Атомное недоразумение

14–15 июня 1955 года

      Сколько времени прошло с тех пор, как они вышли с дома отца? Ощущение было, что прошло уже столько дней… Галя пробыла в забытье, пока они с Любой шли по развалинам города, слышали где-то в стороне какой-то мордобой и боялись обернуться — вдруг это катится недалеко «Ежиха».       Солнце почти не двигалось по небу и казалось, что время застыло. Всё вокруг было серым и безжизненным.       Они шли, держась за руки, словно слепые, вели друг друга, будто боялись потерять друг друга в этой темноте. Галя вела — она знала эту территорию лучше Любы. Каждый корпус, каждый переулок, каждую аллею. Она выросла здесь. Она знала, где можно укрыться, где есть подземные переходы, где раньше стояли посты охраны. Но сейчас всё изменилось. Знакомые места выглядели чужими, как лица мёртвых, которые ты помнишь живыми. Люба выдохнула, посмотрела на Галю, сделала пару быстрых шагов вперёд, прижимаясь к ней.       — Куда мы идём?       — К ВДНХ. Там есть подземные убежища. Слышала о них… На учениях раньше.       На лице той промелькнула некоторая улыбка, а Люба вздрогнула.       — Ты… Думаешь, что там безопасно?       — Не знаю, правда. — Галя остановилась, оглядываясь. — Но там хотя бы есть стены, двери, замки… Может, и вода с продовольствием каким-нибудь.       Они пошли дальше, всё ещё держась за руки.       Люба не знала, что и говорить, поэтому она молчала. Тот их откровенный разговор не выходил из головы, усталость давала о себе знать, перед головой порой становилось мутно на пару мгновений, а тело на мгновение давало слабину. Но девушки продолжали бродить по улочкам.       Вскоре они вышли на центральную аллею, где угадывались очертания павильонов ВДНХ. Раньше здесь всегда было людно: всегда были экскурсии, школьники бродили, и делегации из других республик. Но здесь сейчас было пусто. Трупов так же было много, и только ветер гулял между павильонами, и слышались полимерные мысли людей, что успели надеть устройство «Мысль».       Люба с Галей прошли мимо фонтана «дружба народов». Воды не было и в чаще лежали обломки — бетон, стекло, и что-то ещё. И виднелось то, что голова Гали не собиралась додумывать, что это, хоть издалека она и понимала, что это может быть.       — Смотри, — сказала вдруг Люба, показывая вперёд.       В конце аллеи, на постаменте, возвышался монумент «Рабочего и колхозницы». Он почти что уцелел. Только одна фигура была повреждена: у рабочего отсутствовала рука, у колхозницы часть серпа. Они поднимали свои руки вверх, и мечтали взлететь, даже если и у них были проблемы.       Галя остановилась, глядя на монумент. Она вспомнила, как стояла около статуи с Димой. Они тогда смотрели на парад, и он держал её за руку, после чего обнимал за талию, и она чувствовала, как от него исходило такое приятное тепло и любовь, что Галя забывалась, и даже не хотела думать о плохом рядом с ним. И она просто была счастлива… Воспоминания о былых днях согревали душу, но и ложились ещё на свежую рану, заставляя поникнуть, тоскливо улыбнуться, тихо вздыхая по прошедшим дням и годам.       — Дима очень любил это место, — сказала она тихо. — Говорил, что… Это символ труда, созидания… Всего того, что мы вместе строили. С остальными… Даже мы. Своё счастье…       Люба молчала. Она не знала, что ответить Гале, да и не нужно было. Иногда молчание было лучшим ответом, который человек мог дать. А Галя, возвращаясь из приятных воспоминаний, оторвала взгляд от монумента, потянула Любу за собой.       — Пошли. Нам туда.       Она показала на один из павильонов — тот, что стоял справа от центральной аллеи. Вход в убежище был где-то там, под ним. Ещё немного и они свернули с аллеи, пошли между павильонами. В этом месте было намного тише, чем раньше. Обломки, стекло, мусор, выбитые двери. Галя шла и старалась не смотреть ни на что. Люба была рядом и с интересом разглядывала всё, что только можно, порой пытаясь остановить Галю, чтобы та тоже посмотрела всё, но та лишь на мгновение останавливалась, смотрела и дальше шла.       