Кошмарного Хэллоуина!

***

Он жил — или выживал? — в контроле всю жизнь. Вечность, которая не заканчивалась ни на день, минуту или секунду…  Родная кровь превратила его в бессвязный ком из ненависти и гематом. Пока он задыхался в крови, молился шёпотом несуществующему Богу, на теле расцветали цветы. Кроваво-алые, дурманящие разум сильнее алкоголя, нежные и пропитанные яростью. Они пленили и пугали до слепого ужаса, зарождали ничего, кроме ненависти. Сжирающей изнутри, подобно крысе, выбравшейся из мышеловки чудом, и перекрывающей кислород.   Он боялся. Жил в нескончаемом страхе за собственную жизнь и эмоции, желания и чувства. Каждый шаг мог стать пыткой, каждое слово — финалом в его спектакле… Тусклый свет одинокой луны едва пробивался сквозь переплетение голых ветвей, словно капли росы, удерживаемые в паутине. Отдалённые шорох и треск заставляли бежать и не оглядываться, закрывали глаза на неведомых чудовищ, бродящих в зарослях. Их дыхание, напоминющее ветер, едва слышно проходилось по вспотевшей и покрытой мурашками коже, навевало панический ужас и медленно топило зыбкую надежду на спрятанное в глубинах счастье. Мохнатые корни деревьев, скрученные, как искаженные мысли, пронзали землю, в воздухе витал сладковатый запах гниения, смешивавшийся с нотками хвои и кошмара. Мрак нашептывал тайны издалека, вытягивал на свет неясные образы и забытые воспоминания, пока он бежал и спотыкался, бежал и падал в противно липкий мох, бежал и забывал…  Среди его хаоса укрывалась реальность, лишенная закона. Лес пел свою зловещую песнь, завораживая тех, кто имел неосторожность забрести в бесконечные лабиринты. Сливались воедино целая вселенная и кошмар, отражая в каждой темной роще отголоски легенд, которая никогда не должна была быть рассказана. В беззвездную ночь, окутанную пурпурным мраком, его мир погрузился окончательно в зловещую тишину. Лунный свет, словно густая кровь, проливался по обнажённым ветвям деревьев, окрашивая их в алый. Каждый шорох, каждое покалывание воздуха настораживало, било по затуманенному разуму и скидывало в ледяную бездну. Тени танцевали на краю обрыва между былью и небытием, шепча то недоступное и скрытое от человеческой души. Слишком чёрствой; слишком лицемерной; слишком злой.  Слишком, слишком…  Беспокойно бьющееся сердце, замирая, искало малейшего утешения, пока ноги несли его всё дальше и дальше, в неизвестность.  «Лишь бы дальше от папы, лишь бы дальше от папы, лишь бы…» Вдруг под ногами исчезает пол из мха и сухих веток, и мальчик падает кубарем вниз по склону. Острые камни летят следом, выступающие корни впиваются в кожу, а с окровавленных губ срываются судорожные выдохи. Последние или всё-таки первые спустя всю жизнь?  Очередное мгновение, и всё заканчивается.  Он лежит на спине с миллионом нежно-розовых роз и смотрит ввысь.  Воспоминания о столь редких, как крошка хлеба на полу, светлых днях разбрелись призраками по углам, застывшими в глубинах разума, где тьма царила, а покой восседал безраздельно на лоне безлунного мира. Затуманенный, потерянный и абсолютно пустой взгляд, обращённый к кровавой луне, искал ответа, но лишь находил свои собственные страхи, проблемы и воспоминания о… Он хочет забыть всё. Забыть и утонуть не в липком лицемерии и ярости, а спокойствие. В бескрайних просторах ночи, где звёзды скрылись в чёрной бездне…  В воздухе витал запах сырой земли, смешанный с пряным ароматом дикой растительности, что росла на границе света и тьмы. Вокруг лишь шёпот ветра, который время от времени пробуждал глубокую безмолвную историю неизвестности. Вдруг, из-за кустов слышится рык. Протяжный и глухой, словно из глубин океана. Мальчик поворачивает голову на звук, дёргает в немом призыве онемевшей рукой и смотрит в сверкающие ореховые глаза, которые закрывает серебристая в лунных лучах чёлка длинных волос, что стекали водопадом по мертвецки-бледной коже, завораживающей своей нетронутой чистотой. Опущенные слегка уши тронули, язык слизал с треснутых губ капли крови, в прищуренных глазах родились искры… беспокойства? Или животного желания? Голода? «Ты моя смерть? Или новая жизнь?» Мальчик хотел подозвать к себе незнакомца-зверя ближе, но губы застыли в немом крике, тело окончательно онемело, превратилось в живую ледышку. На коже медленно засыхала кровь, синяки перерождались в сине-пурпурные лилии, а туман перед глазами сгущался, смешивался с тьмой. До разума вдруг дополз глухой шёпот, томный и хриплый, щеку обожгло адским пламенем, а образ незнакомца-зверя стал более отчетливым, живым… — Надеюсь, что я тебе помог. Кем бы ты ни был, пацан. Мгновение, и истерзанную кожу пронзили клыки, напоминающие заострённые кинжалы с ядом на конце. Он медленно терял себя, свою душу и тело. Умирал, но оставался жив до сих пор, пока серебристые в лунном свете волосы щекотали шею, грудь и плечи.  И он смеялся. Тихо и хрипло, пока не мёртвое сердце не пропало из груди, а глаза не заволокло тьмой. Столь приятной и живой, согревающей истерзанную когтями душу и сжимающей в объятиях до щемящей боли в рёбрах.  «Неужели, я обрёл покой?..»