Кошмарного Хэллоуина!

***

В углу маленькой комнаты, где обои уже стали похожи на выцветшие страницы старинной книги, лежат мёртвые, давно высохшие цветы славных ромашек. Нежных и ласковых, невинных и неприкосновенных, с редкими переливами в еле заметный розовый когда-то, и невзрачными и сырыми сейчас. Воспоминания каждый раз сбивали с ног, стоило только в деталях вспомнить её… Очаровательная улыбка, бархатный голос, вьющиеся на концах волосы, изумрудные, сверкающие на солнце, большие глаза, касания, невесомые и пускающие волну жара по всему телу…  «Я скучаю, любимая…»  В воздухе витали клубы сизого дыма от сигарет, неистово покидая усталую душу одинокой квартиры и вытесняя свежий воздух из сердца. Едкий аромат слился с еле ощутимой свежестью цитрусовых, которые когда-то наполняли кухню вместе с солнечным светом и их улыбками.  Затяжка, за которой следует другая. Ледяной ветер взъерошил непослушные волосы, а незаканчивающаяся лекция по ту сторону трубки телефона начинала порядком раздражать. Слегка развернувшись и выдохнув серый дым, парень бегло прошёлся пустым взглядом по гостиной.   Небольшой кофейный столик завален жёлтыми черновиками, жестяными банками из-под энергетиков и тремя полными пепельницами, настольная лампа слабо горела, освещая мелкую часть жёлтым оттенком, тонкий плед валялся почти под диваном. Переметнув взгляд на балкон, он заприметил грязные капли на стекле открытой двери, вызывающие ничего, кроме скуки.  Здесь, некогда живой, наполненной смехом квартире, время остановилось. Запахи переплелись, создавая пугающую симфонию одиночества, где каждый вдох приносит с собой больные воспоминания, а каждое мгновение — кислотный оттенок тоски.  — Да, Невер, я тебя понял, — говорит вполголоса Илья, делает очередную затяжку после чего стряхивает быстро рассыпающийся пепел вниз, — завтра буду к шести. Перекинувшись парой фраз, парень первым сбрасывает трубку, тяжело вздыхает, выбрасывает окурок вниз, выходит с балкона, закрыв дверь, плетётся к дивану и, упав на него, устало утыкается носом в подушку. За окном, словно глухой стук колёс поезда, проходила жизнь, полная смеха и радости, но его мир был окутан вуалью тупой безысходности. Стены, покрытые трещинами, казались свидетелями всех невзгод, а обрывки воспоминаний, как мимолётные тени, скользили по холодному полу. Он вспомнил, как раньше был полон жизни, как свет его карих глаз вдохновлял других. Теперь же, запертый в этой клетке из одиночества, он ощущал, как уходит последняя надежда. На дне ледяной бездны выхода нет, не было и никогда не будет. снаружи продолжает вращаться в своём беспечном ритме, разбросанные бумаги раздражали, из раза в раз напоминая о горе срочных дел, дедлайнов и несбывшихся мечтах. В ванной, находящейся в дальней части квартиры, стоял глухой звук капающей воды, который, казалось, убыстрял пульсацию въевшегося под кожу одиночества. Проникшись тревожной тишиной в миллионный раз за последнюю вечность, парень снова старался найти в себе искру, которую так давно потерял. Лучик ясного солнца, согревающий и нежный, что мог успокоить, привести в чувства… Каждый вздох давался с трудом, как будто воздух в комнате становился все тяжелее. «Лера, любимая…»  Он вспомнил, как раньше был полон жизни, как свет его карих, мрачных и пугающих на первый взгляд, воодушевлял, дарил надежду, хлипкую, подобно лиане, и едва ощутимую на кончиках пальцев. Теперь же, запертый в золотой клетке одиночества, он погрузился в забытый мир страха, гложущего и не знающего пощады. На дне ледяной бездны выхода нет, никогда не было и не будет. Последняя искорка счастья погасла, утонула в пучине небытия, пока мир снаружи продолжал вращаться в своём беспечном ритме, словно в калейдоскопе ярких красок… — Илья?.. Любимый, где ты?  