюда! Я здесь! А после послышался грохот, шум... И тишина. Галя стояла, глядя на угол, за которым скрылась Лариса, и не могла двинуться. Дима тяжело дышал рядом, опираясь на колонну, и старался держаться ровно. — Галя, — сказал он. — Надо идти. — Она… — Она знает, что делает, — голос Димы был твёрдым, но Галя чувствовала, как дрожат его руки, когда он обнимал её за плечо. — Мы ничем не сможем ей помочь. Пошли давай. Он потянул её за руку, и она, спотыкаясь, пошла за ним. Они отошли от театра, завернули за угол, и Галя бросила последний взгляд назад. Там, где они сидели минуту назад, на ступенях, было пусто. Только ветер гонял пепел по белым камням. Он открыл рот, но не успел произнести ни слова. Сзади, откуда-то из переулка, раздался металлический лязг. Галя обернулась и заметила лаборантов, что стремились прямо к ним, стоило им их заметить. Их было трое. Те самые боевые машины, которые они видели так же на «Икаре». Они двигались быстро и их безжизненные глаза были устремлены прямо на них. — Дима... — прошептала Галя. Он увидел их в ту же секунду. Вскочил, хотя сил, казалось, уже не было. Он встал перед ней, заслоняя её собой, и толкнул её в сторону, заставляя пошатнуться и чуть не упасть. — Беги! — крикнул он. — Беги, Галя! — Ни в коем случае! Куда я без тебя, сука?! — она попыталась удержать его за руку, потянуть, но он был сильнее, и вновь толкнул девушку. — Беги! Роботы приближались. Дима стоял на ступенях, широко расставив руки, и в этой позе было что-то от того самого «Рабочего и колхозницы» — памятника, который Галя видела каждый день. И она побежала. Ноги подкашивались, но она бежала. Сжимала зубы так, что ныли челюсти, и не оглядывалась. Нельзя. Она не помнила, как спустилась со ступеней, как оказалась внизу. Она помнила только звуки: глухие удары, скрип железа и короткий крик Димы, который оборвался так же внезапно, как начался. Только когда наступила тишина — звенящая, страшная — она обернулась. Дима лежал на ступенях. Его лицо было обращено к небу, глаза открыты, но в них уже ничего не было. Вокруг расплывалось тёмное пятно, растекаясь по белому камню. Она увидела его руку — ту, что тянулась к ней, когда он говорил про театр. Теперь она безвольно лежала на холодной ступени. Роботы прошли мимо. Они даже не посмотрели на Дмитрия в последний момент — он был для них всего лишь препятствием, которое они убрали с дороги. Их безжизненные глаза смотрели только вперёд, и они двигались дальше, туда, где ещё были живые. Галя стояла так ещё некоторое время, не дыша. Она смотрела на Диму, который лежал на ступенях театра, куда они должны были пойти в воскресенье. Это было «Лебединое озеро» — балет, который они так хотели увидеть и о котором так много говорили их коллеги, которые однажды побывали на этом спектакле. Она хотела подойти. Но ноги не слушались. А роботы уже шли дальше, и ей нужно было двигаться, прятаться, выживать. «Прости», — прошептала она одними губами. Рядом из роботов как раз никого не оказалось, и Галя подбежала к Диме, упала на колени и прижала его голову к себе. Он морщился от боли, но, увидев её, слабо улыбнулся. Она смотрела на Диму, который лежал на ступенях театра, куда они должны были пойти в воскресенье. Это было «Лебединое озеро» — балет, который они так хотели увидеть и о котором так много говорили их коллеги, которые однажды побывали на этом спектакле. Когда рядом никого не оказалось, она подбежала к Диме, упала на колени и прижала его голову к себе. Он морщился от боли, но, увидев её, слабо улыбнулся. — Дима, Дима, пожалуйста, ты чего? — спрашивала она, не в силах сдержать слёз. — Ты обещал, что мы пойдём на балет… Боже мой, как же так? Зачем ты это сделал? Она качала его, как ребёнка, и слёзы текли по её лицу, падая на его щёки и закрывающиеся глаза. Она говорила что-то, но не могла понять, что именно. Слова срывались с её губ сами собой, бессмысленные и отчаянные. Ей хотелось приободрить Диму, чтобы он не оставлял её. — Ты не можешь уйти просто так! Блять, Дима! — говорила она. — Мы должны выжить, Дим! У нас есть билеты, есть ради чего жить! Ради будущего, ради нас с тобой… И ради того балета. Но Дима уже не мог ответить. Его рука, которая тянулась к девушке, обмякла. Слёзы скатывались по щекам девушки, пока она пыталась растрясти возлюбленного. Она дрожала, истерически дышала и рыдала, прося его встать. Вокруг всё горело, где-то стреляли, где-то кричали, где-то плакали. Но она ничего не слышала. Она слышала только тишину. Ту самую тишину, которая наступила в комнате много лет назад, когда её мать перестала дышать. — Прости меня, Димочка… Ты прости меня…***
