Devil I know

1892 год       В приюте Святого Михаила всегда было холодно. Не обычный зимний холод, который отступает с первыми лучами солнца, а пронизывающий, липкий, словно он навсегда поселился в стенах. Камень, из которого был сложен приют, помнил многое. Он хранил в себе шёпоты ночных плачей и тяжелых шагов, тени забытых детей, и среди них — одну, самую старую и терпеливую.       Двухлетний мальчик с белокурыми кудрями, свернувшийся клубком в маленькой кроватке, был словно соткан из этого холода. Его светлые ресницы дрожали во сне, тонкие пальчики сжимались в кулачки, будто даже в ночных грёзах он цеплялся за что-то невидимое, пытаясь удержать это.       Кроули стоял в углу комнаты, опираясь на тень шкафа, скрестив руки на груди. Он появился здесь с той самой ночи, когда этого ребёнка под дождём принесли к дверям приюта Святого Михаила и оставили там, словно ненужную вещь, словно случайную ошибку, которую хотели скрыть подальше от чужих глаз.       Этот ребёнок должен был умереть.       Кроули знал это так же точно, как знал, что солнце однажды погаснет, и мир обратится в бесконечный холодный мрак. Он знал это с такой же неизбежностью, с какой приходят зима и смерть.       Он стоял в темноте, опираясь на холодный, шершавый шкаф, чувствуя, как его собственное дыхание сливается с тишиной комнаты, будто становясь её частью.       И смотрел.       Этот ребёнок принесёт лишь боль и страдания.       Он разрушит всё, что Кроули любил в этом мире, всё то хрупкое равновесие, что демон так долго строил и охранял, пусть даже и не признавался в этом никому, даже себе.       Этот ребёнок отнимет у него покой.       И однажды заберёт у него всё.       Но Кроули не смог уничтожить его.       Он знал это с самого начала, но не признавал.       Не хотел признавать.       Каждую ночь он скользил по каменным плитам, медленно перетекая вдоль стен и наблюдая за малышом с таким острым чувством ненависти, что казалось, эта ненависть пропитала воздух комнаты, сделав его густым и липким, как смола.       Десятки раз он стоял у самой кроватки, склонялся над безмятежным лицом, которого касались лишь отблески луны, и десятки раз мог просто протянуть руку вперёд.       Одно движение пальцев.       Один лёгкий жест — и этот ребёнок исчезнет, как дым, развеется, будто его никогда и не существовало.       Но этого не случилось.       Почему?       Кроули скользил в тени, наблюдая, и с каждым днём ненависть слабо тлела, как костёр, в котором остались лишь затаившиеся угли, способные долгое время хранить в себе слабое, но неугасающее тепло.       В комнате было темно, и только тонкая полоска света пробивалась сквозь старую, порванную занавеску, медленно скользя по кровати, очерчивая крошечное лицо ребёнка, такого тихого, словно он был соткан из этого же света.       Кроули вытянул руку, и тень его пальцев прошла по лицу младенца, задержавшись на мгновение у его щеки.       Он шевельнулся.       Малыш слабо вздрогнул во сне, как будто почувствовал это прикосновение, но не отвернулся, не заплакал.       Его тонкие, словно пергамент, пальчики медленно сжались в кулачок, а затем разжались, пробежавшись по воздуху.       Кроули остался на месте, его взгляд прикован к движению этой маленькой руки.       И тогда это произошло.       Младенец потянулся вперёд, и крохотная ладонь коснулась края его рукава.       Кроули замер.       Он ощущал это прикосновение так ясно, как будто весь мир сузился до этой маленькой руки, лёгким движением соприкоснувшейся с его одеждой.       Тепло от этого жеста было настолько странным, настолько неожиданным, что оно почти обжигало.       