Devil I know

1914 год       Прошло полгода.       Лето пришло в Лондон незаметно — прокралось на цыпочках, словно боялось потревожить тишину, что окутывала Азирафеля. Дни стали длиннее, но не приносили облегчения, а вечера, наполненные золотым светом заходящего солнца, растягивались бесконечно, усиливая ощущение пустоты. Даже солнце, мягко ложившееся на серые крыши, казалось холодным и равнодушным к его поискам и тревогам.       Азирафель часто сидел на полу своей крошечной комнаты, прислонившись к кровати, что давно потеряла былую мягкость, и смотрел на начерченный круг. Белые линии мелом покрывали тёмные деревянные половицы, их чёткость граничила с одержимостью, и в каждой детали было что-то болезненно точное, словно от безупречности зависело его будущее.       Каждый раз, проводя мелом по полу, он слышал в голове настойчивый, тихий голос: «А вдруг сегодня?»       Но, как и всегда, ничего не происходило.       Он тяжело вздохнул и провёл ладонью по кругу, стирая линии, пока от них не остался только белый порошок на пальцах.       — Никто не придёт, — пробормотал он, глядя на пустой пол с горечью. — Даже демоны не хотят иметь со мной дела.       Парень усмехнулся, но этот звук прозвучал слишком глухо, чтобы в нём можно было найти что-то похожее на веселье.       Прошло полгода, и за это время Азирафель успел привыкнуть к этой тишине, но не смириться с ней.       Дядя Генри был одним из немногих людей, кто знал больше, чем говорил. Старик был похож на тень от прежнего себя — сгорбленный, с вечно трясущимися руками и глазами, которые смотрели сквозь людей, словно видели что-то, спрятанное за их спинами.       Встречи с ним оставляли после себя осадок чего-то тёмного и липкого, но Азирафель после нескольких неудачных попыток решил вернуться.       В тот день, когда он оказался в его доме, Мортимер сидел у окна, глядя на улицу, как будто ждал кого-то.       — Он не приходит, — тихо сказал Азирафель, присаживаясь напротив.       Мортимер долго молчал, не отрывая взгляда от дальнего угла комнаты.       — Они приходят только тогда, когда считают нужным, — прошептал он. — Демон — не слуга, а господин. Люди служат им, а не наоборот.       — Но я пробовал, — настойчиво продолжил Азирафель. — Чертил круги, следовал текстам…       Мужчина качнул головой, прерывая его.       — Ты думаешь, что сможешь вызвать его так же легко, как зажечь свечу? — его голос прозвучал чуть громче, с отголоском усталости. — Это не работает так. Ты зовёшь, но он слушает только тогда, когда сам решит. Он может прийти к тебе сам. Или нет.       Кроули еще не появился, но уже начинал бесить Азирафеля.       В углу гостиной Джорджа мягко тикали старые настенные часы, но их монотонный ритм не успокаивал. Азирафель вертел в руках блокнот, едва замечая, как страницы шуршат под пальцами.       Амелия, бывшая монахиня из монастыря Святой Марии Овери, сидела напротив. Она выглядела лучше, чем в ту ночь, но её взгляд оставался отстранённым, редко говорила и почти не поднимала глаза на окружающих.       — Мы, — наконец выдавила она, её голос был едва слышен, но в нём звучал отзвук боли. — Мы сами призвали демона. Нас уверяли, что это не грех. Что это акт высшей жертвы.       Её взгляд стал стеклянным, пустым, словно разговор вытянул из неё последние силы. Азирафель сидел напротив, пытаясь найти правильные слова, чтобы успокоить её, но чувствовал, как его усилия разбиваются о стену её молчания. Любая попытка узнать больше — детали ритуала, слова, которые произносились, или последовательность действий — встречала её упрямое, настойчивое «нет». Она не поднимала глаз, лишь тихо сжимала руки, будто пытаясь удержать их от дрожи.       «Не повторяй нашу ошибку».       Эти слова прозвучали, как приговор, как последний осколок её прошлого, который она смогла позволить себе выдать.       Азирафель понял, что разговор закончен. Он не хотел давить на неё, хотя внутри его разрывало от необходимости знать больше.       Он часто сидел у окна, открыв перед собой дневник, и смотрел на пустую страницу, будто та могла дать ему ответы, которые не находились ни в одной книге. На улице внизу смеялись дети, их крики и смех разносились по мостовой, но этот шум казался далеким, словно доносился из другого мира, до которого он не мог дотянуться.       Иногда, перед тем как закрыть глаза, он думал о матери и о её словах о том демоне.       Её лицо всплывало в памяти размытыми образами, а голос был едва различимым шёпотом, который не удавалось ни вспомнить, ни забыть. Бывали вечера, когда он сомневался в её существовании, и тогда ему казалось, что это лишь плод воображения, выдумка, за которую он цеплялся.       Он искал её.       Азирафель перелистывал старые архивы приютов, выспрашивал в церквях и у жителей, что когда-то были связаны с тем собором. Он вчитывался в реестры, боясь пропустить хоть намёк на имя, которое могло принадлежать ей. Но поиски тонули в густом слое пыли и времени.       Его терзали вопросы.       Каждую ночь ему снились страшные сны — монотонные, тягучие, как будто кто-то медленно опускал плиту на его грудь, не давая вздохнуть. Он видел монастыри с заколоченными окнами, длинные тёмные коридоры, освещённые тусклыми свечами, но ни одна из них не освещала путь вперёд. Он шёл по этим коридорам босиком, чувствуя холод камня под ногами, и стены медленно сжимались, отрезая дорогу назад.       