Вдруг доносится из прихожей до щемящей боли знакомый голос. Ласковый, нежный и томный, наполненный волнующей загадкой и приторно-кислым ароматом цитрусов. Поднявшись, чересчур резко и быстро, из-за чего в глазах потемнело, а виски сдавили плотные тиски, парень оглядывает беглым взглядом пустую квартиру и, никого не найдя, мотает головой.  «Я уже бредить начинаю?.. Господи, ну прекрасно! Ещё своей шизы мне тут не хватало!»  Прикусив нижнюю губу, парень сжимает до лёгкой боли подушку, снова быстро пробегается обеспокоенными глазами по комнате, судорожно выдыхает горячий воздух, поднимается и на ватных ногах плетётся в ванную, желая смыть с лица усталость и прийти в себя, вернуться в реальность и забыть обо всём с десятой тлеющей сигаретой в руках.  Вдруг, не успев дойти до ванны, перед глазами с мелкими помехами рисуется детальный, точечный образ девушки. Волосы, мягкие, подобно облаку, и вьющиеся, цвета дымчатой розы, стекали по плечам и открытой спине водопадом, мертвецкая бледность кожи одновременно пугала и завораживала, а глаза… Большие, отливающие изумрудным оттенком, блестели, обещая океан сокровенных тайн и волшебных, незабываемых чувств, что навсегда останутся жгучим пятном на сердце. Совершенная и нежная, словно упавшая с неба звезда, хранящая в себе, казалось бы, так много и одновременно ничего… — Любимый! Рада тебя видеть. Пошли скорее за мной…  Голос, надтреснутый и бесцветный, но в то же время бархатистый и до невозможности елейный, ударил в самое сердце. Тело будто парализовало, мысли превратились во взбушевавшийся рой неугомонных пчёл, а проснувшийся здравый смысл не хотел верить в… чудо?   Илья мотает головой, быстро протирает глаза, открывает их и снова встречается с ней, до скрежета в зубах реальной и в то же время невозможной…  «Да не может быть… Нет, я точно в бреду!»  Поперек горла застрял колючий ком из неуверенности и несвойственного страха.  Чудес не бывает, они — детские фантазии, вселяющие в чёрные, подобно безмолвной Вселенной, души крохотную каплю надежды, и то слабой, ничего не значащей на самом деле.  — Илья, ну же, пошли…  Снова раздаётся над ухом томный и елейный, похожий на приятный звон колокольчика, голос над ухом, пока сама девушка вышла за пределы квартиры, убрав тонкие руки за спину и покорно дожидаясь застывшего на месте и мечущего меж двух огней парня.  «Я не могу в это поверить, нет, этого просто не может быть… Хотя, может… это всё-таки правда? И я не сплю?..»  Парень закусил губу до крови, со временем чувствуя привкус железа, оглянул через плечо печально-одинокую гостиную, кинул последний взгляд на грязное зеркало в прихожей, закрытое старой и потёртой тканью лишь наполовину, и, судорожно выдохнув-вдохнув, сдёрнул единственную кофту с крючка, в момент накидывая её на плечи. Забытый и такой родной огонь трепета разгорается внутри сильнее и сильнее, словно незнакомец стоит рядом, кидает сухие ветки и подливает масла всё больше, желая устроить настоящий пожар, могучий и устрашающий с виду, но столь пушистый и нежный внутри.  — Лера, подожди! Стой, эй! — Крикнул он, пулей вылетая из квартиры, и бегло спускается по обшарпанной и помятой временем лестнице, хватаясь за перила, чтобы удержать равновесие, пока впереди мерещился до сих пор детальный образ той, которую он потерял по глухой ошибке; той, что заменила желанную жизнь и неизбежную смерть, трепетную любовь и обжигающую ненависть.  

