Devil I know

1906 год       Азирафель стоял в центре комнаты, ноги словно приросли к полу. Воздух стал густым и вязким, как холодный мёд, оседающий на коже, а тишина вокруг давила, заполняя каждую клетку его тела.       Кровь на полу была густой, темнеющей, липкой. Её запах, металлический, острый, будто вгрызался в лёгкие, заполняя их ржавым привкусом. Азирафель медленно посмотрел вниз, на свои руки, вытянутые перед собой, словно они принадлежали кому-то другому.       На тонкой коже пальцев проступали трещины, заполняясь тёмным алым, и он едва сдержал рвотный спазм. Руки, которые столько раз держали молитвенник, которые складывались в молении, которые, казалось, знали только слова любви и покоя, теперь стали орудием разрушения.       — Что… — слова не выходили. Голос дрожал, как струна, натянутая до предела.       Он сделал шаг назад, но его пятка скользнула по кровавому следу. Он потерял равновесие, рухнул на колени, ударившись о пол, и ладонями инстинктивно вцепился в доски. Острая боль прострелила локти, но он даже не заметил её.       Перед ним лежало тело Харриса.       Неподвижное, странно скрюченное, как сломанная кукла. Лицо, искажённое в полуулыбке, застыло в гротескной гримасе — губы чуть приоткрыты, но больше не издающие звуков. Кровь текла из множества рваных ран.       — Нет… — выдохнул Азирафель, отшатываясь, его ладонь оставила кровавый след на полу, когда он попытался отодвинуться.       Он согрешил. Этого было достаточно, чтобы расколоть весь его мир. Этот грех был не простым, не таким, что можно было вымолить, принеся искреннее покаяние. Нет, он был вечным, застывшим в каплях крови, которые медленно стекали с его пальцев.       Азирафель чувствовал, как его грудь сжимает боль, не физическая, а какая-то глубинная, разрывающая всё внутри на мелкие осколки. Его тело тряслось, но он даже не замечал этого — он не мог осознать себя, свои движения, свою вину.       Глаза Харриса, остекленевшие, не смотрели никуда, но Азирафелю казалось, что они прожигают его насквозь. Он прикрыл рот рукой, чтобы не закричать, но воздух рвался из груди, неровный, рваный, и грудная клетка вздымалась так быстро, что казалось, она вот-вот треснет.       — Я… я не хотел… — прошептал он, но слова звучали пусто, их эхо умирало в комнате, не находя отклика.       Он сжал голову руками, чувствуя, как пальцы в липкой крови скользят по коже, оставляя алые полосы. Тело дрожало, будто от холода, но в груди пылал жар — острый, обжигающий, словно огонь внутри него горел слишком ярко.       — Это не я… Это не я… — его голос стал громче, надрывный, полный боли. Он сам не понимал, кому говорит это — Харрису, себе, Богу, которого, возможно, больше не было в этом доме.       Слёзы хлынули из глаз, горячие, обжигающие, как жидкий огонь, прокладывающий путь по щекам. Азирафель рухнул на пол рядом с кровью, обхватив себя руками, словно пытался сдержать что-то внутри, не дать этому прорваться наружу.       — Нет, нет, нет! — крик вырвался из горла, расколов тишину, эхом отдавшись в стенах.       Он смотрел на свои руки, на их дрожь, на кровь, что впиталась в трещины кожи, и чувствовал, как боль от их вида разрывает его изнутри. Эти руки больше не были его. Пальцы были окровавлены, запятнаны, и в каждом неровном изгибе пальцев отражалась тьма, которую он теперь чувствовал в себе.       Неужели Бог сможет простить такое? Неужели эта кровь смоется с его души, как с рук?       Нет, он знал: она останется. Она останется с ним навсегда, как знак, как клеймо, что он переступил черту, которую никто не смеет переступать.       Но даже эти слова казались ему пустыми. Как он мог не быть собой? Разве его руки не сжимали стекло? Разве его удары не оставляли ран? Он не верил в это. Или хотел не верить. Хотел убедить себя, что это были не его решения, не его выбор. Но разве Бог поверит ему?       Тишина в комнате стала ещё тяжелее, будто сам Господь отворачивался, оставляя его одного. Азирафель почувствовал, как холод проскользнул по позвоночнику. Без любви Бога он не сможет жить. Без Его света, Его благословения, его душа останется навеки во тьме.       А разве может кто-то выжить в этой тьме?       И в этот момент он почувствовал это.       Холод. Не естественный, не тот, который приносит сквозняк в осеннюю ночь, а какой-то иной, стелящийся по полу, затягивающий углы.       Это было знакомо, до боли, до тошноты.       Энтони.       — Прости меня… — выдохнул он, обращаясь к Богу, но его голос утонул в тишине.       В этом слове не было надежды, только отчаяние, лишь слабая попытка достучаться до Небес. Его губы задрожали, а из горла вырвался всхлип.       