Он оставался там один, и темнота, извиваясь, следовала за ним.       Эти сны оставляли в нём след.       Азирафель пытался вспомнить того, кто принёс его в приют. Снова и снова в его мыслях появлялась фигура, тёмная и неясная, та, что однажды оставила его у дверей. Но чем больше он пытался ухватить это воспоминание, тем дальше оно ускользало, как дым сквозь пальцы.       Кто он был?       Отец? Священник? Прохожий? Демон?       Ответы прятались в пыли старых архивов, но чем больше он искал, тем сильнее чувствовал, как те ускользают.       Азирафель стоял перед массивными дверями церкви Святого Михаила, которая казалась ему одновременно знакомой и чужой. Величественное здание, залитое мягким светом заходящего солнца, возвышалось над ним, как молчаливый свидетель его детства. Он долго не решался подойти ближе, чувствуя, как внутри него борются тревога и неясная надежда.       Воздух был прохладным, свежим после дождя, и Азирафель сделал глубокий вдох, прежде чем толкнуть тяжёлую деревянную дверь. Скрип петель разнёсся эхом по пустому холлу, и это звучание напомнило ему далёкое прошлое.       Его взгляд блуждал по витражам, по полу из чёрного и белого мрамора, пока он не заметил силуэт мужчины в чёрной сутане у алтаря.       Он не знал, кто сейчас здесь работает, но в нём теплилась слабая надежда, что кто-то сможет указать ему путь и его самого не узнать. Азирафель сделал несколько шагов вперёд, голос сорвался с губ почти шёпотом.       — Простите…       Мужчина обернулся. Это был священник средних лет с квадратным лицом и добрыми глазами, которые, однако, казались слегка усталыми. Он посмотрел на Азирафеля с лёгким удивлением, но тут же подошёл ближе.       — Добрый день, сын мой. Чем я могу помочь? — его голос был глубоким, мягким и располагающим.       — Я… — Азирафель замялся, опустив взгляд. — Я когда-то был воспитанником приюта при этой церкви. Возможно, вы сможете мне помочь.       Священник внимательно посмотрел на него. В его взгляде было что-то изучающее, настороженное. Казалось, он обдумывал каждое слово, пытаясь понять, что стоит за этим тихим голосом.       — Приют Святого Михаила, — повторил он медленно, словно взвешивая эти слова. Его взгляд, проникновенный и цепкий, задержался на лице Азирафеля, будто пытаясь прочитать в нём что-то скрытое. — Это было много лет назад. Вы говорите, что были его воспитанником?       Азирафель кивнул, сжав пальцы перед собой. Его руки дрожали, но он старался не показывать этого, опуская глаза к полу. Ему казалось, что этот человек смотрит прямо сквозь него, видя то, что он пытался скрыть даже от самого себя.       Священник сделал шаг ближе, но не заговорил. Он долго молчал, изучая Азирафеля так, будто пытался решить, можно ли ему доверять. За годы работы он научился распознавать лжецов, тех, кто ищет выгоду или пытается что-то скрыть. Но в этом мальчике, несмотря на взрослую внешность, он увидел что-то другое.       Парень, почувствовав этот взгляд, плотнее сжал пальцы и чуть сильнее опустил плечи. Он выглядел так, словно готовился к отказу или к обвинению.       — Ты выглядишь… потерянным, — произнёс он наконец, его голос был тихим, почти задумчивым. — И одиноким. Так же, как и многие из тех детей, что когда-то жили здесь.       Азирафель медленно поднял глаза. В них была странная смесь облегчения и печали.       — Я хочу найти сестрицу Агнес, — тихо произнёс он. — Она работала здесь, когда я был ребёнком. Она помогала мне… Я просто хочу понять, что было тогда.       Священник выдохнул, кивнул едва заметно, словно приняв какое-то внутреннее решение.       — Хорошо, — сказал он, жестом приглашая следовать за ним. — Пойдём в архив. Если она оставила контакты, я постараюсь их найти.       Когда они пересекали пустой коридор, священник искоса посмотрел на Азирафеля, отметив его бледное лицо, нервное движение пальцев. Этот парень напоминал ему одного из тех нелюбимых детей, которые долго были предоставлены сами себе. Тех, кто привык прятаться за тишиной, чтобы никто не заметил их боли.       В архиве он открыл большой регистр.       — Многих из тех, кто был здесь воспитан, жизнь отнесла далеко. Но такие, как ты… — Он замолчал, потом добавил: — Такие всегда возвращаются.       Азирафель ничего не ответил. Он лишь сжимал в руках полы своего пальто, чувствуя, как внутри медленно нарастает тревога.       Наконец священник замер, вытащил старую папку и нашёл в ней то, что искал.       — Вот, — сказал он, протягивая Азирафелю клочок бумаги. — Это её последний адрес. Она жила на окраине Лондона, но уже давно ушла отсюда.       Азирафель взял бумагу, поблагодарил и на мгновение задержал взгляд на священнике.       — Спасибо, — повторил он, и его голос дрогнул.       Священник посмотрел на него, улыбнувшись мягко и устало.       — Береги себя, сын мой. И пусть ты найдёшь то, что ищешь.       Тот кивнул и ушёл, держа в руке адрес, словно он был ключом к двери, которую он так долго искал.       Посёлок, в котором жила сестрица Агнес, был тихим и почти забытым временем. Узкие улочки, домики с покосившимися крышами, кусты, разросшиеся вдоль забора. Адрес привёл Азирафеля к небольшому домику, скрытому за высоким живым забором из густого кустарника.       