***

  Лес, покрытый плотным сизым туманом, обволакивающим толстым полотном, растянулся перед пустыми глазами, словно застывшее море зелени. Тени испуганных деревьев вздрагивали на ветру, будто шептали друг другу свои страхи и тайны. Холодные лучи застывшего солнца едва проникали сквозь густую листву, внушая лёгкий покалывающий страх и приятный покой.  «Где ты, где же, скажи…»  Он вглядывался в темные глубины леса, шёл на ощупь, спотыкаясь и изредка падая в грязь, напоминающую слизь, пытался проникнуть сквозь завесу мглы и угадать, что скрывается за каждым поворотом тропинки. Лес дышал тишиной, только иногда разбиваемой вдребезги шорохом листьев под ногами или далеким зовом. Манящим и бархатным, расплывающимся по телу, словно сладкий  мёд…  — Илья-я, любимый…  Снова приглушенный шёпот. Илья резко развернулся, огляделся и замер, завидев вдалеке средь тонких ветвей размытый силуэт девушки. Мягкие светло-розовые волосы раздувал ледяной ветер вместе с белоснежным, словно чистый снег, платьем. Сердце больно сжалось, а крик засел в горле.  Шаг за шагом, словно танцуя на грани реальности и фантазии, он приближался к ней — своему миру, столь яркому и безмятежному, где солнце и луна едины.  Секунда, и чернильный мрак перерос в чарующую картину неизвестности — чаща древесных стволов уступила место ясному пространству, залитому светом заходящего солнца. В середине аллеи стояла она, окруженная яркими, словно звёзды, бабочками, испускающими искры.  Её глаза, большие и наполненные искренней любовью, наивной и жгучей, напоминали изумруды, чей свет проникал сквозь душу, раскрывая все сокровенные тайны и страхи. Насколько непостижимы были пути этого леса, настолько загадочна была эта женщина, словно воплощение его души и силы. Покалеченная временем душа требовала ответов, а сердце с оглушающим звоном в ушах замирало от волнения, словно струна, которую только что коснулся волшебный аккорд магии. — Лера… это ты? Господи, Лера, — по щекам градом полились крупные капли солёных слёз, а ватные ноги повели парня вперёд, пока её взгляд оставался неподвижным, изучающим. Жадная доля секунды, и Илья оказался в паре сантиметров от девушки. Мысли окончательно смешались в адское месиво из сладостного трепета и душащего волнения. Жестокая, наполненная сплошной болью реальность переплеталась с незримой фантазией и диким желанием вернуться в прошлое, исправить непростительные ошибки, пасть на колени перед той, что заменила мир и до конца дней вымаливать прощения, лишь бы не видеть безутешного горя в глазах, сдержанной, тихой печали и щемящей печали…  — Лера, Лерочка, — в полголоса шепчет Илья, пока по щекам текли обжигающие холодом слёзы, ватные ноги медленно сгибались под непосильной тяжестью вины, а задубевшие пальцы цеплялись за тонкую вуаль платья, — прости меня, пожалуйста, прости… Й-я, не хотел, правда, прости, прошу тебя…  — Илья, любимый, встань. Вытри слёзы и посмотри на меня, ну же. От голоса, что пронзил душу серебряной стрелой, тело покрылось мурашками. Парень прикусил губу и застыл, словно статуя, на несколько долгих минут, растянувшихся в вечность. Хотелось убежать, скрыться в чаще и больше не возвращаться. Забыть всё, как страшный сон, замертво упасть в первую попавшуюся яму, погрязнуть в склизкой и мерзкой на ощупь грязи и задохнуться в слезах, солёных и обжигающих стальным холодом. «Господи, если ты есть… Прошу, я хочу простого покоя. Вместе с Лерой, чтобы мы снова были вместе!.. Прошу…»  Но, переборов себя, он нехотя, до сих пор подрагивая от страха и ощущая запёкшиеся ручейки слёз на щеках, поднимается на не сгибающихся ногах и отводит пустой взгляд в сторону, не желая встречаться с видящими душу глазами, желанными и одновременно пугающими.  — Милый, посмотри на меня, — тонкие пальцы обхватывают чужие пухлые щёки и смотрит в упор, не отрываясь. — Ты не виноват ни в чём. Я до сих пор люблю тебя, несмотря ни на что. Я хочу быть с тобой, дышать, чувствовать всем телом и потерянной душой… Всегда оставаться рядом, ведь ты — единственный во всём мире, кто украл моё сердце, заменил весь мир, от которого закрывал спиной, подарил настоящее, неподдельное счастье, научил видеть во всём лучшее, одновременно готовясь к худшему… Ты подарил мне себя, а я ответила тем же. И не пожалела ни о чём, Илья. Я горда собой за то, что выбрала именно тебя, и счастлива, что ты принял меня такой, какая я есть на самом деле, не осудил и прикрыл под своим крылом. Я люблю тебя, всегда буду любить. И ничто в этом мире это не изменит, не дотронется мои мысли, заполненные лишь одним тобой, и не пошатнёт, заставив сомневаться в собственных чувствах, идущих от самого сердца.  — Л-лера…  — Пошли, Илюш, я обещала тебе сюрприз. Уверена, что тебе понравится.  От ласкового и едва ощутимого касания перехватило дыхание, и он зашагал следом за ней, полностью отключив голову и поддавшись сладостному забвению рядом с первой и последней своей любовью, пока под ногами раскололся ледяной айсберг и мелкие волны стали пробираться под кожу, обжигая и медленно, но верно забирая в удивительный мир забвения. 