Он стоял, не дыша, наблюдая, как рука медленно опускается обратно, едва коснувшись шероховатой ткани его рукава.       Ребёнок не проснулся.       Он просто продолжал спать, тихо посапывая, его дыхание было лёгким, как взмах крыльев мотылька в ночи.       И мальчик не плакал.       Это злило Кроули.       Он не понимал, почему этот ребёнок не кричит от страха, почему не зовёт никого, даже когда остаётся один в тёмной комнате, где воздух холодный, а тени кажутся живыми.       Он не понимал, почему малыш не тянется к свету, почему не ищет тепла, почему так спокойно принимает его присутствие в углу комнаты.       Почему он такой тихий, как будто знает его.       Кроули ненавидел это чувство, но не мог отвернуться.       Ребёнок смотрел в темноту, и в этих глазах отражалось нечто, чего Кроули боялся сильнее всего.       Он знал, что эта тень никогда не причинит ему вреда.       Потому что не сможет.       Кроули ненавидел эти глаза.       Маленькие, огромные для такого крохотного лица, они смотрели прямо в темноту, туда, где он стоял, врастая в тень шкафа, надеясь стать частью её структуры, спрятаться так глубоко, чтобы никто, даже этот младенец, не мог его там найти.       Но этот ребёнок видел его.       Не просто смотрел в его сторону, как делают дети, вглядываясь в пугающий силуэт в ночи. Он видел.       И от этого взгляда Кроули хотелось зашипеть, отшатнуться, бросить в стену что-нибудь тяжёлое, чтобы этот звук разрушил хрупкую иллюзию спокойствия.       Азирафель не должен был видеть его. Потому что демон не планировал становиться ему другом, а только сущим кошмаром.       Но он видел.       И в этих глазах отражался он сам.       Не тот Кроули, которого знал этот мир — змея в дорогом костюме, демона, обманщика, вечно ухмыляющегося и готового в любой момент исчезнуть в облаке дыма, оставив после себя только неприятный запах серы.       В отражении этих глаз Кроули видел себя.       Настоящего.       Того, кто остался лежать под грудой руин когда-то давно, того, кто в последнюю секунду отвернулся и не стал убивать простого смертного. Того, кто вечно бежал от собственной слабости, закрывал её за высокими стенами и скрывал за улыбками.       Но этот ребёнок смотрел сквозь стены, насквозь, туда, где в груди вместо пламени медленно тлел уголь.       — Перестань, — прошипел Кроули, скрестив руки ещё крепче, как будто это могло защитить его от этого взгляда. — Ты даже не понимаешь, на что смотришь.       Но ребёнок продолжал смотреть.       Он не отворачивался.       Кроули знал, что стоило ему сделать всего один шаг вперёд — и младенец закричал бы, как все дети, увидевшие в ночи нечто, чему не должно было быть рядом с их кроватью.       Но он молчал.       К чёрту это всё.       Кроули медленно наклонился вперёд, его глаза сверкнули в темноте, как два янтарных угля, но даже так ребёнок не отстранился.       — Чего ты хочешь от меня, а? — прошипел он, приблизив своё лицо к кроватке. — Хочешь, чтобы я заботился о тебе? Утешал, когда ты плачешь? Принёс погремушку и покачал колыбель?       Он хотел усмехнуться, но усмешка не появилась.       — Я само зло, малыш. Понимаешь? Я злой. Я не сижу с младенцами. Я сжигаю их игрушки и насылаю на них ночные кошмары.       Он говорил это с привычной злобой, пытаясь вытеснить дрожь в голосе.       Младенец моргнул, его глаза чуть прикрылись, но он по-прежнему смотрел на Кроули.       — Ты хоть боишься меня, а? — прошипел он чуть громче, злясь уже на себя.       Азирафель вздохнул, и его маленькая рука снова вытянулась вперёд, как будто пыталась прикоснуться к тени, что висела над ним.       Кроули отшатнулся.       Этот жест был таким… естественным.       Таким правильным.       