Кошмарного Хэллоуина!

Улицу, на которую вышел парень, укрыл тонкой вуалью покоя мрак, словно сама ночь решила спрятать свои тайны от любопытных глаз и снующих туда-сюда носов. Улица, обрамлённая мрачными и ничем не примечательными зданиями с треснутыми стенами, впитала последние лучи света. Устаревшие фонари, пробиваясь сквозь сизый туман, излучали тусклый свет, создавая призрачные тени, которые танцевали на украшенном трещинами тротуаре. Кучи погрязшего в липкой и вязкой грязи мусора, собравшиеся у обочины, вызывали не более, чем раздражение вперемежку с скупым безразличием. В давящем каменной плитой на плечи воздухе витал затхлый запах разложения, как будто город сам страдал от пороков озлобленных на весь мир людей. Измотанный и опустошённый, Егор шагал медленно, желая продлить редкий миг приятного одиночества, несмотря на то, что тяжёлые веки слипались и неистово клонило в сон. Шаг за шагом в голове всплывали, подобно трупу в пруду, обрывки, бессвязные и смутные, больше напоминающие кино, воспоминаний о задании, похожее на одну злую шутку вселеной. Вместо гордости он ощущал лишь горечь и разочарование, что растекались по телу подобно алкоголю. Пьянящие и горькие, привычные и в то же время чуждые…  «Что же на самом деле со мной происходит?»  Обволакивающая вокруг тишина на короткий миг показалась угрожающей. Больная фантазия разыгралась не на шутку, из-за чего парень стал незаметно и судорожно оглядываться, бегло заглядывать глазами в каждый встречный переулок, страшась незаметных и расщепляющихся на миллионы искр в чернильной мгле.    «Всё в порядке, я просто переутомился…»  Егор сжимает до лёгкой боли ладони в кулаки, убирает в карманы удлинённого пальто и ускоряет шаг, мысленно считая оставшееся расстояние до квартиры, пропитанной еле ощутимым ароматом сливы и быстро заканчивающихся успокоительных, которые стали оказывать чуть меньший эффект на взбудораженную, неспокойную и разросшуюся мучительной тревогой душу.  Тёмные окна зданий, словно немые свидетели, следили за ним, поглощая, утаскивая на дно бескрайнего океана забытых чувств. Внутри не осталось ни веры, ни силы. Каждую частицу тела забрала сумрачная тень, лишенная своего яркого света, и пустота, душащая и бесконечно-тоскливая. Огромные и пушистые облака нависли над одиноким городом, словно глухое предчувствие беды. Ссутулив плечи, Егор сокращается путь через знакомые дворы, подобно вору, скрывшись в них, пока спину и затылок начинают медленно прожигать алые, искрящиеся осколками битого стекла вперемежку с кровью, глаза…  Квартира осталась такой же — одинокой и пустой, заполненной чуть ли не до потолка кривыми записями, фотографиями, вырезками из газет, распечатками новостей и ещё с добрую тонну информацией. Ненужной или нет — хороший вопрос, на который ответ скрылся в бесконечных лабиринтах сознания. Линч с трудом снимает кроссовки, откидывает их в сторону, стягивает пальто и ковыляет в сторону гостиной, желая поскорее упасть замертво на диван и залечь спать на ближайшие несколько дней. Или, желательно, совсем не просыпаться. Рой мыслей, не шибко взбудораженный и хлипкий, метался, как заблудившийся в трёх соснах призрак, из угла в угол, старался найти хоть один уголок надежды средь мрачных теней, но все усилия были и остаются напрасны.  Обычная жизнь, казавшаяся до этого обыденной, превратилась в серую пустоту, где каждое дыхание оборачивалось тоскливым эхом забытого счастья и тупой болью в груди, пока сердце едва касалось рёбер и билось крайне медленнее обычного. «Хочу спать…»  Парень прикрывает глаза и устало роняет голову на подушку, абстрагируясь от внезапно проснувшихся и разрывающих изнутри эмоции и мыслей. Таких жалких и ничтожных.  Ночь стала безжалостней как никогда прежде, и, как бы он ни спешил, как бы не убегал со всех ног прочь на другой конец свет, сохраняя из последних сил зыбкую надежду на лучшее, она тянула за тонкую, но столь крепкую нить к себе и медленно давая понять ничтожно-простую мысль, осознать её в полной мере и прийти к логическому выводу: в этой бездне нет спасения. Нет ничего, кроме сжирающего, подобно неземной твари из унитаза, одиночества и накрывающей с головой волной тоски.  А алые глаза, источающие ничего, кроме слепой ярости, сверкали драгоценными рубинами в глубине квартиры. Наблюдали издалека, выжидали подходящего момента… 

