Атомное недоразумение

14 июня 1955 года, день

      Они провели вместе всю ночь, блуждая по разрушенным улицам. Галя не помнила, как они покинули павильон, как прятались в подворотнях, слыша шаги различных роботов, и как поднимали глаза к небу, заслышав жужжание.       Она лишь чувствовала руку Любы, которую крепко сжимала в своей. Рука подруги тоже дрожала, а пальцы были холодными. Девушки держались друг за друга, и это было единственное, что помогало им сохранять относительное спокойствие.       К утру всё начало стихать. Огонь догорел, и город погрузился в дым. Над Предприятием стоял густой, едкий и неприятный запах гари. Постепенно пробивалось солнце, но ему было трудно пробиться через тучи.       Галя остановилась на перекрёстке, пытаясь понять, куда идти. Всё вокруг изменилось. Здания, которые она знала с закрытыми глазами, теперь казались чужими — без окон, без дверей, с чёрными провалами, напоминающими глазницы без глазных яблок.       — Куда мы идём? — спросила Люба, и Галя услышала ответ, который её удивил:       — Домой к отцу. Я должна узнать, жив ли он.       Люба не стала спрашивать, зачем. Она просто кивнула и пошла рядом с Галей, лишь тихо вздохнув.

***

      Жилой сектор Предприятия находился на окраине, где заканчивались павильоны ВДНХ и начинались серые, безликие дома для сотрудников. Галя выросла здесь. Она знала каждую трещину на асфальте, каждую скамейку, каждое дерево. Теперь всё это было завалено обломками, и она шла, спотыкаясь, стараясь не смотреть по сторонам.       Дом Виктора Попова — её отца — стоял в конце улицы. Пятиэтажка из серого кирпича с облупившейся краской на фасаде и вечно сломанным лифтом. Она не была здесь уже… Сколько времени? Год, два…       Нет. С тех пор, как отец сказал ей: «Я просто не могу на тебя смотреть. Уходи с глаз моих».       Галя остановилась у подъезда, и её сердце забилось где-то в горле.       — Здесь? — тихо спросила Любовь.       Галя кивнула, но не сдвинулась с места, топталась на месте, не зная, как быть. Подъезд был открыт. Дверь валялась на полу, с вырванными петлями.       — Подожди меня здесь, Люб, — голос был тихим и неуверенным. Она шагнула вперёд.       — Я с тобой.       — Нет-нет, — Галя покачала головой, подняла ладонь. — Это… Это я должна сделать одна.       Люба хотела возразить, но всё же замолчала. Она кивнула и села на ступеньки у входа, обхватив себя руками. При этом она предупредила Галину, что будет ждать её здесь в любом случае.       Подъезд был пуст. Лестничная клетка, которую Галя помнила с детства, теперь выглядела как декорация к страшному фильму. Видимо, люди в панике убегали, и за порядком здесь даже не следили.       Здесь всё было по-другому… В голове Гали эта лестничная клетка запомнилась с вытертыми ступенями, запахом капусты из квартиры на втором этаже, с вечно мокрым полом — баба Клава выбивала ковры.       Она начала подниматься. На первом этаже была выбита дверь соседей. Галя не стала заглядывать внутрь. На втором — тишина. Только ветер гулял по коридорам. На третьем она услышала голоса. Кто-то плакал, кто-то молился. И только на четвёртом этаже она остановилась.       Дверь квартиры отца была закрыта, и была целой. Единственная дверь на всём этаже, которую не выбивали и не трогали никак. Галя смотрела на неё, чувствуя, как сердце постепенно начинает стучать в висках и голове.       Она подняла руку, чтобы постучать и замерла.       Когда она стучала сюда в последний раз? Три года назад. Она пришла сказать отцу, что её повысили, что она теперь ведущий специалист, что её работу отметил Сеченов. Она хотела, чтобы он гордился, чтобы сказал, какая она хорошая дочка. Вместо этого он, открыв дверь, посмотрел на неё… Ничего не сказал и закрыл дверь обратно.       Больше после этого случая она не стучала.       Теперь же она подняла руку и наконец раздался тот самый звук стука. Три раза.       — Папа, — сказала она. — Это я, открой пожалуйста.       Тишина.       — Папа, пожалуйста, — голос дрогнул. — Я знаю, что ты там, слышу тебя.       Прошла секунда, другая. Потом за дверью послышалось шарканье шагов, и дверь открылась.       