4. Ночь, что длится вечность.
24 апреля 2026 г., 16:16
13–14 июня 1955 года, ночь — утро
На Предприятие 3826 опустилась ночь, но темнота не казалась такой мрачной. Небо над головой пылало багровым заревом. На платформе всё ещё бушевал пожар, и отсветы его плясали на облаках, словно раскалённая медь. На земле тоже всё горело: корпуса, павильоны, машины, деревья. Воздух был тяжёлым, и Галя каждый раз кашляла, когда вдыхала его. Она просто шла. Ноги её несли сами, и Галя шла, не осознавая, куда и зачем. Она знала только, что должна двигаться, иначе не сможет идти дальше. А если упадёт, то, возможно, не встанет. Медленно шла она мимо разбитых витрин, некоторых опрокинутых машин. Газоны и клумбы превратились в нечто, похожее на них. Часть дороги была засыпана битым стеклом и залита маслом. Всё, что было для неё привычным, всё, что она знала, исчезло, сгорело… Умерло. Как Дима, который остался лежать на ступенях театра. Эта мысль ударила её в грудь, и Галя остановилась, хватая ртом воздух. Она прислонилась к стене какого-то здания, чувствуя, как шершавый бетон царапает её ладонь. В кармане халата она ощущала билеты. Она не вынимала их. Просто не могла. Если она их достанет, то все, кто остался в живых, могут услышать жуткий крик и плач, и она не встанет с колен. — Иди, — сказала она себе вслух. Голос был хриплым, чужим. — Иди, Галя, не останавливайся… Не надо останавливаться. Оклемавшись, она оттолкнулась от стены и пошла дальше.***
Время потеряло смысл. Она шла примерно час, двигаясь сквозь разрушенный город, и всё вокруг было одинаковым: дым, пепел, битое стекло и много трупов. Иногда она слышала выстрелы — где-то далеко, а потом ближе, и так же иногда слышала крики, тишину. Ту самую, которая была страшнее любых звуков. Никогда не знаешь, что таится в этой тишине, и когда она наступала, Галя чувствовала себя более напряжённой. Она свернула в какой-то переулок и вдруг поняла, что узнаёт это место. В свете пожаров, заливающем улицу, перед Галей возвышалось знакомое здание. Это был один из павильонов ВДНХ, расположенный у центральной аллеи, с колоннами и широкими ступенями, готовый принять людей, делегации и других посетителей. Галя часто бывала здесь — на выставках, на совещаниях или просто прогуливалась в обеденные перерывы. Сейчас здесь царил беспорядок: повсюду валялись мусор и обломки. Галя подошла к ступеням, перешагнула через один из них и вошла внутрь. Внутри было темно, лишь отсветы фонарей, проникающие через оконные проёмы, отбрасывали на пол длинные тени. Галя шла медленно, словно во сне, её шаги эхом отражались от голых стен, создавая иллюзию присутствия кого-то ещё. Казалось, что кто-то следует за ней, повторяя каждое её движение, стараясь подобраться ближе. Но когда она оборачивалась, никого не было — лишь пустота вокруг. В такой обстановке становилось не по себе, и Галя вздрагивала от посторонних звуков. Она прошла через главный зал, где когда-то стояли стенды с достижениями советской науки. Теперь всё было разбросано по полу, залито чем-то и перемешано с битым стеклом. Галя не обращала на это внимания. На втором этаже было окно — большое, во всю стену, выходящее на центральную аллею. Она помнила это место. Когда-то здесь она стояла вместе с Димой, наблюдая за парадом в честь Первомая. Дима держал её за руку, и она чувствовала его тёплую руку, сжимающую её. Когда они смотрели друг на друга, то улыбались, и Галя смущённо отводила взгляд. Теперь это окно было разбито. Она подошла к нему, остановилась, глядя на осколки, хрустевшие под ногами. Как бы они не прошли сквозь обувь, царапая нежную кожу ног. Ветер дул с улицы, холодный, пахнущий дымом и пеплом, трепал её волосы, разметавшиеся по плечам. Резинка едва удерживала их. Галя достала из кармана четыре маленьких билета. На одном из них была кровь. Но чья же она была? Её или Димы? Она смотрела на неё, и ей казалось, что это пятно растёт, расползается по