Его сердце билось всё быстрее, когда он постучал в тяжёлую деревянную дверь. Несколько мгновений тишины показались ему вечностью, пока дверь наконец не открылась.       — Сестра Агнес? — тихо произнёс он, чувствуя, как голос дрожит, — Я-я Азирафель. Вы помните меня?       — Азирафель… — её голос дрожал от удивления и страха.       Агнес медленно кивнула, затем жестом пригласила его внутрь.       — Заходи, — сказала она, голосом, в котором смешались тревога и любопытство. — У меня было предчувствие, что этот день настанет.       Её лицо оставалось напряжённым, но в глазах вспыхивала смесь удивления и боли, будто она узнала давно потерянное воспоминание, которое вернулось, чтобы напомнить о чём-то горьком.       Азирафель заговорил первым, задавая вопросы о прошлом, о приюте и о том, что произошло в ту роковую ночь, когда он оказался у его дверей. Он говорил быстро, а в его голосе звучало напряжение, которое он больше не мог скрыть. Агнес слушала внимательно, лишь изредка кивая, но её взгляд будто был устремлён куда-то внутрь, как если бы она искала ответы в самой себе.       Она начала с того, как много лет назад, в одну дождливую ночь, в приют принесли младенца. Мужчина, по её словам, был высоким, с худощавым лицом, одет в длинное пальто. Он не произнёс почти ни слова, просто передал ребёнка ей на руки и сказал, что мальчика зовут Азирафель. Она долго пыталась разглядеть его лицо в тусклом свете лампы, но всё, что запомнила, были его глаза — глубокие, пронизывающие и совершенно нечеловеческие. Девушка не знала, кто он, но от одного взгляда по её коже пробегал холод.       Азирафель сидел неподвижно, сжимая ладони, пока Агнес рассказывала о тех днях.       Она говорила, что его уход стал для неё сигналом — сигналом, что она больше не могла там оставаться. Через несколько дней она уволилась, оставив всё позади.       — После твоего ухода… — сказала она тихо, её голос дрожал, словно она всё ещё не могла до конца поверить, что всё это было на самом деле. — Всё прекратилось. Шёпоты, тени, холод в стенах. Как будто всё исчезло вместе с тобой.       — Почему ты спасла меня? — голос Азирафеля звучал ровно, но в нём был скрытый надлом. Он говорил, как человек, который слишком долго ждал этого ответа и уже почти разучился надеяться.       Агнес молчала, разглядывая свои руки, будто пытаясь найти правильные слова на их иссохшей коже.       — Когда отец Грегори решил провести… этот ритуал, — она выделила последние слова, будто они обжигали ей губы, — я знала, что он ошибается. Он был уверен, что в тебе было что-то тёмное, что нужно изгнать. Но я… я видела тебя таким, какой ты был на самом деле. Ребёнком. Одиноким, испуганным, но… особенным.       Её голос дрогнул, и она сделала глубокий вдох.       — Я знала, что сделала правильно. Даже если бы мне пришлось заплатить за это свою цену.       Азирафель молчал. Его взгляд опустился к старому столу, его плечи слегка опустились, будто тяжесть её слов легла на них. Но внутри него что-то сдвинулось. Не облегчение, но понимание.       — Спасибо, — произнёс он, почти шёпотом. — Но что это были за ритуалы? — наконец спросил парень, его голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Почему он считал, что это… правильно?       Агнес подняла взгляд, в котором отразились тревога и тень воспоминаний.       — После пожара, — начала она, её голос был тихим, словно она боялась, что кто-то может услышать их разговор, — в 1849 году, церковь Святого Михаила долго восстанавливали. Почти всё было уничтожено, будто хотели полностью стереть всё её прошлое. Новые люди пришли с других приходов, и среди них был отец Грегори. Он перевёлся из другой церкви…       Она сделала паузу, её пальцы сжались в кулак.       — Часть удалось восстановить. Среди них оказались тексты, которые явно не относились к обычному учению церкви. Это были странные записи, фрагменты текстов, говорящие о ритуалах, символах и… тёмных силах.       — Но он использовал их, не так ли? — тихо перебил Азирафель.       Агнес кивнула, опустив взгляд.       — Да. Он говорил, что они помогут бороться с тьмой, что через эти тексты можно понять, как защититься от зла. Но мне всегда казалось, что он знает эти книги слишком хорошо.       Она отвела взгляд, как будто снова видела перед собой его тень, освещённую тусклым светом лампы.       — Тот ритуал, — продолжила женщина после долгой паузы, — не был частью учения. Он был из тех книг. Я видела, как он записывал что-то в свой дневник, перенося слова, которых никто из нас не знал. И я… — её голос задрожал, — я видела его взгляд, когда он говорил о тебе, Азирафель. Он боялся тебя. Но этот страх превращался в одержимость.       Азирафель вышел из маленького дома Агнес, чувствуя, как её слова всё ещё эхом отдаются в его сознании. Он не оглядывался, хотя ощущал, как её взгляд провожает его через окно, словно невидимая нить, которая удерживала их разговор в реальности. Лишь редкий крик вороны нарушал это безмолвие. Ветер трепал полы его пальто, и Азирафель сжимал его у горла, пытаясь защититься от холода, который не столько пронизывал тело, сколько окутывал душу.       