Ничья

На часах почти два ночи. Саша затуманенным взглядом пялится в экран телефона уже какое-то время, и это явно дольше, чем требуется среднестатистическому человеку, чтобы прочитать и осмыслить сообщение, состоящее всего лишь из одного слова. «спишь?» Обычно Глеб пишет либо пьяный, либо под кайфом. Это Саша каждый раз старается, придумывая новую комбинацию фраз «я скучаю», «давай нормально поговорим», «не отталкивай меня», «я тебя простил», чтобы она не звучала как копипаст очередного сообщения, отправленного им же примерно за неделю до этого. Затем идёт на балкон, курит, бродит по квартире, смотрит пару серий какого-то дурацкого сериала, гуляет до магазина за новой пачкой, снова курит. А когда решается открыть диалог, видит там безразличное «сейчас не до этого», «я уже всё сказал» или, что ещё хуже, просто значок «прочитано». Говорят, безумие – это повторение одного и того же действия, в ожидании разных результатов? Саша предпочитает называть это вредной привычкой. Он ведь знает, что ничего не выйдет, но без этих попыток чувствует себя ещё хуже. У Глеба всё гораздо проще. Упарывается чем-нибудь и сразу же забывает про свою ебучую принципиальность, про все свои железные аргументы «против», которые невозможно переспорить только потому, что их автор просто не желает тебя слушать. Забывает держать оборону, обнажает слабости. «хочешь приезжай» «поговорим как ты хотел» В глубине души Саша знает, что говорить они не будут, но такси вызывает в ту же минуту. В квартире у Глеба темно, холодно и пахнет алкоголем, но Глеб встречает Сашу объятиями и широкой улыбкой, так что это всё уже не так важно. Помутнённый взгляд на красивом лице мгновенно подтверждает сашины догадки, но он уж точно не будет нудеть о том, что Глеб совершает ошибку. Саша сам совершил ошибку, когда приехал по первому зову, наплевав на остатки растоптанной гордости, но перед ним сейчас стоит такой нежный и родной Глеб, ластится к рукам и тычется губами в губы, что мериться, кто из них больший дурак, кажется наименее интересным занятием. Глеб делится стаффом, как они привыкли – отдавать последнее, делиться всем, будь то время, эмоции, секреты, страхи, желания, ну или, на худой конец, наркота. Они снова в одной кровати, и Саша не может не думать о том, что когда-то в другой жизни они в этой же комнате, абсолютно трезвые, дрожащими от возбуждения руками снимали друг с друга одежду, целовались так жадно, что перехватывало дыхание, и между неровными вздохами и стонами шептали нелепые признания в любви. Сейчас же Глеб устраивает голову у Саши на коленях, закуривает сигарету, стряхивая пепел прямо на пол, и, не замолкая ни на секунду, болтает о самых незначительных вещах на планете. И Саша не возражает, если это поможет хотя бы на одну ночь сделать вид, что между ними, как раньше, всё хорошо. Тихо смеётся, запускает пальцы в тёмные кудри, нежно их перебирая, пока Викторов протягивает к его губам руку с сигаретой. Саша делает затяжку, перед этим оставив на ладони Глеба невесомый поцелуй, и окончательно отпускает контроль. Он давно не чувствовал себя так хорошо и спокойно рядом с этой катастрофой. В последнее время каждая из их редких встреч непременно заканчивалась скандалом. Всё как по сценарию – Глеб провоцирует, Саша срывается. Дешёвые драмы, прям, блять, как в песне у Стрыкало. «Сань, прекрати страдать хуйнёй. То, что между нами было, в прошлом. Попрощайся и живи дальше» «Да с хуя ли я это должен делать? Ты сам-то давно простился с прошлым? Проводы отмечаешь?» Саша помнит пустые бутылки от крепкого по всей квартире, усталый взгляд карих глаз напротив, свой нарастающий гнев. Пытаться обмануть его деланным равнодушием от Глеба кажется невероятной подлостью. В любом случае, попытка не засчитана. «Ты думаешь, что тебя перестанет мучить совесть, если оттолкнёшь