бумаге, заливая буквы, даты, места. Она сжала билеты в кулаке, потом разжала пальцы, расправила их и положила на подоконник. В свете пожаров они казались не белыми, а красными, словно кровь. И как-то, что она видела сегодня. Она стояла у разбитого окна, глядя на разрушенный город, и не плакала. Слёз попросту не было, а в душе царила пустота. А перед ней лежали билеты, которые никто никогда больше не использует. — Ты чего здесь делаешь? Голос раздался откуда-то сзади, так неожиданно, что Галя вздрогнула. Она не слышала шагов, приближавшихся к ней. Она медленно обернулась на двери. А там, на фоне багрового неба, стояла женщина. Светлые волосы были растрёпаны, в саже. Белый халат, порванный на плече, испачканный чем-то тёмным. Лицо было бледным, осунувшимся, с царапиной на щеке. Это была Люба Соколова. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и Галя не могла понять, что чувствует. Наверное… Облегчение, удивление… Или ничего — ту же пустоту, которая заполнила её после того, как Дима упал на ступени театра? — Люба, — сказала она, и голос её прозвучал глухо. — Галя, — Люба сделала шаг вперёд, и в её глазах мелькнула радость за то, что девушка была жива. — Ты жива. Я думала… Я думала, что ты на «Икаре». Я думала, что вы все… Но она не сумела договорить. — Дима, он… Он погиб. Слова прозвучали очень сухо, без эмоций, но при этом они звучали тяжело из уст учёной. Она сказала это вслух, и только сейчас, когда слова повисли в воздухе, она поняла, что это правда и не было сном. Люба замерла. Её лицо, и без того бледное, стало белым, как бумага, и вся краска с него сошла. — Что? — подала она голос после секундного молчания. — Как? — Лаборанты, — Галя отвернулась к окну, где лежали билеты. — У театра. Он просто закрыл меня собой, скомандовал бежать, а они… Его убили. Она сказала это вслух, и мир не рухнул, ничего не треснуло. Только ветер продолжал дуть, и пахло гарью с улицы. Люба подошла ближе. Галя слышала её шаги — осторожные, неуверенные. Потом она оказалась рядом, и Галя почувствовала запах дыма, въевшийся в её одежду. — Мне так жаль, — прошептала она. — Мне очень жаль, Галя… Попова ничего не ответила. Она вглядывалась в тёмные пятна, в красные отблески пожаров за окном, и не могла поверить в происходящее. Тяжело вздохнув, она не поворачивала головы. — Я тоже кое-кого потеряла, — начала Соколова после минутного молчания. Когда Галя повернулась к ней, она увидела в глазах подруги боль, которую та старалась скрыть, но получалось плохо. Это было заметно даже в том, как она нервно играла с пальцами рук. — Кого? — спросила она. — Андрея Козлова, — ответила Люба, стыдливо и грустно отведя взгляд. — Он был в нашем отделе. Ранен. Помогал мне с пшеницей, как мог. И мы… были близки. — Ты была с ним близка? — повторила она. — Да, — кивнула Люба. — Я никому не говорила. Это было… недолго. Но я… я его любила. И сегодня, когда всё началось, он пошёл в главный зал. А я осталась в лаборатории. И когда я вышла… Она замолчала, и Галя заметила, как её губы задрожали. — Я нашла его в коридоре, — продолжила Люба. — Он лежал у стены, весь в крови. Я пыталась остановить кровь, но… Она не договорила. По её щеке скатилась слеза, оставляя светлую дорожку на грязной коже. — Мне жаль, — произнесла Галя. Слова прозвучали автоматически, без чувств. — Спасибо, — Люба вытерла слезу тыльной стороной ладони. — Я… я просто не знала, куда идти. Я пошла к ВДНХ, думая, что здесь будет безопаснее. И увидела тебя в окне. Она всё же смогла взглянуть после на Галю, и в глазах Любы читалась надежда. Небольшая, слабая, но живая.***