***

— …Сегодня на литературе я услышал одну интересную вещь, — говорит Егор, слабо обнимая парня с каштановыми, с переливами в грязно-золотой волосами и очками на переносице за шею. Он сидит у него на коленях непристойно близко и слушает стук обеспокоенного не меньше сердца. С ним ему всегда уютно и хорошо. Так хорошо, как никогда не бывало раньше. И даже поднявшийся ветер не страшен с наступающим ураганом неподдельных эмоций и трепетных чувств, от которых бабочки стынут в животе, а разум отключается. — Какую? — Спрашивает с интересом Джон и целует невесомо чужой в лоб. Сердце на миг замирает, и Линча накрывает волной ледяных мурашек и смущения.   Джон — само целомудрие. Он никогда не делает ничего, что могло бы смутить или обидеть, больно задеть за струны потерянной души или навсегда оставить горящий ожог непростительной ошибки, совершённой «по глупости». Для него Егор — на ровне со всемогущим богом, который спустилась с небес и озарил скудную жизнь светом. — Любовь — это доверие, — говорит в полголоса Линч и опускает взгляд, нервно теребя нижнюю часть белой рубашки.  Несвойственный страх подкрался и схватил за горло сзади, мешая думать здраво и заглянуть в родные глаза напротив. Сейчас, в поздних вечерних сумерках, они выглядят тёмно-графитными. Через толстые линзы очков видно, что них играют огоньки фонарей. Именно в этих глазах хочется тонуть гораздо больше, чем в глубоких водах озера, на которое они вырвались втайне от всех. — Любовь, на самом деле, гораздо больше, чем просто доверие, — шепчет в ответ Джон и отводит взгляд в сторону, на водную свинцовую гладь, легонько обхватив горячими пальцами чужие, задубевшие и холодные. — Это принятие. — Принятие... — задумчиво повторяет Егор и поднимает тусклые зелёные глаза, встречаясь с идеальный профилем.  Он знал, что Джону нравится тема любви, романтики, несмотря на грозный и внушающий страх вид. Он знал, что Джон продолжит развивать эту тему, окунувшись в далёкий от всех вместе взятых мир приторно-сладкой фантазии и невероятных чувств. Он всегда был, есть и будет умнее всех и многих их сверстников, мысля порой совсем по-взрослому и рассуждая на темы, в которых не разобрались сами взрослые.  — Мы принимаем друг друга такими, какие мы есть на самом деле. И ничего не может помешать этому, — говорит брюнет, поправив большим пальцем очки на переносице. — Доверие — часть принятия. — Но можно ли принять человека, если он — монстр? — спрашивает тихо и задумчиво Егор, пытаясь накрутить на кончик пальца его взлохмаченные волосы. — Если он совершает преступления? Если он убивает? Такой человек достои любви? — Ты сам сказал, что он — монстр. —  Джон смотрит вверх, на тёмно-лиловое с переливами в неясный голубой небо, на котором еще не успели появиться тусклые мерцающие звёзды. — Может ли монстр любить? Способен ли принимать любовь целиком и полностью? Я не знаю. К тому же нужно понять, кто такой монстр? Какие критерии мы возьмем для того, чтобы определить — этот человек чудовище, а этот — нет? — Убийство, — почти без промедлений говорит Линч, поддавшись по инерции вперёд. Хочется в полной мере ощущать едва ощутимый аромат шампуня с ядрёной клюквой. Хочется прижаться всем телом, вцепится в широкие плечи ледяными ладонями и не отпускать. Шептать то, о чём парень больше никому не скажет — что-то интимное, не предназначенное для чужих, чересчур любопытных глаз и ушей. То, что поймёт, примет или вступит в незначительный спор только Джон, после чего одарит слабой улыбкой…  — Тогда скажи мне: солдаты, которых отправили на войну защищать честь и достоинство государства, — монстры? — резонно спрашивает брюнет, проворачиваясь наконец лицом. — Я не знаю… ничего уже не знаю.  