Дары Моря и Звезд

Галадриэль ее не ругала. Более того, она не была обижена из-за ее побега из библиотеки, и от уроков просвещения о сием мире. Разве что только немного пожурила и взяла обещание, что когда они будут за пределами Чертогов, то чтобы она так не делала. Или хотя бы держалась если не вблизи нее, то вблизи Халбранда. Нерданель не была уверена, что сможет сдержать это обещание, но все же его дала, по-настоящему не желая расстраивать Галадриэль. Поверила ли ей эльфийка, или нет, было не ясно. Хотя той, кажется, было совсем не до того. Нерданель не только видела, но и смутно ощущала, как на обычно такую бойкую гордую женщину напала некая меланхолия. Во время обеда и ужина, Галадриэль была несколько подавлена и рассеяна, будто мыслями и не здесь вовсе. Нерданель была уверена, что не только она это заметила. Халбранд пристально следил за их спутницей во время трапезы, хотя и помалкивал, не отпуская даже никаких колких замечаний. Ей хотелось бы помочь эльфийке, развеять это ее настроение, которое той совсем не шло, но и в душу лезть казалось неправильным. А потом больно быстро к ней подобралась ночь, и Нерданель забыла об этом. Мысли о сне заставляли пальцы на ногах невольно поджиматься, а в душе поднималась тревога. Весь восторг от насыщенной второй половины дня, который она провела с Халбрандом и узнала о металлах и ковке больше, чем когда-либо, хотя на практике тот ей еще почти ничего не показал, выветрился как небывало. Нерданель даже могла назвать это не просто какой-то там легкой тревогой, а самой настоящей паникой. Это было нелепым, ведь это просто сон! Но в этой «новой» жизни ей снилась такая дичь. Кажется, даже еще большая, чем в прошлой, где была уверена, что ей тоже чаще снились какие-то ужасы, чем пони, скачущие в облаках и радостно пукающие радугой. К тому же, в той жизни Нерданель точно не лунатила и не оказывалась по пробуждению за тридевять земель от того места, где уснула!.. Но сон ей был нужен. Как ни крути, но всему живому нужно спать, чтобы не валиться с ног днем и этот мир был не исключением, хотя Нерданель была почти уверена, что эльфы могли обойтись без него дольше, чем люди. Они ведь явно более совершенный вид, чем обычные смертные человеки. Бессмертные, красивые, крепкие, ловкие. Взрослые, по крайней мере, точно, а не такие метры с кепкой, каким теперь была она. «Кстати, надо все-таки узнать, как долго мне придется быть коротышкой? Явно не пару лет, как мне хотелось бы», — недовольно думала Нерданель, подозревая, что раз уж эльфы бессмертны, то и детки не росли так уж быстро. Или смутно помня об этом?.. В любом случае, быть ребенком, быть коротышкой среди великанов, как пару лет, так и пару десятилетий — было отстойно. Нерданель в очередной раз мысленного прокляла того, кто додумался засунуть ее в такую мелкую тушку. Хотя, может быть, стоит быть и благодарным. А то вдруг у этого благодетеля было бы то еще чувство юмора, и в новой жизни оказалась бы она не юным эльфом с непонятным набором новых талантов, а каким-то там котом? Или вообще свинкой. А может, парнем, или вообще старушкой с клюкой, слепой на один глаз, и глухой на другой. Нерданель тяжело вздохнула. Отбросив эти бессмысленные мысли в сторону, она вместо этого сосредоточилась на своей более насущной проблеме со сном. Точнее не с ним как таковым, а с тем, что ей могло присниться. И пугал ее даже не взрывающийся вулкан, а именно та часть, где Нерданель видела того гиганта и бедного рыжего мученика, которого тот истязал ради развлечения. Майа. Ей было интересно, какому Вале тот служил. Галадриэль упоминала, что все майар кому-то служили и просто так не болтались по краю, где жили лишь бессмертные. Хотя, это было не так важно как то, почему подобное существо попало в плен к какому-то явно недоброму персонажу. В конце концов, разве можно похитить кого-то приближенного к званию младшего божества из края, где жили одни бессмертные и позиционировался как какой-то версией рая если не для смертных, то для эльфов?.. «И почему его не спасают? Такой незначительный и не нужный, или то создание, что его забрало настолько сильно, что даже Валар не хотят с ним связываться?» — рассеянно подумала Нерданель, вертя в руках все еще тусклую жемчужину, и стараясь подавить зевки, которые так и рвались из ее рта. Бороться со сном оказалось не так уж и просто. Видимо, этому молодому телу