Кошмарного Хэллоуина!

Крысы, барсук и пара белок — он опустился до охоты на животных. Сырое мясо тоже утоляет жажду, хотя не слишком эффективно. Одной из белок парень едва не откусил голову, пока пытался найти место, в которое удобно вонзить зубы. Осознав, что половина бездыханного тельца вот-вот оторвется, отбросил тушку и согнулся пополам, не сумев сдержать рвотный позыв. Сквозь выступившие слезы он разглядел куски меха в кровавой луже и зажал рот руками, чтобы не распрощаться с остатками скудной трапезы.  Поднявшись с колен, парень несильно мотает головой, старается сфокусировать внимание на первом попавшемся мусоре на асфальте и на ватный ногах начинает шагать вперёд, не задумываясь, куда именно идёт. Он больше вообще не думал; он выживал и прятался, как последний трус, от людей, что когда-то были целым миром. А теперь он канул в ледяную бездну, потерял связь с ними и превратился в сизую дымку общего прошлого. Незначительного и забытого.  Жизнь — странна до ужаса и безрассудна. Ещё недавно он бездумно терялся в толпе, пританцовывал в такт музыке в наушниках и мимолётно улыбался незнакомцам, а сегодня бродит по ночному городу, избегая открытых дорог и растворяясь в мрачных закоулках с мелкими бездыханными телами в ладонях.  Голова слегка закружилась, к горлу подкатила новая волна тошноты, стоило вспомнить, как отросшие клыки впивались и раздирали тела.  «Терпи, Илья, терпи, мать твою!..»  Тело пробила лихорадочная дрожь, приятные, мягко лилово-синие сумерки сгустились, уступая ночи, туман перед глазами постепенно рассеивался. Незримая бодрость наперекор мёртвой усталости навалилась на плечи и вывела его на широкую трассу. Треснутый асфальт хрустел под босыми ногами, луна серебряной монетой освещала погружённый в сладкую тишь лес и умершую душу.  Кругом пустота. До невозможности родная и завораживающая. Она манит, притягивает ближе к неизвестности и завязывает удавку к шее, забирается под кожу и дарит яд… Он вдыхает морозную свежесть, смешанную с хвоей, и на сухих губах дрогнула слабая улыбка. «Как же хорошо, чёрт возьми…»  Вдруг, сзади раздаётся шелест, ветки ломаются с противным хрустом, а под ноги бросается чёрная кошка, чьи изумрудные глаза в одно мгновение впились в кожу. Из, на удивление, шелковистой шерсти с редкими и едва заметными пятнами высыпались и падали на холодную землю искры, что тускнели слишком быстро, не давая и шанса ухватиться за свет. Она мяукает, протяжно и настойчиво, и цепляется за порванную штанину, впиваясь когтями и зубами в кожу и ткань. Парень вскрикивает, пробегает по тонкому слою мата и после летит кувырком вниз, в небольшой овраг, по пути собирая на царапины от веток, подтаявшие снежинки инея и засохшую грязь.  — Бля-ять, — сдерживая всхлипы и крик, протягивает он, когда земля под обмякшим телом замирает, а лунное сияние ослепляет снова, накрывая прозрачной вуалью. Кошка самодовольно, без единой царапины проскальзывает перед лицом и, пройдясь хвостом по его вспотевшему лбу, убегает прочь, в глубь сливавшегося с удушливой тьмой лес. Стиснув зубы, Илья выпрямляться, мотает головой и, сжав ладони в кулаки, с подступающей слабой  яростью мчится в глубь мрачного леса, точно одержимый. Его сердце колотится, упорно подгоняемое внезапным адреналином. Бесконечные ветки хлестали его по лицу, оставляя за собой яркие ссадины, но боль не ощущалась так же ясно, как раньше.  Заросли кустарника стараются обвить ноги, утянуть назад, на дно темноты, но он разрывает их, пробивается сквозь полчищу и продолжает бежать, задыхаясь. Под мёртвым сердцем вдруг запылал огонь, жгучий и всепоглощающий. Сил заметно прибавилось, а боль от кровоточащих ран и беспощадно бьющих, словно хлысты, веток исчезла. Он больше не боялся; он больше не чувствовал — лишь бежал и отдавался в объятия свободы, столь желанной и прекрасной. Он не замечал, как его одежда рвалась о колючие заросли, его мысли были лишь о кошке, затерянной в тени древних деревьев. Ноги скользили по мшистому мрамору, и каждая ссадина только подогревала решимость. Ветер свистел в ушах, а не сильно давящее напряжение заполнило пространство.  Наконец, парень выбегает на широкую поляну, потеряв на время из виду проворную кошку, убежавшую вперёд по заросшей тропе вниз, к реке. Он зачарованно оглядывается по сторонам, ощущая себя гостем в другой Вселенной. Серебристый и мягкий свет луны танцует на листьях и высокой траве, игриво теряется в тенях и удушающем мраке. Звуки ночной симфонии — волнующий шёпот листьев, треск веток и отдалённое пение сверчков — пробирают до костей и засаживают глубоко в сердце атмосферу загадочности и интриги, пока сама природа томно рассказывает свои древние секреты. Душистый и чересчур резкий аромат влажной земли душил. Вдалеке волшебного пространства стояло одинокое дерево: могучий, но изживший себя и треснутый ствол покрыт мхом, а ветви раскачиваются под дуновением ветра, как будто бы на них танцевали невидимые сущности — маленькие эльфы со сверкающими в ночи глазами и искрами чудес. Внезапно Илья вспомнил её — своё чудо, мечту и жизнь. Настоящую и искреннюю, с ясными изумрудными глазами, пушистыми, изредка завивающимися и непослушными волосами цвета их первой весны, улыбкой ангела и невесомыми касаниями, до ужаса нежными и ласковыми, подобно утреннему солнцу, тонущему в предрассветных сумерках. Он любил её всегда, безотказно и безумно. С первой встречи, с первого взгляда, с первой… жизни. Заточенная стрела засела глубоко в душе, теряясь в пустоте, но тут же находя выход наверх, путь к желанному счастью, что рассыпалось на тусклые искры, и слепой радости в мелочах, столь незначительных и пустых для других, но огромных и глубоких для них… — Я никогда тебя не забуду, Илья. Всегда буду помнить, даже во сне, в другом мире, на другом конце Вселенной! — Она смеётся, так звонок и по-живому, что внутренности скручиваются в тугой узел, а тело сводит судорогой. — А ты? Ты меня забудешь? — Никогда. — Без раздумий отвечает он, слегка коснувшись её щеки и заставив за ухо выбившуюся прядь персиковых волос. — Никогда не забуду тебя, Лера, слышишь? Никогда… Но он больше не слышит. Вдруг темнота настигает его быстрее, а одиночество стискивает в объятиях вечности. Мир плывёт перед медленно закрывающимися глазами, мёртвое сердце пробивает тупая боль раскалённого металла, что раскололся внутри и после распустился розой, ядовитой и жгучей, пахнущей живой смертью, с заточенными шипами, а кожу обожгло огнём.  Ему больно — до душераздирающего крика, до дрожи и удушливых слёз, — но он молчит, падая на колени и инстинктивно ухватившись на сердце. Он больше не боится, он больше не чувствует, он больше не помнит. Теперь, он навсегда застрял в пустоте вместе с крадущейся на периферии реальности и небытия чёрной кошкой, чья шерсть тускло мерцала, а изумрудные глаза напоминали первую любовь.