Но вдруг они услышали звук.       Сначала показалось, что это был ветер, но звук был слишком ритмичным и механическим. Девушки остановились, прислушиваясь к нему. Люба в своей манере примкнула к Гале, отчего та слегка хмуро посмотрела на неё, но потом забила на это дело.       — Ты слышишь? — прошептала Люба.       — Да… Слышу то же, что и ты, Люба…       Звук доносился откуда-то справа, из-за угла павильона. Металлический скрежет, похожий на то, как если бы кто-то пытался двигаться, но не мог. И сквозь этот скрежет — голос. Тихий, искажённый, но отчётливый.       — Хорошего… дня… товарищ…       Галя замерла, узнавая этот роботизированный голос. Люба дёргала Галю за руку, моля её не идти туда и попыталась пойти с Поповой в другую сторону, но та лишь шикнула.       — Подожди. — Галя высвободила руку и аккуратно пошла на звук, пока Люба оставалась на месте, глядя вслед широко раскрытыми глазами.       Она лежала за углом павильона. Терешкова. Тот самый робот, который встречал их на «Икаре», что сопровождал их по коридорам, улыбался при каждом разе, делал странные телодвижения порой. А теперь от робота мало что осталось. Левая рука была оторвана по локоть, из разрыва торчали провода, искрили при каждом движении. Корпус был пробит в нескольких местах, и из дыр сочилась какая-то жидкость — масло или полимер? Галя не знала и не хотела знать. То же самое пластиковое лицо было разбито. Один глаз потух, пока другой ещё горел и осматривался по сторонам. Тело вздрагивало.       Она лежала на боку, пытаясь подняться. Металлические пальцы скребли по асфальту, оставляя глубокие царапины. Она не могла встать — повреждения были слишком серьёзными. Но она пыталась встать, вновь и вновь.       — Хорошего дня, товарищ, — голос Терешковой был искажён, с помехами, как старое радио, которое никак не поймает волну. — Ваше настроение… приоритет системы…       Галя смотрела на неё, не зная, что и делать. В голове проявлялись те самые воспоминания о том, что было на платформе. Она вспомнила, как Терешкова стояла в коридоре «Челомея», перекрывая выход, как её руки превратились в лезвия. Как кровь брызнула на белую стену. Как Андрей Козлов упал, и она даже не посмотрела на него, оставляя, и как тому помогали вставать и уходить.       И ещё промелькнуло такое воспоминание о этом роботе…       Дима ненавидел эти модели. «У неё улыбка как приклеенная», — говорил он, глядя за работой данной штуки. — «Всегда хорошее настроение, чёрт возьми. Даже когда всё идёт к чертям собачьим, у неё всегда эта улыбка.» Он порой передразнивал Терешкову, её голос, делал круглые глаза и Галя смеялась с того, что делал Воробьёв — хоть и знала, что это не хорошо — смеяться над машиной.       А теперь модель Терешковой лежала у её ног, разбитая, беспомощная, и всё ещё улыбалась остатками губ. И это была её программа — вечно быть в хорошем настроении.       — Товарищ… Попова. — проговорила она, заставив Галю дрогнуть. — Ваше настроение… приоритет… — повторил робот и в голосе послышались новые нотки. Какие-то… Странные, будто бы жалобные. Ну нет, такого быть не может. Роботы не могут жаловаться, бред какой-то.       Галя присела напротив тела Терешковой, посмотрела на неё. Робот был вновь самим собой, боевого режима не наблюдалось. Послышался сзади голос Любы, предостерегающий, чтобы та была аккуратно.       — Ты тоже убивала их, Терешкова… А теперь лежишь и улыбаешься. Как тебе не стыдно?       Небольшой ком подкатил к горлу. Она понимала, что это была, возможно, другая версия, но всё же.       — Ты бы и нас убила. Если бы Дима не… он бы… он…       Она не могла договорить. Слёзы подступали к горлу, но она не дала им волю. Не сейчас. Она посмотрела на Терешкову тяжёлым взглядом, и робот продолжал дёргаться. Терешкова подняла руку, чтобы отмахнуться, прикрыться, отвернула голову, пытаясь взмолиться о пощаде, стоило только Гале поднять тяжёлый кусок арматуры. Металл был холодным, шершавым, покрытым ржавчиной. Она сжала его обеими руками, подняла над головой.       — Галя! Не надо! — кричала Люба откуда-то сзади, но девушка её не слышала.       Она смотрела на робота, на его разбитое лицо, и видела перед собой машину для убийств, который только может перебить их всех. Она видела эту систему, которая создала таких помощников, как Терешкова. Мир, где улыбка может быть механической, а смерть — настоящей. Мир, который убил Диму, её маму. Который сломал отца.       Она занесла арматуру для удара по Терешковой, но тут же остановилась.       Ей показалось, что она услышала тот самый родной голос, который она будет слышать всегда. Она услышала его голос — тот самый, каким он передразнивал Терешкову. Весёлый, задорный, с лёгкой хрипотцой:       — «Ну вот, и эта сломалась. Хотя бы не улыбается»       Девушка чуть опустила руки, замерла. Арматура застыла в воздухе, дрожа в её руках. Она смотрела на разбитое лицо робота, на его пластиковую улыбку, которая не исчезла даже сейчас, даже когда он лежал в руинах, и вдруг — вдруг она увидела не машину. Она увидела отражение чего-то другого.       Терешкова не убивала. Просто не хотела. А если бы она сейчас и хотела, то не прикрывалась бы рукой, прося Галю не убивать её. Ей дали улыбку, ту невинную, а кто-то потом приказал убивать. И она убивала.       Галя опустила арматуру.       — Спасибо. Спасибо. — повторяла Терешкова как заведённая, убирая руку от лица. — Вы хороший человек.       Слёзы наконец пустились с её глаз по щекам. В одно мгновение пришло понимание, что она не стала такой, как они. Что-то её останавливало от того, чтобы убить этого робота, который был ни в чём не виноват. Не хотелось становиться машиной, которая уничтожает всё на своём пути, а после становится металлоломом от чьих-то рук.       Послышался скрежет металла об асфальт от брошенной в сторону арматуры. Звук показался странно чистым, почти музыкальным.       Терешкова продолжала что-то говорить.       — Хорошего дня, товарищ, — прошептал робот, и голос его был тихим, почти ласковым. — Хорошего дня…       Галя опустилась на корточки, глядя в его единственный горящий глаз. Красный свет пульсировал в такт каким-то внутренним процессам, и Галя вдруг подумала, что это похоже на сердцебиение. Она почему-то… Начала сочувствовать роботу, что даже стала немного откровенничать.       Люба, что подошла ближе, постаралась оттянуть Галю, но та, вырвав плечо с её руки, приподняла голову Терешковой руками, смотрела в её глаза.       — Знаешь, — сказала она тихо. — Мой друг тебя так ненавидел. Ваши модели точнее… Он говорил, что ты всегда улыбаешься, даже когда всё идёт к чёрту. Он передразнивал тебя, всегда делал круглые глаза и говорил твоим голосом: «Хорошего дня, товарищ! Ваше настроение — приоритет системы!» А я всегда смеялась с этого.       Робот положил руку на плечо Гали, сжал её, и это ощущалось, словно то, что Терешкова сочувствует девушке, хочет её обнять, но в данный момент не может. Галя усмехнулась.       — Он бы точно сейчас сказал: «Ну вот, и эта сломалась. Хотя бы не улыбается», и засмеялся бы. Он… Всегда смеялся, даже когда было страшно.       — Ваш товарищ — самый лучший человек. — говорила Терешкова. Её конвульсии уменьшались, пока они с Галей болтали.       Девушка коснулась разбитого лица робота. Пластик был холодным, шершавым от сколов. Она провела пальцами по трещине, которая пересекала пластиковую улыбку. Терешкова попыталась оправдаться за другую свою версию, даже отводила взгляд, говорила, что что-то, скорее всего, сбоило в программе той Терешковой на платформе.       — Ты не виновата, — сказала она. — Извини, я… Ты просто делаешь свою работу.       И вновь робот предложил что-то такое, от чего Галя усмехнулась.       Люба, стоявшая позади, и смотревшая на это всё дело, недоумевала. Сначала Галя была строга к роботу, хотела его прикончить… А тут вдруг извиняется, ни с того, ни с сего. Хотя… Её тоже можно было понять. Столько всего пережила девушка.       