Страшно говорить на такие темы. Страшно осознавать, что этот вечер, наполненный любовью, тихой радостью и трепетным теплом закончится. Мысли смешались, превратились в настоящее месиво из догадок, тревог и накопившихся проблем, которые ждут в родном доме, ставшим давно чужим…  Вдруг Джон поднимается, помогая встать следом и запутавшемуся Егору, выпрямляет затёкшую спину и, сцепив их пальцы в крепкий замок, несильно, но настойчиво тянет парня в сторону воды, скучно поблескивающей в лунных, ледяных лучах.  — Подожди, эй!..  Линч заливается лихорадочным румянцем, пока в груди разрастается, подобно лиане, щепетильный страх, пробивающий до мозга и костей током. В воде он утопает по щиколотки, чувствует камни, спотыкается о них и судорожно, инстинктивно и на эмоциях, хватается за чужие руки, впиваясь пальцами в шероховатую кожу и царапая.  — Всё хорошо, Егор, я рядом, — методичный, разливающийся по телу, словно полусладкое алое вино, шёпот отскочил от призрачной глади воды и пронзил сердце, по-детски наивное, глупое и потерянное в лабиринте сильной, всеобъемлющей любви…   А Джон любуется, чересчур пристально, внимательно, запоминая каждую незначительную делать, своей тайной: её красотой, её грациозностью, её зажатой легкостью. И её недостатками, усердно скрываемых за маской трудолюбивая и непокорности. Пока другие сгорают от скуки, ищут пути отступления, лишь бы остаться в одиночестве или потеряться среди незнакомых лиц в шумном клубе, Джон мечтал и лелеял, желал узнать гораздо больше, чем другие, раскрыть чужую душу и осесть внутри ожогом, жгучим и приятно покалывающим. Стать одним единственным. — Иди ко мне, Егор, ну же…  Вода начинает пробираться под брюки, пока стопы тонули в камнях, а Линч бездумно следовал за тем, кому отдал беспокойно колотящее, наполненное беззвучной тревогой и острым недоверием, сердце, кто заменил солнце и луну, открыл волшебный мир без проблем и невзгод… 

***

Подул лёгкий, едва ощутимой на мертвецки бледной коже ветер. Парень распахнул глаза, надеясь проснуться, выбраться из вечного сна. Но снотворное не позволило ему этого сделать — кошмар ещё не закончился, и Егор запоздало осознал спящим разумом, что находится в лабиринте с высокими стенами из чёрно-белых плит, от которых тянуло холодом. Жутким и грязным, глубоким и затянувшимся. Над его головой высился огромный стеклянный и удивительно чистый купол. Фиолетово-лиловое с редкими переливами в тёмный синий небо, по которому кружилось невидящее солнце, застало вместе со временем. Ватные ноги, теперь обутые в дранные и тряпочные шлёпанцы, больше напоминающие мешки, стояли на скользком белом каменном полу, начищенном до такой степени, что он видела свое отражение. Осунувшееся и заплывшее в усталости и печали.  Кто-то надел на него закрытый плиссированный брючной костюм приятно-кофейного густого цвета с длинными рукавами, украшенными золотыми кнопками. На руках оказались чёрные, словно беспроглядная ночная глушь, перчатки. На долю секунды парень поймал себя на мысли, что уж больно похож на воспитанника пансиона из прошлого века.  «Если, конечно, они так одевались…» Опустив взгляд, Егор заметил, что у края аккуратного круглого ворота белыми нитками было вышито: «Сладкий». — Что за чёрт?.. — Пробубнил себе под нос парень, касаясь ладонью холодной стены. Ответа не было. Лишь неясный гул, разносящийся по всей пустоте и заставляющий ускориться, сорваться на лёгкий бег.  Линч долго петлял по лабиринту, меж колон и арок, то забегая в тупики, то натыкаясь на потайные двери, от которых исходила зловещая аура, душащая и отрывающая от тела кусочки разума. Волосы на висках стали влажными от пота, а от страха сердце билось чаще, больно задевая рёбра, из-за чего некогда мелкие трещины разрастались.  