меня, но это просто ёбанный самообман. Я нужен тебе. И я тебя не боюсь. Мне плевать, сколько хуйни тебе потребуется ещё натворить, чтобы это в итоге понять» Глеб оставлял любимым людям глубокие шрамы, ведь так он был уверен, что его бросят не из-за неосторожной царапины. Но Саша был готов держать его за руку, даже если она в крови по локоть, и это ужасно сбивало с толку. Казалось чем-то нереальным, как сон, после которого жалеешь, что проснулся. Поэтому Глеб так старался проснуться раньше, чем его разбудит вероломный будильник. У него даже голос ни разу не дрогнул, когда говорил, что Сашу больше не любит. Или что никогда не любил, а просто пользовался – наговорить он успел многое, большую часть даже не помнит. Помнит только, как невыносимо больно было смотреть в сашины широко распахнутые от шока глаза. Даже однажды померещилось, будто слышит, как битое стекло топчет тяжелый ботинок, перетирая в труху. Только Глеб до конца не понял, это он своё и без того разбитое сердце добивает, или над сашиным издевается. Это было ещё до того, как слова перестали так жалить. Когда стало очевидно, что в них нет ни капли искренности, они начали Сашу ужасно злить. Пустой трёп, отвлекающий от сути, глупые провокации, чтобы выставить его дураком, который бьётся в закрытые двери. Глеб упрямо продолжал свой театр одного актёра, хотя прекрасно знал, что ему больше никто не верит. Помимо этого, Викторов был не единственным, кто после разрыва отправился искать утешение в зависимостях. И хотя Саша внешне держался молодцом, стараясь не травмировать близких своим подавленным состоянием, стены его квартиры хорошо запомнили каждую бессонную ночь, проведенную в обнимку с бутылкой вискаря. Держать всё в себе с каждым днём становилось сложнее, но Саша не собирался сдаваться, даже когда от накопленного негатива начала ехать крыша. «У тебя реальные проблемы с агрессией, я не буду с тобой, Саш, ни о чём разговаривать, пока ты, как минимум, не сможешь себя контролировать» «Если бы я себя не контролировал, я бы тебя, нахуй, уже убил» Он ещё долго потом вспоминал эту фразу, свой севший после долгих споров на повышенных тонах голос, опрокинутую на пол пепельницу и ещё какие-то два бокала – первое, что попалось под руку в порыве гнева. Глеб в ответ только оскалился и хрипло рассмеялся. «Ты уж разберись, убить меня хочешь или спасти» «Да не собираюсь я тебя спасать, придурок. Уже понял, что бесполезно. Ни спасать, ни менять, ни лечить. Просто позволь мне любить тебя, я же больше ничего, блять, не прошу» Смех Глеба, искрящийся каким-то извращённым мрачным весельем, постепенно стал перерастать в истерику. А потом как-то слишком резко оборвался. «Ты больной, если после всего собираешься продолжать меня любить. А впрочем, делай что хочешь. Только подальше от меня. Понял?» Это было последнее, что он в тот раз сказал Саше перед тем, как многозначительно указать пальцем на дверь. Дверь, которая через пару секунд едва не слетела с петель от того, насколько яростно Саша захлопнул её, вылетая из квартиры. Сейчас ему в этой квартире неимоверно уютно. Так, как не было уже давно. Так, как, наверное, даже самому Глебу в ней никогда уютно не было. Саше очень хотелось бы, чтобы это длилось чуть дольше, чем одна ночь, но увы, протрезвевший Глеб на отходах вряд ли даже разговаривать с ним захочет. Саша поморщился, представив сцену следующего утра, и мысленно сделал пометку уехать домой пораньше, чтобы остаться незамеченным. Раньше он очень любил их совместные утра — просыпался обычно первым, наблюдал как подрагивают во сне длинные ресницы, как первые лучи солнца путаются в тёмных кудрях, невесомо обводил татуировки пальцами — от этого Глеб, как правило, открывал глаза, несколько секунд сонно рассматривал лицо напротив, а затем притягивал Сашу ближе к себе, и, уткнувшись