впрямь нужно больше отдыха, потому что промучившись еще примерно полчаса, Нерданель сама не заметила, как ее глаза начали закрываться, и как она провалилась в пучину сна, при этому продолжая все еще сжимать в руках жемчужину, напоследок рассеяно подумав, что может все же обойдется и сегодня она просто поспит. Ага, счас. Казалось, только ее веки сомкнулись, как они снова распахнулись, и вместо потемневшего от времени каменного потолка и деревянных балок, которые нависали над ней, пока она лежала в уютной кроватке, перед ней предстал знакомый мрачный коридор. Нерданель стояла на ногах, а не лежала, ее кожу мгновенно пронзил холод, а в нос ударил такой реальный запах сырости и крови. Она с трудом подавила несчастный стон и на всякий случай щипнула себя за руку, наивно надеясь, что так сможет проснутся. Бесполезно. Коридор ужасов все еще был перед ней, и только жуткий алый свет факелов освещал его. Более того, в этот раз, ту дверь с сотней замков Нерданель увидела сразу. Она была буквально в шагах двадцати от нее, а не где-то вдалеке. Хотя, в этот раз не было ни свиста хлыста, ни стонов. Наоборот, ей на уши почти физически давила неестественная и странно тяжелая тишина, от которой, казалось, сейчас лопнут перепонки и хлынет кровь. Нерданель стиснула зубы. Ей совсем не хотелось идти вперед и уж точно не хотелось заглядывать в нижнее окно, где-то глубоко внутри беспокоясь от перспективы вновь увидеть то гигантское создание. В миг трусости и упрямства она просто развернулась и хотела пойти в другую сторону от двери, в темноту коридора, наплевав, что в обратную сторону он мог быть бесконечным и идти пришлось бы до тех пор, пока ее глупое тело не продерет глаза в реальном мире. И пораженно замерла. Нерданель моргнула, недоверчиво понимая, что вместо темного коридора, как в прошлые разы, перед ней была… стена. Она подняла руку и коснулась подушечками пальцев дымчатой чуть отражающей поверхности, от которой несло холодом. По стене пошла едва заметная волна, как будто она коснулась воды. А когда Нерданель согнула палец и постучала, то услышала глухой гулкий звук, как будто стучала по пустой трубе. — И как же ты здесь оказалась? — прошептала она еле слышно и вздрогнула, осознав, что ее голос звучит словно в огромном бальном зале, в котором ничего нет. Нерданель прикрыла глаза, когда не прошло и мгновения, как до ее ушей донесся тихий стон. Она ожидала услышать свист плети и боль в спине, но ее не было. Выждав пару минут — по крайней мере, ей так показалось, поскольку в этом месте время ощущение просто не было — с большой неохотой Нерданель обернулась вновь к двери, старательно игнорируя тревогу из-за нарастающего ощущения, что ее загоняют в ловушку, чьей смысл она еще не поняла. Трусихой ей быть не нравилось, ни сейчас, ни явно в прошлой жизни, поэтому, пусть с неохотой, Нерданель сделала один шаг вперед, второй, третий, пока не оказалась в паре шагах от этой огромной двери. Нерданель нахмурилась, когда заметила, что один из самых небольших засовов на двери был отодвинут. Здесь было столько замков всех размеров и засовов, что, строго говоря, в большой схеме вещей едва ли эта одна отодвинутая задвижка что-то решала. Но почему-то у нее от этого неприятно засосало под ложечкой, а в животе все скрутилось в узел. Это было неправильно. Нерданель просто знала это. Этих замков не зря было так много и их нельзя было открывать!.. Еще один едва слышный стон отвлек ее от рассматривания замков и ее внимание вновь вернулось к окошечку. Задержав дыхание, Нерданель медленно опустилась на колени и, сглотнув, заглянула между решеток внутрь пространства за ней. Рыжеволосая жертва пыток лежала в той же позе и на том же месте, что и в прошлый раз. За тем исключением, что в этот раз перед ее взором представилось больше кожи, чем вывернутого наизнанку мяса и мышц, а туман, тихо клубящимся вокруг него, чего в прошлый раз тоже не было, частично укрывал его от ее взора. Его и всю эту черную кровь, щедро разлитую на полу, что ей весьма ярко запомнилось из прошлого визита в это жуткое место. И это были не единственные отличия. Гиганта не было. Сначала Нерданель не прислонялась вплотную к окошку, чтобы не быть застигнутой врасплох. Но когда поняла, что того жуткого создания нет, будто он растворился в непроницаемой темноте, служившей стенами в помещении за этой высокой дверью, придвинулась