Как только он уволился с редакции, а Кроули так и не явился, а на что-то жить надо было, нужно было искать работу, потому что Лондон продолжал жить своей жизнью.       Шумный и многолюдный, он клокотал, переливаясь сотнями голосов, карет и лошадиных копыт, которые отбивали свой бесконечный ритм по мостовым. Азирафель, однако, ощущал себя чужим в этом движении, словно тень, затерявшуюся среди живых. Он сначала работал в небольшом кафе на углу, которое пахло горьким кофе и прогорклым хлебом.       Начальник был угрюмым и вспыльчивым мужчиной, которого чаще звали по фамилии — мистер Холл. Высокий, сутулый, с вечно нахмуренными бровями и суровым взглядом, он следил за всем, что происходило в заведении, с таким вниманием, будто управлял не кафе, а целым флотом военных кораблей.       Каждый день для Азирафеля был как хождение по тонкому льду.       Он работал напряжённо, постоянно боясь сделать что-то не так. Руки часто дрожали, когда он нёс поднос с чаем, и капли горячего напитка оставляли следы на скатертях. Каждый раз, когда он ронял что-то или слишком медлил с заказом, мистер Холл смотрел на него так, что Азирафель чувствовал, будто становится меньше ростом.       Анна и Джордж часто заходили в кафе после работы. Они сидели за дальним столиком у окна, и их присутствие приносило Азирафелю хотя бы каплю облегчения.       Анна не смеялась, как раньше, и Джордж не отпускал колкостей. Они просто смотрели на него с лёгкой тревогой в глазах, словно пытались понять, как сильно изменился их друг.       — Ты выглядишь плохо, — тихо сказала Анна однажды, когда Азирафель ставил перед ними чайник с дрожащими руками.       — Просто устал, — ответил он с натянутой улыбкой, быстро вытирая лужицу на подносе.       — Азирафель, — Джордж переглянулся с Анной. — Может, тебе стоит сходить к врачу?       — Пока с финансами не всё так гладко, — попытался пошутить тот, но в голосе прозвучало больше горечи, чем он рассчитывал.       Анна кивнула, опустив глаза в чашку.       Когда они ушли, Азирафель обнаружил на их столе несколько банкнот. Слишком много для обычных чаевых.       Он остановился, держа их в руках, и долго смотрел в окно, за которым Джордж и Анна скрывались за углом.       Его горло сдавило, и он вытер ладонью глаза, будто в них попала пыль.       Это продолжалось ещё несколько недель. Азирафель работал с удвоенной осторожностью, пытаясь не допускать ошибок, но тревога, как гвоздь в обуви, не давала ему покоя.       Каждый день заканчивался разбитой тарелкой или опрокинутым стаканом.       В тот вечер, когда его наконец уволили, мистер Холл даже не стал повышать голос. Он просто позвал его в кладовую и устало вытер лоб платком.       — Фелл, — сказал он хрипло, не глядя ему в глаза. — Ты хороший человек, но я не могу больше это терпеть.       Азирафель стоял, сцепив руки за спиной, и молчал.       — Я вынужден тебя уволить, — коротко добавил Холл, кладя записку об увольнении на стол.       Тот лишь кивнул.       Он не стал искать новую работу. Несколько дней Азирафель просто блуждал по улицам Лондона, спускаясь к Темзе, стоял на мосту и смотрел на отражение фонарей в тёмной воде, словно пытался найти в этом свете ответы.       Парень часами сидел в городской библиотеке, сгорбившись над старинными манускриптами, погружаясь в мир демонологии, рассказов и древних легенд. Он искал хоть малейший намёк, хоть какую-то зацепку о мире, который видел своими глазами.       Иногда, когда библиотека уже закрывалась, он оставался на улице под моросящим дождём и просто смотрел на редкие огни в окнах домов.       Вечерами, когда улицы Лондона наполнялись шумом, а свет фонарей мягко падал на занавески его окна, Азирафель сидел за своим старым столом. Дневник, потрёпанный и с запачканными чернилами страницами, лежал перед ним, словно молчаливый слушатель, готовый принять всё, что он хотел бы сказать, но не мог произнести вслух.       Азирафель сжал в пальцах перо, и тонкая линия чернил появилась на странице.       «Дорогой Энтони,» — начал он.       Он замер, всматриваясь в эту фразу. Чернила блестели на свету, а его собственное отражение, едва видимое в металлической ручке пера, смотрело на него усталыми глазами.       «Я чувствую себя неудачником».       Парень остановился, всматриваясь в эти слова. Чернила ещё не высохли, и они казались слишком чёрными, слишком реальными. Азирафель тяжело вздохнул и, уронив голову на строчки, закрыл глаза.       «Я снова пишу тебе, хотя это кажется глупостью. Но, может быть, если я буду достаточно упорен, ты услышишь. Или хотя бы почувствуешь».       Его рука дрогнула, и он сделал паузу, задумчиво касаясь пальцами уголка страницы. Он чувствовал, что слова тяжело даются, как будто каждое из них нужно выкапывать из груды холодного пепла.       «Мир кажется каким-то пустым, а я… я будто застрял между двумя мирами, где не могу найти место ни в одном».       Он провёл рукой по лицу, смазав несколько строчек чернилами. Губы дрогнули, но он продолжил.       «Меня уволили. Анна и Джордж очень волнуются за меня. Я всё время чувствую себя… не хорошо, как сердце бьётся быстрее, чем должно. Как будто внутри меня что-то сжимается, как пружина, которая вот-вот сломается. И это отбирает у меня все силы. Слишком много мыслей, вопросов, но в ответ лишь тишина».       