***

  Мужчина бежал вперёд, до колкой боли сжимая фонарик в дрожащей ладони и задыхаясь от нехватки воздуха и нарастающей тревоги, что неспешно поглощала с головой и не оставляла даже малого просвета. В мрачном лесу, где ветви деревьев казались искривлёнными от вечного мрака, застыла звенящая тишина. Каждый шаг, сделанный по подстилающим мохам и опавшим листьям, звучал как шёпот потерянных душ, рыдающих о своём забытом покое. Он пробирался с большим трудом сквозь густые заросли, пока неспокойное сердца колотилось, наполняя ночное спокойствие гложущим страхом и не желанием верить в неизбежное.  Время тянулось чертовски медленно, словно резина, невыносимо долго.  «Я не верю, не верю, не верю!»  Мужчина срывал голос, бегло смахивал изредка бегущие по щекам слёзы, не позволяя сдаваться, поддаться ненавистной слабости, и бежал всё дальше, погружаясь всё глубже в чернильный мрак и собственноручно всаживал ядовитые пули в еле дышащую надежду.  Каждый божий день, проведённый в безмолвии, становился невыносимым.  Он часами бродил по знакомым улицам, где когда-то звучал их хриплый смех, обращая внимание на мельчайшие детали: трещины на асфальте, которые казались такими же глубокими, как его печаль, тени деревьев, накрывающие землю, словно призраки минувших радостей, незначительный мусор, граффити и бесконечные коридоры и переулки... Каждый новый заход солнца приносил с собой давящую на плечи непосильным грузом неопределенность и страх, а и без того зыбкая и хлипкая надежда уходила вместе с последними лучами света. Собирая часть воспоминаний, он снова и снова пересматривал их совместные дни — те краткие моменты счастья, что становились всё более далекими, словно тусклые мерцающие звёзды в безбрежной, гулкой и до дрожи тоскливой пустоте. В сердце зрела, подобно пышной розе, обрамлённой колючей ядовитой проволокой из шипов, безнадежность, холодная и тяжелая, как свинец. Нескончаемые стволы деревьев и простое понимание, что каждая жалкая попытка найти его, каждое новое сообщение, каждый тревожный звонок  сводились к нулю, разбивались о действительность, грязную и суровую, начинали раздражать.  Насколько ещё хватит воли продолжать искать, если надежда, как заблудшая птица, улетела далеко за пределы видимости? Вдруг, не сбавляя скорости, Невер выбегает на широкое поле, усеянное заросшей травой, редкими, засохшими цветами и овсом с пшеницей, где лунные лучи, отливающие серебром, открывали невидимые врата в отельный, волшебный мир снов и безграничных фантазий. Впереди бурлила и перекатывалась, словно стараясь скрыть свои сокровенные тайны, беспокойная речка. «Где это я?» Сглотнув накопившуюся слюну, мужчина поднял фонарик над головой и на почти ватных, уставших от бега ногах двинулся вперёд, спускаясь ниже и замечая тусклые отблески на прозрачной водной глади. Огромные камни, отшлифованные временем, лежали на берегу, но среди них светлел один, не похожий на остальных. Однако этот свет оказался обманчивым. Сделав ещё один шаг вперёд, тело пробил озноб, а к горлу подступила тошнота. Перед глазами медленно начинали скакать чёрные пятна с переливами в радужный, а сердце с особенной силой стучало по рёбрам, разбивая их в пух и прах. «Нет… нет-нет-нет, пожалуйста!» Неподвижное тело, погружённое нижней частью в воду, омывало холодными и тихими волнами, которые медленно, но верно забирая на глубины. Одетый в потёртую и потерявшую насыщенный цвет индиго кофту, парень — молодой, в полном расцвете сил, с только появляющейся щетиной и совсем недавно выкарабкивавшийся из выглядел так, словно просто уснул, но тревожная тишина, что окутывала его, говорила о другом. На этот раз Невер лишь подтвердил свои ужаснейшие и, казалось бы, очевидные догадки, уронил фонарик на пропитанную холодом мёртвую землю, свалился на содрогавшиеся колени и, сцепившись в волосы, что напоминали нависающий над густым лесом мрак, сорвался на крик, истошный и душераздирающий, пока по щекам водопадом бежали нескончаемые горькие слёзы тупой злобы и отчаяния.