Одно мгновение, пролетевшее мимо глаз со скоростью света, и он оказался вдруг в самом сердце лабиринта, перед огромной стеклянной клеткой, в которой стоял человек, босой и обнаженный до пояса. Сглотнув накопившуюся горькую слюну, Егор пригляделся, напрягая из последних сил тяжёлые веки, и понял вдруг, что это тот, кого он потерял и не смог вернуть. Парень-всезнайка, шумный и весёлый, открывший целый мир, Вселенную так быстро и легко, словно переплеснув страницу книги. Его луна и солнце, сладкая любовь и горькая печаль… Джон. Повзрослевший, окрепший и забравший полный комплект «настоящего мужчины». Его кожу покрывали татуировки. Забыв как дышать, Линч кинулся со всех ног к нему с немым криком и прижал ладони к ледяному стеклу. Джон держал в руках нож и улыбался. Так светло и тепло. Как и раньше. Он сказал что-то, но Егор не услышала что. Тогда брюнет поднес нож к своей руке, и кончик лезвия с легкостью вспорол кожу ниже локтя, как кусок ветчины. На этот раз позабыв обо всём на свете, Линч в нарастающей панике замотал головой и ударил кулаком по стеклу.  — Нет! Нет! Не делай этого! Нет! — Лихорадочно кричал он, продолжая стучать кулаками в слабой надежде разбить купол. Но Джон не слушал — или не слышал, так же, как и сам Егор? — и вырезал на руке буквы, одну за другой, не отрывая взгляда от парня мечты, которого не смог удержать в своих крепких объятиях. «Спаси меня», — вырезал он на собственной коже. Выронил окровавленный нож и сложил пальцы в знаке сердца. По телу пробежала ледяная волна мурашек, а сердце окончательно разбила хрупкие рёбра, чьи крупицы больно резали внутренности и сгорали на самом дне души.  Внезапно нахлынула волна тьмы, всеобъемлющей и до ужаса волшебной, скрывая с головой застывшего Джона. Она вырвалась из стеклянной клетки и в очередной раз за последнюю вечность поглотила переставшего сопротивляться Егора, понесла его вместе с собой, успокаивая и даруя забвение и… 

***

…Он вздрагивает и слишком резко поднимается с кровати. Непривычно мягкой и пахнущей антибиотиками. Белоснежные стены без изъянов, нечищенный почти что до блеска пол, чистые, будто бы привезённые только со склада, тумбочки, светло-бирюзовая ширма на верёвке и настенные часы, мерзко бьющие по голове молотками. Тик-так, тик-так, тик-так… Судорожно выдохнув, Егор, не замечая вколотой иглы капельницы в руку, садиться на край кровати, хватается бездумно за сердце, опускает голову и смотрит в одну точку. Уныло, без капли веры в то, что когда-нибудь всё встанет на круги своя, успокоится. Джон делал его счастливым бесконечное количество раз. Только глупец не оценит все те вещи, что этот «самовлюблённый и грубый эгоист»сотворял для их отношений. Всю ту нежность и трепет, проходящий сквозь года. Согревавший потрепанную душу изнутри и отдающий сладким вкусом наслаждения. Веры в светлое будущее и совместное счастье, такое незбыточное для Егора сейчас. Он превратился в нечто жалкое. Мерзкое и холодное, совсем не дружелюбное и не готовое открываться вновь. Разрастающаяся сильным пожаром тревога за будущее, жгучий страх за Лукаса, Лили и Джона высосали всё желание жить, всю надежду и веру. Буквально весь свет, из которого состоял парень когда-то. Сейчас мысли о том времени казались приторной сказкой. Сейчас в его жизни нет места для человека как Джон и никогда не будет… «Это лишь иллюзия и наши невинное прошлое…» Голову сдавили прочными, раскалёнными тисками, из-за чего мысли превратились в бессвязный белый шум, который перебивал пикающий аппарат рядом. Тело, лишённое тепла и погрязшее в грязи, пробил озноб. Волна чувств окатила ледяной водой, отключив разум и дав волю тому, что давно хранилось под сердцем… Дать волю прошлому. Их прошлому и… «Джон не сможет принять меня таким, какой я есть на самом деле, не сможет, нет…» Таким… зависимым, злым