Он не знал, сможет ли Бог услышать его теперь.       И даже если услышит, сможет ли простить?       Энтони стоял в тени, и эта тень была глубже любой ночи, тяжелее любой вины. Его фигура была нечёткой, словно он был соткан из дыма, из чего-то, что не принадлежало этому миру.       Взгляд его был тяжёлым, но в нём горел огонь — не яростный, а подавленный, почти глухой. Этот огонь был хуже ярости. Он не оставлял места для оправданий, не ждал слов. Он был молчаливым упрёком, который разрывал воздух на части.       Азирафель не чувствовал взгляд Энтони. Или не хотел чувствовать.       Он злился. Это была не та злоба, что вспыхивает, обжигая всё вокруг. Это была глубокая, холодная ярость, пронизанная чем-то более острым — болью. Энтони смотрел на Азирафеля так, будто не мог поверить в то, что видел.       Энтони не понимал. Нет, он не хотел понимать. Его тень шевельнулась, на мгновение заполнив собой всю комнату, и этот холод стал почти осязаемым. Казалось, он хотел разорвать эту тишину, хотел, чтобы Азирафель услышал: это не его вина. Что тот, кто лежал на полу, с остекленевшими глазами, — он был источником этого ужаса. Харрис. Это его руки были орудием насилия. Это его душа должна была гореть в Аду, вымаливая прощение.       Азирафель чувствовал, как холод заполняет всё его тело. Его пальцы, дрожащие и испачканные кровью, потянулись к груди, туда, где сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку.       «Я убил человека.»       Он чувствовал вину. Огромную, подавляющую вину за то, что он позволил себе такое. За то, что стал тем, кого ненавидел. За то, что посмел отнять жизнь. Эта вина разрывала его изнутри, лишала дыхания. Он чувствовал отвращение к себе. Невыносимое, всеохватывающее отвращение, как будто каждая клетка его тела была пропитана грехом.       Ему было жаль Харриса. Даже несмотря на всё, что тот сделал. Даже несмотря на все удары, на боль, на страх, который он испытывал. Ему было жаль человека, чья жизнь закончилась здесь, на этом полу, в этой тишине. Жаль настолько, что это отравляло каждый его вдох, каждый удар сердца.       Эти слова били в голове гулкими ударами, не оставляя пространства для чего-то ещё. Он не мог поверить. Его разум искал оправдания, пытался найти объяснение.       И, кажется, нашёл.       Азирафель медленно поднялся с пола, его ноги дрожали, как будто под ними была не твёрдая земля, а зыбучий песок, готовый поглотить его целиком. Каждое движение давалось с трудом, словно весь мир стал тяжелее, словно невидимые цепи опутали его тело.       Грудь всё ещё сжимала та же невыносимая боль, но теперь её сменило что-то иное — гнев. Она была не направлена, не сфокусирована, но она была там — жгучая, требовательная, как будто сама тьма внутри него искала виновного. Потому что принять свою вину было невозможно. Невыносимо. Это означало бы смириться с тем, что он сам выбрал эту дорогу, что его руки действительно подняли стекло, что удары исходили из его собственного сердца.       Нет. Он не мог поверить в это. Это было невыносимо.       — Ты… ты сделал это, — выдохнул он, его голос сорвался на хрип. — Ты убил его!       Энтони не двинулся с места. Его тень всё так же растекалась по полу, сливаясь с мраком.       — Ты использовал меня… — Азирафель замер, его горло пересохло, но он продолжил, несмотря на дрожь в голосе. — Это была не моя воля. Это была твоя.       Горечь застопорила слова, разрослась комом в груди, который невозможно было выговорить. Он хотел сказать больше, обвинить сильнее, выкрикнуть всё, что бурлило в его душе, но вместо этого почувствовал, как слёзы снова заполнили глаза. Они текли по его лицу, оставляя за собой жгучие дорожки.       Это не были слёзы боли. Это были слёзы ярости, бессилия, того самого отвращения к себе, от которого он пытался убежать.       — Использовал тебя? — повторил он медленно, будто слова Азирафеля были нелепостью. — Я спас тебя!       Эти слова были как плеть. Азирафель отшатнулся, будто от удара, его ноги подкосились, и он едва удержал равновесие. Грудь сжалась, словно невидимый капкан захлопнулся вокруг рёбер. Воздух стал тяжёлым, и каждый вдох казался мучением.       — Спас? — голос Азирафеля взорвался, хриплый, рваный, полный боли. — Ты называешь это спасением? Ты убил его, Энтони! Ты моими руками сделал это!       Его глаза метались, не находя покоя. Взгляд упал на его собственные ладони, залитые кровью, и внутри что-то оборвалось. Горячие слёзы заструились по щекам, оставляя за собой обжигающие дорожки.       — Это были мои руки… — прошептал он, его голос дрожал, как стекло перед тем, как треснуть.       