Азирафель поднял взгляд, глядя на огарок свечи, освещавшей его стол.       «Ты бы назвал меня упрямым ослом, что бежит за ответами и заставил взглянуть на всё под другим углом, потому что всё может быть просто у меня под носом. Но я не могу. Ты был тем самым углом, Энтони».       Перо дрогнуло в его руке, оставив небольшое пятно на бумаге.       «Я скучаю».       Миссис Ларк, хозяйка дома, где он жил, частенько угощала ужином, укоризненно качая головой, когда видела его бледное лицо.       — Тебе нужно больше есть, мистер Фелл, — говорила она. — Книгами сыт не будешь.       Азирафель кивал и благодарил, но часто возвращался домой поздно, стараясь не пересекаться с ней, чтобы не слышать напоминаний о том, что он снова опоздал с оплатой за жильё.       Азирафель долго искал работу.       Каждое утро он начинал с просмотра объявлений в газетах, откуда слова о «вакансии» и «требуется» уже казались ему насмешкой. Он аккуратно складывал вырезки в карман пиджака, а потом, к вечеру, уставший и опустошённый, возвращался домой с чувством, что снова потерпел поражение.       Дни тянулись, как густой сироп. Время, казалось, замедлялось, когда он шагал по улицам, чувствуя на себе взгляды людей, проходящих мимо. В их лицах не было злости или презрения — только безразличие. Это безразличие казалось ещё тяжелее, чем любое осуждение.       Ему не говорили «нет» напрямую. Он выходил из зданий с пустыми руками, сжимая их в карманах пальто, чтобы не чувствовать дрожи. Каждый отказ вонзался в него, как тонкая игла, которая не убивает, но оставляет маленькую, болезненную ранку.       Его мысли становились всё более тяжёлыми. Он ловил себя на том, что смотрит на своё отражение в витринах с едва сдерживаемым отвращением.       Однажды вечером, возвращаясь домой после очередной безуспешной попытки найти работу, Азирафель задержался у окна книжной лавки. Витрина была пыльной, а книги внутри казались давно забытыми, но взгляд зацепился за одну надпись. Это было объявление о вакансии в городской библиотеке.       На следующее утро Азирафель собрался. Он надел свой лучший костюм — немного потертый, но всё ещё аккуратный, — пригладил кудряшки и отправился в библиотеку.       Библиотека встретила его холодным камнем и тишиной. Высокие окна пропускали тусклый свет, падающий на деревянные полы и старые стеллажи. Пространство было словно живым — каждая книга здесь казалась дышащей, как молчаливый свидетель времени.       Его встретила женщина средних лет с круглым лицом и строгими очками. Она посмотрела на него поверх очков, изучающе.       — Опыт работы есть? — коротко спросила она, не теряя ни секунды.       — Я… — Азирафель замялся, но быстро взял себя в руки. — Я работал в редакции, занимаясь исследованиями. У меня есть знание архивов и… я люблю книги.       Она чуть приподняла бровь, но, к его удивлению, не перебила.       — Мы ищем того, кто сможет справляться с каталогизацией и поддерживать порядок в зале, — продолжила она. — Работы много, а оплату не назовёшь высокой. Вас это устраивает?       — Да, — быстро ответил он, чувствуя, как в груди зарождается маленькая искра надежды.       После короткого собеседования ему сказали, что он может начать с завтрашнего дня. Когда Азирафель вышел на улицу, воздух казался свежее, чем раньше. Его шаги стали легче, а губы тронула слабая улыбка.       Работа в библиотеке стала для него спасением. Он находился среди книг, среди историй, которые оживали на пожелтевших страницах, и это давало ему ощущение покоя.       Но даже среди стеллажей, где воздух пах пылью и кожей переплётов, он не забывал, зачем он здесь. Вечерами, когда читатели расходились, а тишина вновь становилась абсолютной, он искал. Перелистывал старые фолианты, углублялся в манускрипты, будто где-то между строк могла скрываться истина, которую он так жаждал найти.       Каждый вечер, возвращаясь домой после работы, он, измученный, но решительный, заново начерчивал круги на полу своей крошечной комнаты.       Иногда он замирал в середине ритуала, опуская руки, чувствуя, как отчаяние сжимает горло. Порой он так сидел на полу часами, устремив взгляд в пламя свечи, словно надеялся, что та мигнёт в ответ, что в круге появится хоть малейшее движение. Но ничего не происходило.       — Почему ты не приходишь? — прошептал он, слова, будто адресованные самой пустоте.       Ответа не было. Тишина, такая густая, что казалось, она поглощает каждый его вздох, давила на него. Азирафель сжал кулаки, чувствуя, как его собственная злость и бессилие закипают внутри.       Он продолжал искать.       Как-то раз он наткнулся на книгу о демонах — тонкую, с тёмной обложкой и выцветшими буквами. На её страницах были черно-белые иллюстрации существ, вычурные рисунки с подписью на латыни под каждым.       «Асмодей»       Азирафель переворачивал страницы с дрожью в пальцах, чувствуя, как тени из прошлого вновь оживают. Иллюстрация Асмодея заполнила его сознание. Демон, сидящий на троне, утопал в вязкой тьме. Его три головы выглядели настолько извращённо человеческими, что от этого становилось ещё страшнее.       