и вечно недовольным происходящим вокруг. Слёзы, застывшие внутри, детские обиды и назойливая нехватка внимания, острая и больно колотящая по груди, Линч не показывал никому. Спрятаться и заточить шипы, защищавшие мягкое тело — навсегда останется лучшей тактикой, чтобы не попасться в сети или золотую клетку. Приторный мальчик, праведный и уверенный в своих моралях, никогда не простит того, кем парень стал, — смахивающего на сумасшедшего шизофреника с резкими приступами нехватки «наркотиков» под названием «информация о фиолетовой земле», и позабывшего, что такое сон, — не простит его вечное желание помочь всем, спасти мир… «Джон не выдержит. Не выдержит меня, не выдержит мой характер и импульсивность. Я… Й-я его просто сломаю, сломаю!..» Лучше продолжить отталкивать, быть холодным, словно январский снег, чем попытаться дать некогда счастливым отношениям ещё один шанс. «Я не хочу совершить ещё одну ошибку, не хочу!..» Судорожно выдохнув и сглотнув накопившуюся слюну, Линч закрывает руками глаза. Почему-то дико трясёт, а сердце не находит покоя… Вероятно, поднялась температура, из-за чего парень метается, подобно стреле, от одной лихорадочной мысли к другой. Так холодно. Холодно и одиноко. «Я хочу почувствовать хоть каплю тепла… от чьих-то рук, чьего-то тела. Хоть чуть-чуть…» Хочется снова услышать бесконечные, фальшивые обещания о том, что всё наладится и резко станет хорошо. Что он не утопил свои последние надежды на незримое и мнимое будущее. Что он ещё хотя бы чего-то стоит… Егора вдруг тошнит и одновременно безумно кроет. Все вокруг кажется грязным и мерзким… Запачканным отвратительной вязкой жидкостью, незаметно проникшей, казалось, в каждый миллиметр его тела. Он хрипло кашляет, прикрывая рот рукой и вздрагивает, поднимая голову вверх. Безумно жарко и холодно одновременно, а по щекам начинают течь паршивые слёзы. «Когда ж я плакал в последний раз?..» Однако сегодня парень не силах контролировать себя от слова совсем, и внутри зарождается невероятной силы желание сорвать горло в отчаянных криках. О том, как он устал. Устал от бесконечной вереницы мыслей, пронизывающих тонкими иголками, вышивающих на теле самые мерзкие слова. «Я не заслуживаю и капли его внимания. Не заслуживаю хорошего отношения к себе в целом. Я уже вообще ничего не заслуживаю…» Линч хрипло скулит вместо рыданий и позорно падает на бок, уронив голову на подушку. По щекам стекают слёзы и он царапает простынь так, словно пытается оторвать себе ногти. Мерзкий, мерзкий, жалкий, жалкий… В голове мелькают образы, размытые и невнятные. Дядя, незнакомцы, твари ростом в несколько деревьев, Джон, Лукас… На этот раз задыхается в потоке чувств, так внезапно обрушившихся на непоколебимого и сильного Егора. Такое бывало, да, бывало неоднократно, да вот с каждым разом становится всё более невыносимым… Сердце, бьющееся до этого с предельной скоростью, сжимается и плачет вместе с ним. Хочется закричать, но парень молчит, закусив губу так, что из только засохшей раны в рот хлещет кровь. Жмурится и отчаянно качает головой. «Хочу. Хочу. Хочу… только тебя, Джон. Хочу и скучаю, но при этом отталкиваю из-за собственных страхов… Господи, прости меня, п-прости…» Линч в истерике старается дышать ровнее, отбросить от себя привычную пелену злости на самого и себя и медленно подкрадывающегося безумия. И вдруг со стороны слышится тихий скрип входной двери. Тихие и равномерные шаги в потёртых кроссовках несильно бьют по вискам в такт сердцу, которое останавливается, стоит томному и чересчур спокойному голосу раздастся над ухом, пустив огненный поток лавы и ледяных мурашек по телу: — Я здесь, Егор, я рядом… Глаза, незнакомые, отливающие кроваво-алым и пропитанные слепым безумием, сверкнули в пугающем мраке, словно два рубина, наблюдая за столь слабым и до ужаса желанным парнем, страдающим от собственных чувств, желаний и эмоций. «Я всегда буду рядом…»