Галя молчала. Она смотрела на Любу, на её заплаканное лицо, на дрожащие губы, и чувствовала, как внутри поднимается чувство, что было похоже на постепенно превращающееся в гнев раздражение. — Ты была с ним близка. — Галя не узнавала тех уставших ноток в своём голосе, отчего потёрла переносицу, где лежали очки. — С Андреем. — Да… А что? — Люба кивнула, не зная, к чему та ведёт. — А я думала… Думала, что ты… Вы с Димой… — говорила та, сжимая кулаки, и даже не осмеливалась посмотреть на Любу. Она замолчала, и было неловко что-то ещё сказать, так что инициативу взяла Люба. — Что я и Димка? — переспросила она. — Ты думала, что я пытаюсь его увести? — Я не знаю, — Галя отвернулась, чувствуя горечь и обиду. Голос её дрогнул. Краем глаза она наблюдала за Любой, что стояла в недоумении, смотрела пристально на неё. Скрестив руки на груди, она продолжила: — Ты всегда была такой… Лёгкой. Несерьёзной. Ты флиртовала с ним, поправляла ему воротник, стояла порой слишком близко. А потом делала вид, что ничего не было и ничего не случилось. Понимаешь, каково это видеть? Она повернулась на Любу, что была сбита с толку такими словами подруги. И она попыталась оправдаться, меняясь в лице: — Я не… — Не надо, — Галя резко повернулась на Любу всем телом. Та никогда не видела в глазах Гали такой боли и обиды. — Не надо оправдываться. Ты всегда была такой. Со всеми, сука! С Димой, с этим Андреем. Да с кем угодно, блять! Ты играешь с людьми, а потом уходишь, будто тебе всё равно! — Галя… — лицо Любы побледнело от таких высказываний. — Ты не права! Я никогда… — А что насчёт билетов? — перебила её Галя. — Ты знала, что мы с Димой идём в театр? Знала, что у него есть билеты? Знала, что он хотел меня туда повести? — Знала, — тихо сказала Люба, склонив стыдливо голову. Кажется, к её лицу начала возвращаться краска, так как было видно, как краснеют её щёки. — И ты всё равно… — голос звучал осуждающе, и слова рвались наружу, и это было последней каплей в терпении девушки. — Ты всё равно стояла к нему слишком близко. Всё равно смотрела так на Дмитрия, будто он твой. Будто я не имею значения для тебя! — она говорила тихо, твёрдо, глаза сверлили. — И кажется, что ты меня игнорировала. Игнорировала наши с ним отношения! — Это неправда! — Люба покачала головой, и её голос дрожал. — Ты для меня значишь. Вы оба значили. Я просто… я не умею по-другому, Галь. Я не умею быть серьёзной, как ты. Я не умею молчать о том, что чувствую. Я не умею… — Ты не умеешь думать о других. Чувствовать! — выкрикнула Галя, голос сорвался. — Ты всегда такая — лёгкая, беззаботная, не заботишься о чувствах других! Ты красишь губы, когда люди умирают. Играешь с чувствами других, и тебе будто всё равно. Она кричала, и долгожданные слёзы наконец-то потекли по её лицу. Такие горькие, обжигающие. Она смотрела на Любу строго, пока её губы и подбородок дрожали. — А мне не всё равно! — кричала она, и голос её ломался. — Мне, сука, никогда не было всё равно! Моя мать умерла, а я не успела сказать, что люблю её. Мой отец проклял меня за то, что я тогда вышла, посравшись с ней, и она погибла вскоре после ссоры! Он ненавидит меня, понимаешь? А теперь Дима… Он умер на моих руках, потому что я тоже не успела! Я снова не успела сказать, как сильно я его люблю! А ты стоишь здесь с накрашенными губами, своими слезами, и ты… ты… Она не могла продолжить. Слова попросту кончились, а поперёк горла встал ком. Остались только рыдания девушки — глухие, разрывающие грудь, от которых Галя согнулась пополам, села на корточки, закрывая лицо руками. Люба стояла и смотрела на неё. Её лицо было белым, как мел, и на нём не было ничего — ни обиды, ни злости, ни даже боли. Люба молчала. А потом выдохнула — тихо, будто воздух кончился: — Галь… я тоже не успела. — сказала Люба тихо. Её голос был ровным, безжизненным. — Тоже не успела сказать важных слов Андрею. Я видела, как он умирал. Я держала его за руку, пока его глаза не закрылись. Она сделала шаг вперёд, и Галя подняла голову, глядя на неё сквозь слёзы, потом тихо кивнула, прикрыв глаза, слушала её, шмыгая при этом носом. — Я потеряла не только его, — продолжала Люба. — Я потеряла лабораторию. Свою работу. Всё, что я строила годами. Я не знаю, живы ли мои родители. Я не