Ей так хотелось сейчас… Просто вернуться в прошлое. Она на мгновение представила, как в один момент, если бы дали такой шанс, она бы подошла и извинилась перед Галей, поговорила бы с ней насчёт Димы.       Если бы она не была такой легкомысленной, как думали бы сотрудники, не закрывалась бы в себе, то… Может быть, сейчас всё было бы немного по-другому? Обил не хотелось, даже после трагедий.       А сейчас они просто пытались выжить и примириться с прошлым, которого больше не исправить. К тому же, теперь уже не перед кем не пококетничаешь, не наденешь маску «легкомысленной дурочки с яркой помадой», и теперь можно отдыхать от масок.       — Я не стану тебя добивать, — убирая руку, проговорила Галя, вставая, что даже Люба оживилась, выходя из собственных мыслей. — Не потому, что ты этого не заслуживаешь, Терешкова. Потому, что я не хочу быть, как остальные роботы… Убивать не хочу. Это не в моих силах, убивать. Даже… Роботов.       Последние слова Галя сказала с тяжёлым сердцем, пошла прочь.       Люба стояла у угла павильона, глядя на Галю широко раскрытыми глазами. В её руке был какой-то обломок — она тоже приготовилась защищаться, если понадобится. Увидев, что Галя идёт обратно, она опустила руку.       — Ты в порядке? — спросила она.       — Да, — Галя кивнула. — Я в порядке.       — Ты не… — Люба запнулась. — Ты не убила её.       — Нет.       — Почему, Галь? Почему не… Убила её?       На мгновение та задумалась, остановилась, обдумывая происходящее. Потом взглянула на Любу, которая так и хотела узнать правду от девушки. Галя была спокойная, что было удивительно в свете травмирующих событий последних пары десятков часов.       — Дима бы не захотел, чтобы я убивала их. — проговорила она спокойно, почти без эмоций, но выпалила это так, будто это было легко сказать. — Он не любил её, но он бы не захотел, чтобы я… Стала такой, как они. Сказал, что это не имеет смысла, хм. Ничего не вернёт, не сможет. — говорила она, задумавшись. — Не вернёт ушедших.       Она помолчала некоторое время, после вздохнула полной грудью.       — И потом. — она улыбнулась. Улыбка вышла несколько кривой, взгляд был полон горечи, но всё это было живым. — Ты слышала, что он бы сказал. А я бы засмеялась. Он всегда умел рассмешить меня, даже в тот момент, когда это не выглядело смешным, правда.       Люба смотрела на неё с удивлением и восхищением. Даже сама как-то усмехнулась и показалось, что это вышло как-то… Легко, что-ли. Но она ничего не сказала Гале в ответ, лишь отметила про себя, что возможно, да, он бы так и сказал, будь он рядом. И она просто подошла и взяла Галю за руку.       — Нам нужно найти убежище. Помнишь?       — Да-да. — закатывала Галя глаза.       Галя шла, чувствуя в кармане четыре билета, и в груди у неё было странное чувство — не тепло, не покой, но что-то близкое к этому. Что-то, что было похоже на надежду. Маленькую такую… Небольшую. Пускай и казалось, что верить безнадёжно, всё же, что-то внутри такое оставалось, что не давало забыться в себе.       Она не знала, что их ждёт впереди. Не знала, есть ли убежище, есть ли в нём продовольствие, питьё, хотя бы что-то, что им бы помогло прожить некоторое время. Не знала, вернётся ли когда-нибудь этот мир к той жизни, которая здесь была до этого странного момента, когда все обезумели. Но она знала, что Дима остался с ней, в воспоминаниях. От этого стало на душе так горько…       Он остался в ней самой. Она улыбнулась, вспомнив, как он передразнивал Терешкову, и всегда старался повторить за ней её странные движения, стоя сзади, заставляя её и ещё пару сотрудников улыбаться, стоило только взглянуть на него.       Она шла вперёд, и впервые за долгие часы ей показалось, что она идёт не в пустоту, и что есть, куда идти. Наконец, её начало отпускать от того ужаса, который она пережила, но голова всё ещё гудела от всего.       Девушки уже почти дошли до павильона, когда Галя остановилась.       — Подожди минуту, пожалуйста, — сказала она Любе.       