Но в то же время настолько неправильным, что от этого у Кроули внутри всё скрутило в тугой узел.       Он сделал шаг назад, сжимая кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони. Младенец потянулся чуть выше, и на его губах появилась крошечная, едва заметная улыбка — простая, почти машинальная.       Кроули замер, не в силах отвести глаз.       Это была не просто улыбка младенца.       Это была улыбка для него.       К чёрту это всё. 1895 год       В приюте Святого Михаила вечер медленно опускался на здание, как тяжёлое покрывало. Закатное солнце пробивалось сквозь высокие окна, оставляя длинные полосы света на деревянном полу. Комната наполнялась мягким золотистым свечением, которое всё равно не могло изгнать прохладу из каменных стен.       Тень в углу растянулась, как всегда, и в её глубине затаился Кроули.       Как он сам себе объяснял, это просто желание убедиться, что ребёнок дышит. Хотя он предпочитал считать, что это скорее из-за ненависти.       Сегодня Азирафель сидел на полу у своей кровати, окружённый тишиной, словно весь мир замер вместе с ним. Потрёпанная книжка лежала на его коленях. Мальчик водил маленькими пальцами по иллюстрации — рыцарь с развевающимся плащом и мечом в руке смотрел вдаль, туда, где поднимались стены замка.       Азирафель поднял голову, не отрываясь от страницы.       — Ты здесь.       Кроули не ответил сразу. Он скрестил руки и лениво скользнул вдоль стены, будто змея, но Азирафель не сводил с него глаз.       Кроули замер в полутьме.       — И что с того? — голос его был хриплым, пропитанный той вечной усталостью, которая приходит к тем, кто слишком долго живёт на этом свете.       — Просто подумал… — Азирафель на мгновение снова уткнулся в книгу, но потом решился и, подняв глаза, спросил: — А как тебя зовут?       Кроули медленно оттолкнулся от стены и навис над мальчиком, сложив руки на груди, словно надзиратель в ожидании очередного глупого вопроса.       — Я твой сущий кошмар, твоё проклятие. И ты — моё. Мы должны ненавидеть друг друга, а не обмениваться именами и бегать по полям с цветами, как в дурацких сказках.       Азирафель поднял на него глаза — большие, ясные, слишком чистые для этого мира.       — Но я тебя не ненавижу.       Кроули замер.       — Что?       — Ты не такой уж и страшный, — с детской наивностью добавил мальчик, подперев подбородок рукой.       Кроули закатил глаза.       — Нет? — он шагнул ближе, и его фигура вытянулась, затмевая свет от свечи. Тень соскользнула со стены, зашевелилась, будто готова была сорваться с камня и ожить. — А как насчёт этого?       Он резко взмахнул рукой, и тени стали длиннее, извиваясь по стенам, как живые. Азирафель наклонил голову набок, наблюдая за этим представлением с выражением, которое скорее напоминало скучающее любопытство.       — Ты просто дурачишься.       Кроули замер, разочарованно опуская руки.       — Дурачусь?! — Кроули театрально развёл руками. — Я кошмар, Азирафель. Я должен быть твоей личной тенью, от которой ты не спрячешься даже под одеялом. Ты не должен видеть меня… таким.       — Каким?       Кроули отвёл взгляд, уголки его губ на мгновение дрогнули, но тут же сжались в жёсткую линию.       — Слишком мягким, — проворчал он.       — Ты не мягкий, — задумчиво протянул Азирафель, подтягивая к себе колени. — Ты одинокий.       Кроули бросил на него острый взгляд, но вместо того чтобы возразить, лишь опустил плечи и устало вздохнул.       — Одинокий… — пробормотал он. — Вот уж не думал, что ты умеешь быть таким проницательным.       — У тебя никого нет, — продолжил Азирафель, как будто не слышал его.       Кроули хотел отшутиться, но слова застряли в горле.       — И что теперь? — наконец выдавил он. — Думаешь, ты сможешь это исправить?       