знаю, есть ли куда возвращаться. Она остановилась в шаге от Гали, и в её глазах наконец-то появилось что-то живое. — Но ты думаешь только о себе. Ты думаешь, что только ты имеешь права на боль, что только твои чувства настоящие, а я — просто легкомысленная дура с помадой, которая ничего не понимает. В глазах многих я выгляжу такой. Но я тоже чувствую, Галь. Я тоже плачу по ночам, хочу много чего забыть, хочу, чтобы кто-то мне сказа, что всё будет хорошо, даже если это та ещё неправда. А я молчу. Молчу, только потому что не умею кричать, как ты. Слеза скатилась по щеке Соколовой, и внутри у неё что-то сжималось. Она не стала её утешать, тоже захотела вывалить на Галю много всего, чтобы ей встряхнуть мозги. Да только… Кажется, немного перестаралась. Попова сжимала волосы, закрывала глаза, старалась совладать с собой. Люба протянула руку девушке, и Галя увидела как её пальцы дрожат. — Я не умею быть такой, как ты. не умею молчать. Я не умею держать всё в себе. Я много смеюсь, притворяясь, потому что мне кажется, что если я перестану это делать, то, возможно, меня переклинит и я заплачу в любой момент и не остановлюсь. В зеркале я увижу кого-то другого, если я перестану красить губы. И это… знаешь… всегда было мне по душе. Галя смотрела на протянутую Любой руку. Галя молчала. Смотрела на эту грязную, дрожащую руку. На обломанный ноготь. Руки были все в ссадинах, царапинах. Руки женщины, которая сегодня хоронила кого-то, кого любила, как и она сама. Она перевела взгляд на лицо Любы. Люба даже не заметила, наверное. Потом медленно, очень медленно, подняла свою. И замерла в сантиметре от Любиных пальцев. Она смотрела на светлые волосы, растрёпанные, в пепле, на ссадину на щеке. На слезы, которые текли по её щекам, и она их не вытирала. — Я не знаю, смогу ли я тебя простить сейчас, — сказала Галя. — За всё. За то, как ты смотрела на Диму, за то, что я ревновала… За то, что я была такой злой. И за то, что не успела… — она помолчала некоторое время. — Я не знаю, смогу ли я тебя простить когда-либо. Люба не убрала руку, оставила её в том же положении. — Я не прошу у тебя прощения. просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я тоже потеряла всё. И если ты хочешь, мы можем попробовать быть вместе. Ну… Не потому что мы там… Яркие такие подруги. Потому что теперь мы по одиночке не выживем. И друг другу же нужна помощь сейчас. — она помолчала и добавила чуть тише. — Дима бы этого очень хотел. Галя вздрогнула. Дима бы точно этого хотел… Он всегда хотел, чтобы они ладили. Он всегда пытался сгладить углы, найти общий язык, сделать так, чтобы они перестали смотреть друг на друга с подозрением. Особенно Галя. Он бы не хотел, чтобы она осталась одна. Она посмотрела на подоконник, где лежали билеты. Встала, подошла, взяла их. Сунула в карман. Не глядя на Любу, сказала хрипло: — Ладно. Идём. Она протянула руку. Люба посмотрела на неё и сжала её ладонь. В глазах мелькнуло то ли облегчение, то ли благодарность. Они стояли так несколько секунд, две женщины в разбитом павильоне, под багровым небом, среди дыма и пепла. И мир вокруг них был мёртв, но они были живы. Как и та маленькая часть людей, которая ещё не попала под руку роботам. Сбой был локальным. — Куда пойдём? — спросила Люба. — Не знаю, — ответила Галя. — Есть убежища. Подземные. Я слышала о них. Надо найти вход. — Я знаю, где один, — Люба кивнула. — Рядом с «Вавиловым». Мы туда ходили на учения. Там должно быть безопасно. Галя кивнула. Они пошли к выходу. У двери Галя остановилась, обернулась, глядя на пустой зал, на разбитые витрины, на окно, у которого она стояла некоторое время назад. Несколько минут назад, или несколько часов… На мгновение ей показалось, что она слышит его голос. Но это был только ветер в разбитых стёклах. Она отвернулась — Что-то забыла? — спросила Люба. — Нет, — ответила Галя. — Всё со мной. Она коснулась кармана, где лежали билеты, и вышла в ночь.