Она обернулась и посмотрела назад, на тот самый угол, где лежала Терешкова и продолжала говорить. Только был слышен её голос и тихий скрежет металла, вновь и вновь повторяла заедающую фразу. Галя стояла, слушая её, потом повернулась к монументу, что возвышался в конце аллеи. Частично разрушенный, но всё ещё стоящий.       — Прощай, Дима, — сказала она тихо. — Спасибо, что научил меня смеяться. Даже сейчас.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил. А потом опустила взгляд. Улыбка исчезла.       — Идём, — сказала она Любе, вытирая глаза.       Но прежде чем сделать шаг, она бросила последний взгляд на тело у стены. Галя заметила тело у стены — мужчина в замасленной спецовке, лицом вниз. Нейроконнектор на виске всё ещё горел.       — Эй, — окликнула она, сама не зная зачем. — Ты меня слышишь? Тело не шевелилось. Но послышался голос:       — Слышу… А ты кто?       — Галя. А это Люба. Прости, мимо проходили… Не заметили тебя.       — А… — голос зашуршал. — А я лежу тут уже… не знаю сколько. Ноги не идут. Вообще ничего не идёт.       Галя посмотрела на Любу. Та замерла у входа.       — Ты… ты знаешь, что случилось?       — Коллектив, — выдохнул работяга. — Всё этот грёбаный Коллектив. Сказали, наденем — и заживём. А теперь вот… Лежу. — проговорил труп. — Слушай… передай жене… скажи, что я… Люблю её. Очень сильно люблю.       — Хорошо, я… Постараюсь передать, если… Увижу вашу жену, товарищ. Удачи вам… Лежать, что-ли?       Слова прозвучали глупо. Она это знала. Но что ещё можно сказать человеку, который уже не встанет? Галя выпрямилась и отошла к Любе. Та стояла, прислонившись к стене, и смотрела куда-то в сторону — не на труп, но и не в пустоту. Просто давая Гале пространство.       Они вошли в павильон, и тьма сомкнулась за ними. Но Галя не боялась. В её кармане лежали четыре билета на «Лебединое озеро». И где-то внутри, в том месте, где живёт память, Дима улыбался и передразнивал сломанного робота. И ей казалось, что она слышит его смех.       — Жалко этого работягу, — тихо сказала Люба, когда Галя поравнялась с ней.       Галя кивнула. Она не нашла слов, но просто сделала то, что подумала первым. Она обхватила себя за плечо, тот самый жест, что был с ней все эти годы, пока она работала в «Павлове» с «Вавиловым», когда рядом никого не было.       — Ты как? — спросила Люба.       — Не знаю, — честно ответила Галя. — Он говорил так, будто ещё жив. Будто просто ноги отнялись и он сейчас встанет и пойдёт домой. А сам… Того. Лежит и не двигается…       — Я слышала, — с некоторой улыбкой произнесла Любовь.       Они помолчали. В темноте павильона тишина была густой, почти осязаемой, ложилась так неприятно на плечи, что давило. Усталость давала о себе знать.       — Знаешь, — Люба первой нарушила молчание, — я думала, что привыкла к смерти. За эти дни — к ней невозможно привыкнуть, да? Всё равно каждый раз как ножом по сердцу.       Галя посмотрела на неё. В слабом свете, пробивающемся через разбитые окна, лицо Любы казалось бледным, уставшим, но спокойным.       — Пойдём, — сказала Галя. — Здесь нам больше нечего делать.       Билеты в кармане шуршали. Галя достала их, взглянула на уже помятые корешки: «Лебединое озеро», ряд 7, места 5 и 6. Она купила их три месяца назад. Для себя и Димы. Для того вечера, который так и не наступил.       — Ты бы точно опоздал, — прошептала она, чуть отходя от Любы, чтобы та не слышала то, что Галя говорит себе под нос. — Вечно ты опаздывал. Я сидела бы в зале, злилась, а ты вбежал бы, когда уже погасили свет, и плюхнулся рядом, шепча: «Извини, роботы задержали».       Она улыбнулась. И вдруг — отчётливо, как наяву — она услышала его смех. Тот самый — громкий, чуть насмешливый, которым он передразнивал всё на свете: строгую начальницу, заевшего робота, соседского кота. Дима умел смеяться так, что хотелось смеяться вместе с ним, даже если шутка была плоской.       — Доставала ты меня со своим театром, — сказал он тогда, в её воспоминании. — Но билеты красивые.       Где-то внутри, в том месте, где живёт память, Дима продолжал смеяться. И ей казалось, что она слышит его до сих пор, даже если его не было рядом.