Первая голова — бычья. Большие закрученные рога обрамляли грубую морду, челюсти которой были покрыты рубцами, будто он ломал о них кости. Глаза, красные, как огонь, сверкали яростью. Вторая голова — человеческая, но её губы были растянуты в неестественную ухмылку, открывающую острые зубы. Кожа её была бледной, в трещинах, будто таяло восковое лицо. Третья голова — барана, с уродливыми спиральными рогами, испачканными чем-то, что напоминало засохшую кровь.       Длинные когти Асмодея тянулись вперёд, оставляя за собой следы на земле. Чёрные крылья, покрытые пробоинами, как у изношенного паруса, расправлялись за спиной, а глаза на всех трёх головах смотрели прямо в душу, сжигая всё, что они видели.       «Белфегор»       На следующей странице Азирафель увидел Белфегора. Демон сидел на огромном троне из костей и металла, его рога закручивались в замысловатую корону, а хвост обвивал ноги, касаясь когтями пола. Кожа его была покрыта глубокими трещинами, из которых сочилась тёмная жидкость, капли которой, казалось, пожирали всё, к чему прикасались.       Его глаза, глубоко посаженные, горели тусклым светом, словно угли, что гаснут после пожара. Каждое движение казалось медленным, как у существа, которое слишком давно погружено в лень и ожидание. Но в его когтях была сила, которая могла уничтожить всё, что попадало в его хватку.       «Агарес»       Следующим был Агарес. Демон сидел верхом на огромном крокодиле, чья пасть была раскрыта в вечной угрозе, обнажая острые зубы, как ряды кинжалов. Его собственное лицо было морщинистым, покрытым глубокими складками, как потрескавшаяся земля, давно забывшая влагу.       Глаза его были полны агрессии, в них плясала древняя ярость, что могла затопить мир. Руки Агареса, тонкие, с длинными костлявыми пальцами, сжимались в кулаки, и казалось, что они готовы разорвать всё, что осмелится приблизиться.       «Люцифер»       Страница с Люцифером выделялась. Демон выглядел почти человеком, но его рога, большие и изогнутые, придавали ему вид короля, свергнутого с трона, но сохранившего свою гордость. Его тело было массивным, мускулы перекатывались под кожей, покрытой тонкими узорами, напоминающими обожжённые символы.       Крылья Люцифера были огромными, чёрными, и каждое перо на них казалось пропитанным тоской и гневом. Его взгляд был острым, пронзительным, и он держался так, будто этот мир был для него лишь воспоминанием, которое он мог уничтожить одним движением.       «Вельзевул»       На следующей странице взгляд Азирафеля застыл. Изображение Вельзевула было одновременно отвратительным и величественным. Тело демона было покрыто хитиновыми пластинами, напоминающими панцирь гигантского насекомого. Руки, обрамлённые длинными когтями, тянулись вперёд, словно хотели схватить того, кто осмелился на него посмотреть.       Лицо Вельзевула было усыпано мелкими глазами, напоминающими глаза мухи. Из его пасти, усеянной рядами мелких зубов, вырывалась тёмная пена, а за спиной пульсировали прозрачные крылья, которые издавали едва уловимый звук, как рой насекомых, затмевающий солнце.       «Кроули»       Но именно Кроули заставил Азирафеля замереть. Его изображение отличалось от всего, что было в книге. Там, где другие демоны выглядели уродливо, кровожадно и неестественно, Кроули выделялся своей странной простотой. Змея, свернувшаяся вокруг кубка, выглядела почти грациозно, её движения, запечатлённые на иллюстрации, казались плавными, будто она не замирала ни на секунду, даже на этой пожелтевшей странице.       Её глаза смотрели прямо в душу, но не прожигали её огнём, как глаза Асмодея, не поглощали, как тьма Вельзевула, и не угрожали, как взгляд Люцифера. В них была какая-то тишина, почти завораживающая, как если бы этот демон не хотел уничтожать, а только наблюдать.       На кубке, который она охраняла, не было следов крови или мрака, как у других демонов. Он источал дым, но этот дым не был похож на зловонные испарения Вельзевула или раскалённый воздух, окружавший Люцифера. Это был мягкий, почти серебристый туман, из которого, если вслушаться, можно было уловить тихие шёпоты.       Азирафель заметил, что у Кроули не было уродливых черт. Его тело, хотя и змеиное, казалось скорее гладким, чем устрашающим, а на коже не было трещин, из которых сочилась кровь, или изломов, говорящих о боли. Он выглядел… целостным, цельным, словно сам его облик был тщательно создан не для устрашения, а для обмана.       И не было кровожадной улыбки. Не было когтей, протягивающихся к жертве, не было ощеренных зубов, готовых разорвать плоть. Только змея, обвившая кубок, готовая спрятаться за ним или защитить его.       Именно эта чуждость выделяла его среди всех. Другие демоны в книге казались явным злом — уродливым, жаждущим разрушения и боли. Но Кроули…       Кроули был другим.       Азирафель не мог отвести взгляда. Его сердце сжималось с каждой секундой, потому что именно эта тишина, эта странная сдержанность и отделяла его от остальных. Отсутствие Кроули в мире пугало сильнее всех этих уродливых образов. Потому что если он не был как остальные демоны, то кем он был на самом деле?       Азирафель часто сидел за столом, освещённым лишь слабым светом свечи, вглядываясь в чёрно-белые изображения. Он был погружён в свои мысли, возвращаясь к воспоминаниям и вопросам, которые не находили ответа. Парень листал её снова и снова, просматривая страшные изображения демонов, но каждый раз его взгляд задерживался на той странице, где была нарисована змея.       