Мальчик пожал плечами.       — Может быть, — тихо ответил Азирафель, не отрываясь от книги. — Я вот тоже всегда один.       Кроули хмыкнул и опёрся рукой на спинку кровати.       — Ну конечно. Мне всего-то не хватало компании ребёнка, который считает, что сможет спасти каждого, кого встретит.       Тот посмотрел на него так серьёзно, что Кроули на секунду отвёл взгляд.       — Ты же сам остаёшься. Значит, тебе нравится моя компания.       — Нет, — отрезал Кроули, хотя в его голосе не было ни капли уверенности. — Я здесь только потому, что…       — Потому что тебе одиноко, — тихо добавил Азирафель.       Кроули усмехнулся и поднял голову, устремив взгляд в потолок.       — Ну вот, — выдохнул он, покачав головой. — Меня раскрыли. Я — великий кошмар, вечная тень, сижу в детском приюте, потому что мне одиноко. Какая ирония.       — Энтони, — сказал Азирафель.       Кроули замер, моргнув несколько раз.       — Что?       — Энтони. Это имя из сказки, которую вчера читала миссис Харк. Энтони вначале был злым, а потом стал хорошим.       Кроули лениво скользнул по полу, опираясь на шкаф с видом крайней усталости, будто только что вынес приют на своих плечах. Он смотрел на Азирафеля сверху вниз, как кот на мышонка, который слишком наивен, чтобы понять, в чьей компании оказался.       — Энтони? — повторил Кроули, вытягивая это имя так, будто пробовал его на вкус и остался недоволен.       Азирафель посмотрел на него со своим фирменным непоколебимым спокойствием и протянул потрёпанную книжку, раскрытую на нужной странице.       — Вот, смотри. Энтони.       Кроули склонился ближе, сузив глаза. На картинке был изображён рыцарь в сверкающих доспехах, с плащом, развевающимся на ветру. В руках он держал принцессу, а на его лице было написано что-то крайне пафосное — из тех выражений, которые Кроули точно никогда не делал, даже в лучшие времена. А под ним вилась убитая змея.       — Ты можешь тоже стать хорошим, — спокойно заметил мальчик, даже не взглянув на Кроули.       — Ну конечно. У меня просто такой график — злой с восьми до пяти, а потом, после обеда, рассылаю цветы и спасаю котят с деревьев.       Азирафель засмеялся. Этот лёгкий, звонкий звук, казалось, разогнал тень, висевшую над комнатой. Он прикрыл рот ладошкой, но глаза его сияли.       Кроули снова, прикрыв глаза, скрестил руки на груди.       — У меня всё наоборот, — проговорил он, чуть тише. — Я был хорошим, а теперь нет.       — Это неважно, — уверенно заявил Азирафель. — Всё равно ты — Энтони.       Кроули фыркнул, медленно прислоняясь спиной к стене.       — Делай что хочешь, — пробормотал он, отвернувшись. — Но не думай, что я твой друг.       Азирафель снова сел на пол, обняв колени руками.       — Но друзья должны знать, как друг друга зовут.       Кроули прикрыл глаза, позволяя себе устало вздохнуть.       — Энтони… — с лёгкой усмешкой повторил он. — Дурацкое имя.       Это имя падало на Кроули, как капля дождя на раскалённый камень. Оно не обжигало, но оставляло след — едва заметную трещину, которая с каждым повторением становилась глубже, медленно раскалывая его изнутри.       Энтони.       Как чужая мелодия, звучащая слишком близко к сердцу, наполняющая грудь чем-то тяжёлым и тёплым, от чего хотелось сбежать и остаться одновременно.       Он ненавидел это имя.       Ненавидел так, как человек ненавидит затёкшие пальцы или шрамы, которые заживают неправильно и тянут кожу при каждом движении. Ненавидел его так, как ненавидят вещи, которые делают слабее, потому что в этом имени было что-то, что отнимало у него силу — ту, что веками текла в его венах, как яд, как ртуть.       Кроули.       