Неизвестно, сколько времени она провела в таком состоянии — час или два… Когда Галя пришла в себя после истерики и мольбы, солнце уже село. Небо было темным, и лишь зарево пожаров освещало улицы красноватым светом. Дима лежал у неё на руках, и его лицо в этом свете казалось безмятежным, как будто он спал. Галя протёрла щёки, на которых остались мокрые дорожки от слёз, и посмотрела на молодого человека, который стал для неё второй семьёй, как и Лебедев. Она протёрла свои заплаканные глаза, стараясь убрать пелену, и осторожно опустила его на ступени. Её одежда была в пятнах его крови. Сама не понимая зачем, Галя сунула руку в карман его куртки. Там лежали два билета в театр, которые он забрал у неё незадолго до происшествия. Он верил, что не забудет их, и держал у себя. Затем она сунула руку в свой карман и достала ещё два билета — свои. Билеты, которые она купила месяц назад, боясь, что их разберут. Четыре билета на двоих, на одно и то же представление. Она положила их вместе, как драгоценность, которая была очень важна для неё. Потом убрала в свой карман, рядом с пропуском и блокнотом, который Дима подарил ей на Новый год. Она молча смотрела на лицо Дмитрия, который спокойно лежал около её колен, опираясь головой на последнюю ступень театра. Галя протянула к нему руку и погладила по щеке, по бороде, касаясь кожи, которая постепенно начинала становиться холодной. Внутри девушки была такая пустота и боль, которую она не знала, как выразить. Крик застрял в горле, и был словно палка, впивающаяся в нежную кожу, и заставляла вновь катиться слёзы по щекам. Боль в груди была невыносимой. Она склонилась к нему, уткнулась в плечо, обнимая. — Я пойду, — сказала она тихо, обращаясь к Диме. — Я пойду на балет, когда всё станет хорошо. Пойду одна, но возьму твои билеты, слышишь? Пусть они будут со мной… Как ты. Я их сохраню. После этих слов, держа слёзы на глазах, Галя поцеловала его в холодный лоб и встала с земли. Тело не слушалось, руки дрожали, но она встала. Она не чувствовала ног, стоп, и казалось, что всё тело было тяжёлым. Она посмотрела на театр. Белые колонны, арка, разбитые окна. Внутри было темно, но она знала, что там, на сцене, когда-то танцевали Одетту, Одиллию, показывали всю красоту балета. Танцевали любовь, которая сильнее смерти. Или, по крайней мере, притворялись. Да хоть и притворялись! Всё равно было красиво, что глаз не оторвать. — Я… Я пойду, — повторила она, уже не зная, к кому обращается. Она развернулась и пошла прочь, в последний раз взглянув на тело, лежащее на ступенях. Было больно отпускать. Было так же больно оставлять его одного. Хотелось подойти, лечь обратно и верить в то, что это был лишь ужасный сон. Когда же боль вновь возникла в сердце и Галя была готова кричать, она побежала прочь с места, закрывая лицо руками и едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать, но слышалось, что она вот-вот заплачет.***
Галя шла по разбитым улицам, и мир вокруг неё казался пустым. Всё было грязно и неправильно, на улицах валялось много трупов. Она не знала, куда идти и что будет дальше. Подбадривая себя, она думала о балете, на который пойдёт одна. Возможно, она выкупит место рядом и устроит для себя что-то вроде «ритуала», как будто сейчас подойдёт её молодой человек, и они вместе будут смотреть представление. Эти мысли согревали её, но в то же время рана была ещё свежа. — Ничего такого… Н-не будет… — говорила она сама себе. Она шла, переступая через обломки и битое стекло, через то, что когда-то было жизнью. Вокруг неё горел город, над головой полыхала платформа «Икар», и где-то там, в центре всего этого ада, были Сеченов, Лариса Филатова и П-3, с которым она лишь раз встречалась в лифте. Её мысли были заняты только Димой. Она вспоминала его тёплую улыбку, термос, который он всегда носил с собой, и как он передавал ей пару глотков. Она думала о том, как он стоял на крыльце в тот вечер и махал ей рукой. Она вспомнила, как он отдал ей билеты со словами: «Пусть у тебя будут. На память». В нос ударил запах гари и свежей крови. Где-то вдали она слышала потасовку и выстрелы, но не обращала на них внимания. Она не слышала ничего из этого. В её голове была лишь тишина, которая наступила в комнате много лет назад, когда её мать перестала дышать. И та тишина, которая наступила сегодня, на ступенях театра, когда Дима перестал дышать. Она шла вперёд, в темноту, не зная, что её ждёт. Она лишь была уверена, что будет жить. Потому что Дима хотел, чтобы она жила. Потому что её мать тоже желала ей всего наилучшего. Слёзы текли по её лицу, но она не пыталась их остановить. Пусть текут. Она шла по этим улицам одна.