Когда ночь опускалась на город, а усталость становилась невыносимой, Азирафель часто засыпал с открытой книгой, держа её на коленях или рядом с собой. Он подолгу смотрел на змею, свернувшуюся вокруг кубка, словно надеялся, что вот сейчас изображение оживёт.       Азирафель бежал.       Выжженная земля стонала под его босыми ногами. Потрескавшаяся, обугленная поверхность казалась живой, будто в её глубинах шевелилось что-то тёмное, скрежещущее и вечно голодное. Над головой растянулось белёсое, мёртвое небо, в котором не было ни солнца, ни звёзд, только пустота, нависающая тяжёлой пеленой.       Деревья, если это можно было назвать деревьями, торчали из земли, как кривые, скрученные когти. Их обнажённые ветви были покрыты чёрной коркой, которая трещала при малейшем движении воздуха. На некоторых ветвях висели клочья ткани, словно остатки чего-то, что когда-то было человеческим.       Азирафель слышал за спиной шорох и треск, но не оборачивался.       Он знал, что там.       Шепот, который раньше казался далёким, теперь окружал его, становясь громче с каждым шагом. Голоса демонов перемешивались, образуя какофонию, что резала слух. Они говорили одновременно — одни шипели, другие кричали, третьи смеялись низким, гулким смехом, который отдавался в его голове, как раскаты грома.       Асмодей появился первым.       Он вынырнул из тени между двух обугленных деревьев, и его три головы повернулись к нему разом. Быстрый, как хищник, он протянул свои когти, которые блестели, будто покрытые кровью. Глаза его горели, а крылья за спиной трепетали, испуская густой, вонючий дым.       — Не беги от себя самого, — прошептали его три голоса одновременно.       Азирафель споткнулся, но побежал дальше, оборачиваясь лишь на мгновение. Асмодей исчез, растворившись в воздухе, но он знал, что он всё ещё где-то рядом.       Белфегор появился из земли.       Его массивное тело вытянулось из трещины, словно его выбросили из самой её глубины. Когтистые лапы оставляли глубокие борозды, а его рога блестели, будто покрытые застывшей смолой. Он не спешил, но его присутствие, тяжёлое, как груз, висело над Азирафелем, замедляя его шаги.       — Служи нам, — прорычал он, его голос был, как шепот ветра, пробивающийся сквозь раскалённую пустошь.       Демоны появлялись и исчезали. Агарес, верхом на своём крокодиле, скользил по земле, как тень, его морщинистое лицо было искажено яростью. Крокодил щёлкал челюстями, его зубы блестели в красном свете, который вдруг начал заполнять горизонт.       Азирафель чувствовал, как под ногами земля становилась всё горячее, как трещины, что разрастались в ней, начали извергать что-то, похожее на кровь.       И вдруг он оказался на краю.       Его ноги остановились, не по его воле, а из-за того, что перед ним раскинулась пропасть. Но это не была пустота. Это был ад.       Кровь текла ручьями, скапливаясь в огромные лужи. Красные реки пересекали искорёженный пейзаж, окружённый горами из трупов, чьи искажённые лица застыли в вечных криках. На них лежала чёрная слизь, стекающая из их глазниц, и каждый раз, когда Азирафель отворачивался, ему казалось, что трупы двигались.       Демоны стояли на краю пропасти, их фигуры дрожали, будто мерцая в воздухе.       — Мы все ждём тебя, — произнёс Люцифер, его голос был низким, гулким, как землетрясение. Его крылья раскинулись, скрывая за собой часть пейзажа, а глаза, острые и холодные, смотрели прямо на Азирафеля.       Вельзевул двигался на своих хрупких, покрытых панцирем ногах, а за ним следовал рой насекомых, закрывая небо. Его многоглазое лицо исказилось в подобие улыбки, и звук его крыльев вибрировал в воздухе, как стон умирающего мира.       Они тянулись к нему. Их когти, их крылья, их голоса окружали его.       И только Кроули не было. Даже Энтони, который вытягивал его из этих кошмаров.       Азирафель стоял посреди ада, и только теперь осознал, что всё это время сжимал в руке осколок стекла. Его пальцы, казалось, приросли к нему, настолько глубоко он вонзил их в острые края. Кровь текла по его руке, капая на трупы под ногами. Земля, усеянная телами, пульсировала, словно живая, а кровь, сочащаяся с его пальцев, стекала по ним, смешиваясь с общей массой.       Его рубашка, некогда белая, теперь была мокрой, пропитанной кровью до такой степени, что липла к телу. Она тянула вниз, словно груз его собственных поступков, или того, что он даже не помнил, но знал — это его вина.       Трупы.       Множество тел, изуродованных, изломанных, с застывшими лицами, которые словно обвиняли его в том, что он стоял на них, как на пьедестале. Их глазницы были пустыми, но он чувствовал их взгляды, их немой укор.       Его дыхание стало рваным. Паника захлестнула его с новой силой, пока из теней не вышла высокая фигура.       Это был Белфегор. Его огромные рога блестели в красном свете адского пейзажа, а когти, длинные и искривлённые, скользнули по телу одного из мёртвых, оставляя глубокие следы, как ножи по дереву. Он двигался медленно, лениво, как будто смаковал каждое мгновение.       — Смотри, как легко ты ломаешься, — прошептал он, его голос был холодным, как лёд, и в то же время с оттенком глухого рычания. Его глаза горели тусклым светом, как угли, догорающие в золе. — Ты уже с нами, Азирафель. Разве не чувствуешь?       Демон шагнул ближе, и Азирафель почувствовал, как от его слов земля под ногами начала вибрировать. Шёпоты, которые раньше были далёкими, теперь стали громче, и они все звали его по имени, произнося его с издевательством и странной нежностью, от которой внутри всё сжималось.       — Это всё ты сделал, — продолжил Белфегор, его когти скользнули по воздуху, и в этот момент Азирафель почувствовал, как паника превратилась в что-то иное.       Холод сжался вокруг его сердца, но вместе с ним поднялось что-то горячее, яростное.       Он сжал осколок сильнее, так что кровь потекла быстрее, и, не думая, что делает, шагнул вперёд.       — Нет, — прошептал он, и его голос дрожал, но в нём уже не было страха. — Нет!       С яростным криком он вонзил осколок в грудь Белфегора.       А потом проснулся.       Азирафель сидел за своим столом, вперив взгляд в дневник, страницы которого были исписаны до такой степени, что он едва мог различить слова. Чернила, потёки, размазанные пятна — всё это напоминало хаос, царивший в его голове. Он перелистывал страницы, но каждая строка, каждая запись, сделанная с надеждой, теперь казалась ему бессмысленной.       Прошло полгода.       Он не продвинулся ни на шаг.       Долгие месяцы, полные надежды и разочарования, высосали из него всё. Азирафель чувствовал, что отчаяние стало частью его существования, медленно разрастающейся тенью, от которой нельзя было спрятаться.       А потом пришло письмо.       Его вызвали в кабинет начальницы, где холодный, ровный голос объявил о сокращении. На его место собирались взять человека с образованием, более опытного, более компетентного. Ему предложили небольшую компенсацию, но это звучало пусто.       Азирафель стоял, чувствуя, как под ногами проваливается почва. Это была не просто работа. Библиотека стала для него островком стабильности, маленьким миром, где он мог чувствовать себя хотя бы чуть-чуть нужным. Теперь этого мира больше не существовало.       А потом… началась война.       В августе Лондон пробудился от тяжёлой, гнетущей тишины, которую разорвало объявление войны. Газеты, чёрно-белые и мрачные, кричали заголовками о мобилизации.       Улицы заполнились звуками шагов, стуком сапог и гулом голосов — растерянных, гневных, возбуждённых. Люди говорили о ней, но никто не понимал, что она принесёт.       Война, казавшаяся далёкой, быстро начала проникать в каждый уголок Британии. Продовольственные цены подскочили, на рынке стало меньше товаров, а голоса женщин на улицах звучали громче, чем когда-либо: «Работы нет! Еды нет!».       Депрессия затопила город.       Азирафеля призвали в один из резервных батальонов, куда набирали мужчин со всей Англии. Подготовка была быстрой и безжалостной, сжатые сроки обучения оставляли мало времени для вопросов или раздумий. Солдатам быстро объясняли основы обращения с винтовкой, строевой подготовки и выживания в окопах. Всё казалось механическим — шаги, приказы, даже дыхание.       Парень оказался в небольшом взводе, насчитывающем около тридцати человек. Среди его товарищей были фермеры с мозолистыми руками, рабочие с усталыми взглядами, молодые клерки с ещё сохранившимися следами чернил на пальцах, и даже студенты, которым, казалось, не место в этой грязной, беспощадной реальности.       Но среди них выделялись двое.       Первым был Лайонел — тот, кто когда-то издевался над ним в приюте. Узнать его было легко: резкие черты лица, холодный взгляд, наполненный тем же ледяным презрением, которое Азирафель помнил из детства. Лайонел изменился, стал выше, шире в плечах, но в его манере говорить и двигаться всё ещё чувствовалась та же ядовитая самоуверенность. Они не говорили друг с другом. Лайонел словно не узнавал Азирафеля, или притворялся, что не узнаёт. Но его присутствие было тяжёлым грузом, напоминающим о прошлом.       Вторым был мужчина, который сразу привлёк внимание Азирафеля. Его звали Джей. Он был странным, выделяющимся на фоне остальных. Рыжие короткие волосы торчали из-под полевой кепи, а глаза скрывали чёрные очки, которые он носил даже в тени блиндажей.       Джей был разговорчивым и дружелюбным со всеми — всегда находил, о чём пошутить, легко заводил беседы. Но Азирафеля он будто не замечал. Он не обижал его, не выказывал враждебности, но было очевидно, что он избегал парня. Это игнорирование, почти показное, вызывало у того странное чувство, которое не укладывалось в простое объяснение.       Сердце Азирафеля колотилось чуть быстрее каждый раз, когда Джей проходил мимо. Оно стучало, будто пыталось пробиться сквозь грудную клетку, гулко и нервно. И в то же время он чувствовал растущее волнение: он хотел, чтобы мужчина смотрел на него. Чтобы тот хоть раз задержал взгляд, как задерживал его на других, заговорил с ним. Но Джей упорно этого не делал.       Он пытался найти объяснение. Может, это было раздражение? Или, наоборот, странная зависть к лёгкости, с которой тот общался с другими? Почему это так ранило? Почему Джей должен был замечать его?       Ответов не было. Как всегда.