Он привык к этому имени, как змея привыкает к своей коже. Оно было его сутью, частью его дыхания, оно обвивало его, скользило по телу, шипело в темноте и оставляло следы, где бы он ни появлялся.       Ползучий. Гадкий. Проклятый.       Оно напоминало ему, кто он такой. Демон, изгнанник, отравляющий всё, к чему прикасается. Имя, вырезанное острыми когтями на камне в тот день, когда Он низверг его вниз, швырнув в темноту с горящими крыльями и глухим стуком сердца.       Но теперь…       Теперь его называли иначе.       Энтони.       Кроули чувствовал, как это имя сдирает с него кожуру, слой за слоем, оставляя что-то незащищённое под поверхностью, ту слабую часть, которую он так тщательно скрывал даже от самого себя.       Он стоял в углу, сгорбившись в собственной тени, и смотрел на ребёнка.       Каждый раз, когда это имя срывалось с губ мальчика, в его сердце медленно опускался ледяной коготь, оставляя за собой глубокий, но незримый след.       Кроули ненавидел это имя.       Но он ненавидел его не потому, что оно было глупым.       А потому что оно делало его менее Кроули.       А это было страшнее любого пламени ада.       Через несколько дней Азирафель сидел на полу у своей кровати, низко склонив голову над куском бумаги, на которой что-то рисовал с той же сосредоточенностью, с какой взрослые люди пишут завещания. Кроули смотрел на него из своего укрытия, наблюдая, как он водит коротким, почти сточенным карандашом, и слышал слабое шуршание по поверхности бумаги.       Детские рисунки обычно раздражали его. Они были кривыми, хаотичными, как будто автор не мог удержать линию прямо, даже если от этого зависела его жизнь. Но этот рисунок почему-то вызывал в нём странное любопытство.       Азирафель что-то тихо напевал себе под нос.       Кроули не сразу понял, когда перестал сердиться на этот ребёнка. В его мыслях всё ещё оставались воспоминания о той ненависти — чёрной, вязкой, словно сажа, покрывающей изнутри каждую мысль о мальчике. Но теперь всё это казалось далёким и… глупым.       Когда мальчик закончил, он приподнял рисунок и задумчиво посмотрел на него. Затем, как будто вспомнив, что в комнате есть ещё кто-то, Азирафель повернулся в сторону шкафа.       — Энтони, — негромко позвал он.       Кроули вздрогнул. Он мог бы не отозваться, мог бы замереть и остаться частью тени. Но вместо этого шагнул вперёд, скрестив руки на груди, словно в защиту.       — Ну? — хрипло пробормотал он.       Азирафель молча протянул ему листок.       Кроули нахмурился, с недоверием глядя на протянутую руку, но, тяжело вздохнув, всё-таки подошёл ближе.       На рисунке была тень. Его тень.       Рядом с ней стоял маленький мальчик с кудряшками, как будто тень была его другом, а не тем, кем Кроули себя считал.       Кроули скривился.       — Ты точно меня рисовал? А то это больше похоже на собаку, которая слишком долго стояла на задних лапах.       Азирафель усмехнулся.       — Это ты. — Он указал пальцем на маленькие пятна, которые, видимо, должны были быть глазами. — Я добавил свет, чтобы показать, что ты не такой тёмный, как думаешь.       Кроули смотрел на рисунок дольше, чем собирался.       — Глупости, — бросил он наконец. — Свет? Да я сам тьма во плоти. Ты это прекрасно знаешь.       — Нет.       Мальчик поднял на него глаза, и Кроули снова увидел в них этот пронзительный взгляд, который бесцеремонно протискивался сквозь его барьеры и рылся в самых дальних углах души.       — Ты — свет. Просто ты сам об этом забыл.       — Забавно слышать это от человека, который даже не умеет толком завязывать шнурки, — буркнул он.       — А ты умеешь?       — Я… Нет. — Кроули нахмурился. — У меня, между прочим, ботинки без шнурков.       — Почему?       — Потому что они… стильные.       — Ты их не завязываешь, потому что боишься споткнуться?       — Конечно нет! Я не спотыкаюсь, — пробормотал он с напускной небрежностью. — Это, знаешь ли, профессиональная привычка. Такие как я не спотыкаются.       Азирафель задумчиво покачал головой.       — А падать вы же можете?       Кроули фыркнул.       — Ну уж нет. Мы падаем один раз. И этого хватает на вечность.       Мальчик не сводил с него глаз, в которых таилась какая-то непостижимая мудрость для его возраста.       — Значит, ты упал… и всё ещё поднимаешься?       Кроули на секунду замер, как будто эти слова зацепили в нём что-то глубже, чем он хотел признать. Он отвернулся ещё сильнее, как будто боялся, что мальчик заметит трещину, пробежавшую по его мыслям.       — Слушай, ты, знаток человеческой психики, — прошипел он, — может, прекратишь пытаться анализировать меня?       — Миссис Агнесс говорит, что вопросы делают нас умнее.       — В моё время за такие вопросы могли и пинком под зад вышвырнуть, — проворчал Кроули, снова взглянув на рисунок.       Азирафель слегка приподнял подбородок, будто пытался выглядеть старше.       — А ты чего боишься, Энтони?       — Ничего, — резко ответил Кроули, и это прозвучало слишком быстро.       — Правда?       Тот прищурился, бросая на него предупреждающий взгляд.       — А чего, по-твоему, я должен бояться? Мягких игрушек? Темноты под кроватью? Я и есть тот, кого боятся. Под кроватью — я.       Азирафель нахмурился, обдумывая его слова.       — Но ведь если ты там сидишь, значит, в темноте не так страшно.       Кроули открыл рот, чтобы возразить, но замолчал.       — Ты меня специально изводишь, да? — он прислонился к шкафу, с досадой глядя на малыша.       — Нет, — просто ответил Азирафель. — Если бы ты не был таким одиноким, может, тебе не пришлось бы всё время злиться на людей, как будто они наступили тебе на хвост.       Тот медленно поднял на него взгляд.       — Вот как.       — У меня тоже есть страхи, — продолжил мальчик, понизив голос. — Иногда я боюсь, что никому не нужен.       Кроули вздохнул, прикрывая глаза.       — Ну, хоть в чём-то мы похожи.       — Поэтому я нарисовал этот рисунок.       Кроули снова взглянул на детский набросок. Он не мог понять, почему этот кривоватый, наивный рисунок, где его тень стояла рядом с этим мальчишкой, вызывал у него такое странное тепло.       — И ты нарисовал меня? — спросил он тихо, почти не веря своим словам.       Азирафель кивнул, подаваясь вперёд.       — Если тень всегда рядом, значит, она друг.       Кроули нахмурился, но улыбка медленно пробивалась сквозь маску.       — Друзья — это не тени.       — А я думаю, бывают и такие.       Он смотрел на ребёнка, чувствуя, как в груди что-то медленно трескается.       — Ты слишком наивен, Азирафель.       Кроули смотрел на детский рисунок дольше, чем собирался. В этом кривом, наивном изображении не было ничего выдающегося. Обычный детский рисунок, сотни таких валяются на полу, застревают между книжных страниц и со временем бесследно исчезают, смываемые годами. И всё же этот кусок бумаги, с плохо нарисованной тенью и крохотным мальчиком, чем-то напоминал Кроули о чём-то далёком. О чём-то, что он давно закопал глубоко в себе и предпочёл не вспоминать.       Тень на рисунке не выглядела угрожающей. В ней не было зловещего шипения или растянутых когтей. Это была просто тень, стоящая рядом. Спокойная, неподвижная. Почти защитная.       «Если тень всегда рядом, значит, она друг.»       Эти слова, сказанные с такой детской непосредственностью, застряли в голове Кроули, как заноза, которую невозможно вынуть.       