носом ему в шею, засыпал обратно. Сейчас же единственной возможностью понаблюдать за мирно посапывающим Глебом и прикоснуться к нему со всей нежностью, на которую вообще способен, было сидеть всю ночь неподвижно, охраняя его сон, а на рассвете осторожно уйти, сделав вид, что ничего не было. Едва слышным шёпотом Саша выругался. «Сука, ну и зачем ты меня позвал вообще?» Вопрос был риторический. Последнее, чего можно было ожидать, это услышать ответ на него. Сквозь пелену сна Глеб снова начал не очень разборчиво бормотать. «Знаешь, Саш, мне сегодня, ну или не сегодня, вчера получается, утром я проснулся, и мне, короче, что-то приснилось, ну, хуйня какая-то, короче, я плохо помню, ты же знаешь, мне вообще редко сны снятся, чаще всего кошмары, в рот их ебал…» Саша задержал дыхание, словно испугался, что вот-вот спугнет или что-то важное упустит. Сосредоточился, стараясь уловить суть. «Ну и вот, в общем, я хорошо запомнил, прикинь, я там, во сне, стою, а передо мной зеркало большое, во весь рост, я смотрю в него, а там ты…» Глеб выдержал большую паузу, такую, что даже показалось, что он совсем уснул, и развязки истории уже не будет. «А там ты стоишь вместо меня, я на свои руки, ноги смотрю – вроде я, лицо трогаю, голову, тоже я, а в зеркале не я, а ты. Я ебать ахуел, проснулся весь в поту, долго в себя приходил. Я потом подумал, что я, походу, реально в себе вижу тебя и я, как будто, вместе с тобой часть себя проебал. Наверное, поэтому мне так больно» Саша впервые не знал, что ответить. Он так привык что-то доказывать, возражать, уговаривать, просить от Глеба какой-то искренности, что теперь, когда тот просто взял и без предупреждения вывалил наружу свои чувства, Саша остался совершенно беззащитным. Сам даже не заметил, как вцепился мёртвой хваткой в руку Глеба, которую до этого задумчиво поглаживал. Сердце в бешеном ритме гоняло кровь по сосудам, дыхание сбилось, а в голове была только одна мысль – мольба, чтобы Глеб продолжал говорить, чтобы высказал всё, о чём так долго врал. Он готов был заткнуться на миллион лет, лишь бы Глеб наконец начал по-настоящему с ним разговаривать. «Я, в общем, думал, что надо кому-то рассказать, чтобы с ума не сойти, типа, пускай меня даже ебанутым считают, что я с тобой сам поступил как мудак, а потом ещё и бросил, но всё равно так сильно скучаю, что ты мне скоро начнёшь в галюнах приходить…» Глеб сжимает в руке край сашиной футболки, а затем отпускает, забираясь ладонью под ткань, и гладит, трогает везде, где может дотянуться, горячо и жадно. «Ну и искал, короче, с кем поговорить, кому поныть, нахуй, все чаты перерыл, и так никому и не написал. И не позвонил. Просто мне показалось, что даже если я на весь мир заору, на билбордах ёбанных развешу, то это всё равно полная хуйня будет, если ты не услышишь» Саша наклоняется так близко, насколько это возможно, смотрит, не моргая, в глаза, собирая всё расфокусированное внимание Глеба на себя, и самым громким в мире шепотом говорит банальную, но ужасно правдивую вещь. «Я услышу тебя, родной. С другого конца света, блять, услышу и прибегу, чего бы мне ни стоило» У Глеба блестят глаза, мелко подрагивают руки, он тянется за поцелуем, обнимает как в последний раз, прижимается всем телом, сокращая расстояние до минимума — он от этого расстояния так устал, столько стен построил, да только они все в одно мгновение упали под одним пристальным взглядом любимого человека. «Останешься?» Выдаёт после долгого молчания. «На ночь?» «Навсегда. Останься со мной навсегда» Саша часто слышал фразу «сгорая сам, свети другим». И прижимая Глеба ближе к себе, он окончательно принял решение, что будет для него светить, пока от самого не останется горстка пепла. Они так и засыпают, в обнимку, оба с осознанием того, что война окончена, и что у них, наконец, ничья.