Отец стоял на пороге и Галя едва узнала его.       Он постарел. При этом сильно. За три года, что они не виделись, его лицо покрылось глубокими морщинами, плечи ссутулились, волосы стали совсем белыми. Он был одет в старый, выцветший халат, из-под которого виднелась ночная рубашка. Он посмотрел на неё и Галя в его глазах не видела ничего: ни удивления, ни радости, ни гнева. Только пустота.       — Ты.       — Я, — ответила Галя.       Он стоял в дверях, не приглашая войти, не отстраняясь. Просто смотрел. Галя смотрела на него в ответ, и внутри всё сжималось. Радость, отчаяние, страх… Много чувств слились воедино.       — Ты жив, — проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я… Я боялась, что…       — Жив, как видишь, — перебил он девушку.       Он развернулся и ушёл вглубь квартиры, оставив дверь открытой. Галя восприняла это как приглашение. Она вошла, закрыла за собой дверь — механизм щёлкнул, и она почувствовала, как щеколда встала на место. Впервые за много часов она была под крышей, за закрытой дверью. Но легче не стало.       Квартира была такой же, как она её помнила. Маленькая прихожая с вешалкой, на которой висело пальто отца — то самое, кожаное, в котором он ходил на работу. Кухня с пожелтевшим абажуром над столом. Комната, в которой они когда-то жили втроём — мама, папа и она. Теперь здесь жил только он. Ничего лишнего здесь не было.       В углу комнаты стоял старый диван, на котором он спал. Рядом был стул и тумбочка с лампой. На стенах портреты вождей и одна фотография. Галя её сразу узнала. Это была свадебная фотография её родителей. Мать и отец, молодые, счастливые, смотрят в камеру и улыбаются. Такие они красивые…       Фотографии самой Гали здесь не было.       Отец сидел на стуле, глядя в одну точку — туда, где на стене висела свадебная фотография. Галя подошла к дивану, села на самый край, сложила руки на коленях — так, что побелели костяшки.       — Пап… — начала она. И замолчала, сглотнув. — Я хочу поговорить.       Он молчал.       — О… О том дне, — голос предательски дрогнул. — О том, когда мама… умерла.       Виктор не повернул головы. Он смотрел на фотографию, и его лицо было неподвижным как маска.       — Я тогда была дурой, — выдохнула Галя. Слова давались ей с трудом, будто приходилось выдавливать их через силу. — Мне был всего двадцать один. Я не понимала… Я не знала, что она… что она умрёт. После нашей ссоры. Я думала, это простая болезнь. Думала, мы ещё успеем помириться.       Она замолчала, борясь с мыслями.       — Я не хотела уходить. Я просто… Не могла там сидеть, в этой комнате. Смотреть на её тело с пятнами. Я очень испугалась тогда. — но отец всё ещё молчал. — Я хотела вернуться, — она почувствовала, как подступают слёзы и боль. — Сразу же, как только ушла. И надеялась её увидеть в окнах, хотя бы последний раз. Я сидела во дворе и смотрела на окна, и ждала, что она помашет мне рукой, как всегда. Но она не помахала. А когда вернулась, я… она…       Она не могла договорить. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их больше. Пусть текут.       — Я так хотела извиниться перед ней, сказать, что люблю её, — шептала она, прикрыв часть лица рукой. — Но не успела. Опоздала… На всю жизнь.       Она подняла глаза на отца. Он сидел всё так же, глядя на фотографию. Но в его глазах что-то изменилось. Появилось что-то живое.       — Папа, — позвала она тихо. А потом, собравшись, сказала твёрже: — Я не виновата. Я не могла знать. Не могла остановить это. Я не могла…       — Не могла остаться. — договорил за неё отец.       Голос его был тихим, ровным, безжизненным.       — Ты не могла остаться. — повторил он. Ты права. Ты не понимала, испугалась и ушла.       Он повернулся к ней, и Галя увидела его лицо — всё в морщинах, с глубокими тенями под глазами, сжатыми губами.       — И она умерла в одиночестве. Без тебя рядом, без меня. Одна в этой комнате, с пятнами по всему телу. Эта коричневая чума добралась и до неё, до нас нет.       — Папа…       — Я был на работе, — продолжал он, и его голос стал громче. — Я был на работе, Галя, строил будущее. Я строил эту страну, наше будущее, этот… Этот проклятый «Коллектив». А моя жена умирала одна, в пустой квартире, так как дочь хотела проветриться и пойти погулять, оставив её одну.       