Он не знал, что раздражало его сильнее — этот нелепый рисунок или та простая уверенность, с которой Азирафель воспринимал мир. Как будто всё в нём было устроено правильно, и даже тени — его тени — могли существовать не для того, чтобы причинять вред, а для того, чтобы стоять рядом.       Эта мысль была нелепой. Почти оскорбительной.       Если бы кто-нибудь другой сказал ему это… Кроули бы просто рассмеялся. Сжёг бы этот рисунок или забыл его в ближайшем углу. Но этот ребёнок — этот кудрявый мальчишка с глазами, которые не должны были его видеть, — смотрел на мир иначе.       Азирафель видел в нём нечто, что не видел сам Кроули. И это раздражало.       «Если кто-нибудь причинит тебе вред, я сверну ему шею.»       Эта мысль пришла сама по себе — быстрая, резкая, как вспышка. Она была простой и прямолинейной, почти животной, и от этого ещё более странной для того, кто провёл столетия, закрываясь от чужих жизней и смертей.       Он видел, как мир ломает таких людей. И видел это слишком часто.       Это не должно было его волновать.       Но волновало.       Кроули привык к тому, что мир вокруг был резким, жестоким и полным насмешек. Всё, что он знал — это то, как раздавить, как исчезнуть, как шипеть из угла. Он привык быть тем, кого боятся. Тем, кого винят.       Но не тем, кого рисуют.       Он напоминал о том, о чём Кроули давно старался не думать — о времени, когда он сам был чем-то хрупким. Когда он стоял перед кем-то большим, жестоким и всемогущим и пытался доказать, что тоже может быть сильным.       Но в тот день он упал.       И падал слишком долго.       Он вспоминал, как сжимал свои крылья, надеясь, что удар будет не таким сильным, что, может быть, Бог передумает, остановит это падение. Но никто его не остановил. Никто даже не смотрел.       «Эта наивность тебя погубит.»       Кроули должен был сказать это вслух. Предупредить, может быть даже… напугать, чтобы мальчишка перестал так смотреть на мир.       Но он промолчал.       Тот знал, что если когда-нибудь кто-то придёт в эту комнату, чтобы причинить боль этому ребёнку, он сломает этого человека. Без колебаний. Без сожаления.       «Дурак.»       Он сжал бумагу в пальцах, но не смог порвать её.       Кроули не умел быть другом. Не умел быть тем, кого рисуют на детских рисунках рядом с маленькими мальчиками.       Азирафель мирно спал, свернувшись клубком под тонким одеялом, которое едва прикрывало его плечи. В приюте, как всегда, было холодно, и тишина, пропитанная сквозняками, казалась ещё тяжелее в ночное время.       Кроули молча стоял, прислонившись к стене.       На ладони он держал маленький, почти невесомый кусочек пирога, который удалось стащить с чьей-то тарелки в городской булочной. Смешно было думать, что демон, который веками оставлял за собой след из разрушений и хаоса, теперь стоит с жалким кусочком сладкого, будто это может хоть как-то повлиять на что-то в этом мире.       Но, чёрт возьми, он всё равно стоял.       Кроули шагнул вперёд, стараясь не шуметь. Он подошёл к кроватке и опустился на одно колено, положив пирог рядом с Азирафелем.       Рука почти коснулась его тонких светлых волос, но Кроули вовремя отдёрнул её, сжав пальцы в кулак.       — Спи, пока можешь, — пробормотал он себе под нос, едва слышно.       Он знал, что делает это не ради ребёнка. И даже не ради себя.       Просто иногда миру нужно хотя бы одно место, где никто не замышляет ничего дурного.       Кроули поднялся, бросив последний взгляд на малыша, и медленно растворился в тени.       Когда Азирафель проснулся утром, кусочек пирога остался лежать рядом с ним.       Он долго смотрел на него, словно пытался понять, откуда он взялся.       А потом просто улыбнулся.