ближе, едва ли не прижавшись носом к решетке, от которой исходил такой же холод, как и от стен рядом с дверью. Нерданель даже сама не знала, зачем это сделала. Чтобы убедиться, что камера, или чем была эта бескрайняя комната, где единственным светом был, как ни странно, туман, а самым ярким пятном — рыжие волосы сейчас единственного ее заключенного, пуста?.. Тихий стон. Тишину вдруг вновь нарушил стон, и ее взгляд невольно вернулся к мужчине, замечая, что его плечи слабо подрагивали. Ее сердце сжалось от жалости. Ему явно было больно, хотя в этот раз Нерданель не ощущала никаких чужих чувств. Прошло еще пару минут в тишине. Она чувствовала, что ей надо что-то сделать, что-то сказать, но не знала что. И уместно ли это?.. В конце концов, что Нерданель могла сказать: «привет, приятель, как тебя угораздило оказаться в этой заднице»?.. Нерданель не знала, что на нее нашло в следующий миг. Но когда она услышала еще один едва слышный страдальческий стон, от чего в груди вновь все заныло от печали и жалости к бедняге, то вдруг с ее губ сорвались слова. Но не утешения, или какие-то пустые слова заверения, что его кто-то спасет и все будет хорошо. Это были слова колыбельной, чьи звуки и слова Нерданель когда-то слышала со стороны, но была уверена, что ее никогда не пели ей самой. Мерцай, мерцай, звездочка, Как я жажду узнать, кто ты! Ты так высоко, над всем миром, Ты как алмаз в небе! Когда Солнце заходит, Когда ничто не сияет, Тогда ты тихонько светишь, Мерцай, мерцай всю ночь. Путник во тьме Благодарит тебя за твою искорку. Он бы не видел, куда идти, Если бы ты так не сверкала. Когда Солнце заходит, Когда ничто не сияет, Пусть я не знаю, кто ты, Мерцай, мерцай, звездочка! Едва последнее слово колыбельной сорвалось с ее губ, Нерданель услышала звон цепей. Она застыла, удивленно смотря на рыжеволосого, который от ее песни сначала застыл, даже задеревенел, а когда песня подошла к концу, он вдруг встрепенулся и попытался приподняться. Именно от этого цепи зазвенели, а из его частично заживших ран из-за движений вновь потекла черная кровь, раскрашивая бледную кожу с едва заметным бронзовым налетом подобно пролитым на бумагу чернилам. — Эй, не шевелись, тебе же от этого только больно! — выпалила Нерданель, отчего рыжеволосый послушно замер в своей чуть приподнявшейся позе. Ему явно было неудобно и больно, но, тем не менее, после ее окрика мужчина застыл, кажется, даже перестав дышать. Отчего-то у нее в груди все сжалось от необъяснимой ярости, отвратительной неправильности и печали при виде этого зрелища. Это создание было сродни богу, но от одного окрика маленькой девочки смиренно замер в неудобной позе, причиняя себе боль, видимо, боясь, что его накажут за одно только дыхание. Это все тот гигант виноват, она была уверена. — Если не понравилось — могу больше не петь, — вслух протараторила Нерданель. — А если понравилось… Неожиданно мужчина медленно кивнул, тем самым тормозя ее на полуслове. — Ладно, — неуверенно прошептала она и облизала губы. — Хочешь еще? Я спою, хотя и не особо умею. Ты только ложись, хорошо? Я не хочу, чтобы тебе было больно, рыжий лис. И Нерданель начала петь. Она все пела и пела, хотя, если кто спросить, в жизнь не вспомнит, что именно. Колыбельную? Что-то еще? Да и были ли слова в ее напевах? Нерданель не помнила. Более того, сколько времени прошло, она тоже не заметила. Лишь только точно запомнила, как смотрела на то, как постепенно, будто неуверенно, мужчина вновь опустился на землю, чуть неловко подложил под голову руки и, свернувшись калачиком, кажется, уснул. По крайней мере, ей так хотелось думать. Рыжеволосый больше не стонал и не дрожал, только глубоко и размеренно дышал, а его мышцы расслабились. Нерданель почти могла видеть и слышать, с каким скрипом и усилием ему пришлось это делать, как будто напряжение в ожидании очередной порции боли слишком давно стало частью него, чтобы помнить, каково это — быть безмятежным. Она не была уверена, показалось ли ей, но казалось, что от ее незатейливого напевания даже все еще не зажившие раны, сочившиеся кровью, стали затягиваться, а кожа стала слабо светиться. В любом случае, точно также, как отдаленно ощущала его боль ранее, в прошлый свой визит, сейчас Нерданель ощущала, что ему стало спокойно. Что впервые за долгое время он не чувствовал боли. И все это только потому, что она ему пела.