Он встал со стула, и Галя увидела, как дрожат его руки. Он подошёл к окну, встал спиной к ней.       — Я винил себя, — сказал он. — Каждый чёртовый день, каждую грёбаную ночь. Я думал: если бы я был дома, если бы я не пошёл на эту работу, если бы я… если бы я был рядом, может быть, она бы не умерла одна. Может быть, она бы не чувствовала себя брошенной всеми.       Он повернулся к девушке.       Но потом я понял. Понял, что виноват не только я. Что ты тоже. Ты ушла, оставила её. Ты выбрала улицу, прогулки… а не её. Пока бушевал этот вирус — ты где была?       — Я не выбирала! — Галя вскочила с дивана, голос сорвался на крик. — Я не знала! Я не понимала, что она вот-вот умрёт! Никто мне не сказал! Никто не объяснил, что у неё чума и она не выкарабкается больше! Я думала, она просто болеет! Думала, поправится!       — А если бы знала? — спросил отец. Его голос стал ледяным. Тихим. Страшным. — Если бы ты знала, что она умирает… ты бы осталась?       Галя открыла рот, чтобы ответить, и не смогла. Она стояла посреди комнаты, глядя на отца, и не могла произнести ни слова.       — Вот видишь. Ты и сама не знаешь. — проговорил он и повернулся к окну.       В комнате воцарилась тишина. Галя слышала, как за окном ветер шуршит листьями.       — Я винила себя, — произнесла она наконец, опустив взгляд. Она смотрела на свои пальцы. — Всё это время. Я думала, что если бы осталась дома, не хлопнула дверью и не ушла… Сказала бы, что люблю её, может быть, она бы… она…       — Не умерла? — продолжил он. — Врач сказал сам: ничего нельзя было сделать. Вирус уже был в ней. Вакцина пришла поздно, и она бы всё равно умерла слишком поздно. С тобой или без тебя.       Он повернулся, и Галя увидела его лицо. Оно было мокрым. Отец плакал.       — Но она умерла одна, — сказал он. — Понимаешь? Не от вируса. От одиночества. Потому что все, кого она любила, были не с ней. Потому что мы её бросили. Я — своей работой. Ты — прогулкой.       Он замолчал, вытирая лицо рукавом халата.       — И я не могу тебя простить, — произнёс он. — Не потому, что ты виновата. А потому, что я сам не могу себя простить. И когда я смотрю на тебя, я вижу себя. Я вижу того, кто ушёл. Того, кто не вернулся.       Галя стояла, не в силах двинуться, лишь глазами она смотрела куда угодно. Слёзы стекали по её щекам, но она их не вытирала.       — Папа, — прошептала она. — Папа, я…       — Не надо, — останавливал он дочку. — Не надо оправданий, прощений… Мы оба знаем, что случилось, и что уже ничего не исправить. Хорошо?       Он тяжело опустился на стул, согнувшись, и уставился в пол.       — Уходи, Галь.       — Но…       — Я сказал, у-хо-ди.       Он поднял голову, и Галя увидела в его глазах то, что видела много лет назад, когда он смотрел на неё на похоронах матери: пустоту и отчуждение.       — Эти роботы, — произнёс он, и голос его был странным, отстранённым. — Знаешь, я всю жизнь их строил. Я думал, они заменят нам руки, освободят много времени, сделают нашу жизнь лучше. А они… — Он смотрел на свои руки: большие, с чёрной каймой под ногтями, руки человека, который работал с металлом и полимерами. — Они хотя бы не врут, не предают. Делают то, что им скажут, и не убегают, когда у них кто-то погибает.       Эти слова врезались в душу, словно осколки стекла. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать.       — Чтоб мои глаза тебя не видели. — Голос отца был ровным, почти безжизненным. — Уходи и не возвращайся сюда больше.       Галя стояла, глядя на него. На седые волосы, сгорбленные плечи, на руки на коленях. Она хотела сказать что-то, что могло бы всё исправить, чтобы хотя бы услышать в тоне голоса отца надежду на то, что всё станет лучше.       Но слов никаких больше не шло. Осталась только тишина.       Она развернулась и пошла к двери, на пороге даже не остановилась. На пороге она оставила отцу то, что пришло в голову:       — Я любила её и буду любить. И тебя я тоже люблю, даже если ты меня не слышишь, не видишь. Я тебя люблю, несмотря ни на что, ты знай.       Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.       Она стояла ещё некоторое в подъезде, прижавшись спиной к холодной двери, не могла толком двинуться. В груди всё кололо, сердце кололо, рвалось наружу, но она пыталась держаться. Она должна была держаться.       Стоило пойти только вниз, лестница перед глазами и ногами шаталась. Галя делала аккуратные шаги, потом другой, а после уже сбежала по лестнице, чуть ли не спотыкаясь, перепрыгивая через ступени, хваталась за перила, чтобы не упасть. Она бежала и слёзы стекали по её лицу. Пусть все видят, ей всё равно.       Она выбежала на улицу, и солнце, что пробивалось сквозь дым и облака, ударило в глаза. Люба сидела на ступеньках, обхватив себя руками. Увидев Галю, она вскочила.       — Галя? Что случилось? Галя!       Та не ответила. Она отошла в сторону, к стене дома, остановилась. А потом её прорвало. Она плакала так, как не плакала никогда, даже когда Дима погиб. Похоже, встреча с отцом была последней каплей. Она рыдала в голос, сгибаясь пополам, обхватив себя руками, и слёзы текли по её лицу, падая на землю, смешиваясь с пеплом и грязью. Она плакала о матери, которую не успела простить. О Диме, которого не смогла спасти, уберечь, пойти с ним в театр. Об отце, который не хотел её видеть. О себе — такой маленькой, такой испуганной, такой одинокой.       Люба стояла рядом, не зная, что делать. Потом она подошла ближе, положила руку на плечо Гали.       — Галя, — обратилась она к ней, вставая на колено рядом. — Галя, всё будет хорошо… Понимаешь?       — Не будет! — выдохнула она громко сквозь рыдания. — Ничего не будет хорошо! Никогда не будет!       Люба сжала её плечо.       — Будет, но не сейчас… Будет в будущем.       Галя помотала головой, продолжая рыдать, после чего подняла голову, глядя на Любу сквозь слёзы. Лицо Любы было серьёзным, без обычной игривости, без помады. Простое, усталое, испуганное лицо женщины, которая тоже потеряла всё.       — Он не хочет меня видеть. Вообще. — говорила она, пока губы вновь тряслись, и она держалась, чтобы вновь не расплакаться. — Он сказал… Он сказал, «чтобы мои глаза тебя не видели», Люб…       Люба молчала. Она не говорила «он не прав», не говорила «он одумается». Она просто стояла рядом и держала Галю за плечо.       — Я думала, если я приду, если я скажу ему, что я не виновата, что я была уставшей, что я не знала… — Галя вытерла лицо рукавом, но слёзы всё текли. — Я думала, он поймёт. Я думала, он простит меня. Столько, блять, лет прошло! Поговорили, чёрт его дери…       — Ты не виновата… — твёрдый голос Любы заставил Галю остановиться. — Ты не могла об этом знать… А изменить?       — Я знаю, — Галя всхлипнула. — Но он… он тоже не виноват. Он тоже не мог ничего изменить. И он не может простить меня, потому что не может простить себя. И я не могу… я не могу его заставить.       Она замолчала, чувствуя, как слёзы постепенно иссякают. Осталась только пустота. Та самая, которая была в комнате, когда мать перестала дышать. Та самая, которая наступила на ступенях театра, когда Дима упал. Та самая, которая была в глазах отца, когда он сказал: «Уходи».       Она выпрямилась, провела рукой по лицу, вытирая остатки слёз.       — Всё, — сказала она тише, чем ожидала. И через мгновение добавила уже твёрже: — Хватит, Галя. Не надо плакать.       — Галя…       — Хватит, — повторила она. — Я не могу больше. Не сейчас.       Она на секунду закрыла глаза, будто собирая себя по кускам.       — Надо идти.       Она посмотрела на Любу. В глазах той не было слёз, но было что-то другое — решимость. Такая же, как у Димы, когда он толкнул её к краю платформы. Такая же, как у матери, когда она сказала: «Иди».       — Идём, — тихо сказала она. — Нужно найти убежище. Понять, что происходит… и просто идти дальше.       Она взяла Любу за руку — ту самую, холодную, дрожащую, живую. — Я с тобой, — сказала Люба.       Галя кивнула. Она не знала, будет ли когда-нибудь хорошо. Не знала, сможет ли простить себя. Не знала, увидит ли когда-нибудь отца. Но она знала, что сейчас, в этом аду, среди дыма и пепла, она хотя бы не была одна.       Они пошли прочь от дома, где жил её отец. Галя не обернулась.