Энтони двинулся вперёд. Его шаги были мягкими, почти бесшумными, но каждое движение заставляло комнату дрожать. Его тень скользнула по полу, растекаясь, как дым, но свет в его глазах вспыхнул ярче, как раскалённый металл.       — Да, но если бы мы не сделали этого, то он бы сделал это с тобой! — его голос стал твёрдым, как сталь. — Я что, должен был молча стоять и наблюдать, как моего… друга колотит этот мудак?!       — Никакие мы не друзья, — Азирафель отшатнулся, его ноги подкашивались, тело дрожало. — И никаких «мы» не существует. Ты притворялся… притворялся моим другом. Есть только ты… чудовище, которое втиралось мне в доверие.       Энтони не двинулся. Но в этой ледяной неподвижности таилось что-то большее. Не злость, не ярость, а глухая, немая боль, которую он прятал за молчанием. Это молчание было тяжелее любого крика, холоднее самого глубокого холода. Оно не требовало слов, не принимало оправданий, оно было абсолютным и безжалостным, как смерть.       Азирафель медленно отступил назад, и его ноги подогнулись, как у марионетки, чьи нити вдруг обрезали. Сердце билось так громко, что он слышал его удары, словно молоты, гудящие в висках. Всё вокруг стало размытым, но фигура Энтони оставалась ясной, будто свет не смел касаться ни его лица, ни его очертаний.       И тогда это пришло.       Осознание.       Он отрицал это. Слишком долго. Слишком упорно. Отказывался видеть, отказывался чувствовать, закрывал глаза и убеждал себя, что это невозможно. Что Энтони — это спасение. Но теперь, когда правда стояла перед ним, обнажённая и хищная, от неё нельзя было убежать.       — Нет… — прошептал Азирафель, его голос был едва слышен, сорванный, будто сам воздух сопротивлялся этим словам.       Парень покачал головой, руки машинально поднялись к лицу, чтобы закрыть глаза, словно это могло спрятать его от того, что теперь стало неоспоримо реальным. Но куда бы он ни смотрел, что бы ни делал, эта правда уже проникла в него, как яд. Она растекалась по венам, прожигала каждую мысль, оставляя после себя обугленные обломки.       Грудь содрогалась, но воздух с трудом находил путь в его лёгкие. Он попытался вдохнуть глубже, но вместо этого раздался судорожный всхлип, вырвавшийся из горла вместе с рыданием, которое не смогло стать криком.       Энтони. Его Энтони. Его единственный друг. Тот, кого он любил, тот, кого он защищал в мыслях и с кем делил всё. Оказалось, он был чудовищем. Оказалось, он был тем, чего он всегда боялся.       Энтони был злом, которое он сам впустил в свою жизнь.       — Чудовище? — его голос упал до угрожающего шёпота, который казался громче любого крика. Он сделал шаг вперёд, и тень его заполнила комнату, подминая под себя свет лампы. — И это ты говоришь… после всего, что было между нами? Я пытался помочь тебе, как всегда. Ты не просто хотел выжить. Ты хотел отомстить. Я это чувствовал. Именно ты поднял тот осколок. И я помог тебе.       Азирафеля прошиб холодный пот. Он почувствовал, как его тело покрывается мурашками, но это не был страх — это было осознание. Ужасающее, режущее, как осколок стекла, что застрял в груди. Он судорожно вдохнул, его плечи содрогнулись, а слёзы хлынули с новой силой.       — Это неправда… — прохрипел он, его голос был рваным, ломким, словно его душу раздирали на куски. — Ты… ты не помогал мне. Ты разрушал всё, что только могло быть в моей жизни.       Слёзы, горячие, обжигающие, хлынули с новой силой. Они стекали по его лицу, обрамляя губы, из которых срывались слова, переполненные отчаянием.       — Ты… ты всегда приносил разрушение. Только разрушение.       Его ноги подкосились, и он рухнул на пол, словно земля под ним вдруг исчезла, и он упал в бесконечную пустоту. Его руки судорожно обхватили себя, как будто он пытался удержать своё тело от развала на части. Тело содрогалось от рыданий, но это были не просто слёзы боли — это был крик всей его души, крик, который не мог найти выхода, запертый внутри него.       — Дети в приюте… они ненавидели меня, потому что со мной был ты. Они боялись… потому что ты был там! — его голос сорвался в крик, слова рвались с губ, обжигая их. — Харрис избивал меня… потому что видел тебя! Всё это из-за тебя! Всё!       Он задохнулся от собственных слов, словно они ранили его изнутри.       — Я ненавижу тебя… — выдохнул он, но в этих словах было не просто отчаяние.       Это было обвинение.       Окончательный приговор.       Когда-то Энтони падал из света в бездну, из бездны в тьму. И теперь он падал снова. Но на этот раз не из-за Бога. Не из-за ангелов, которые презирали его. Не из-за всей вечности, что стояла между ним и спасением. Теперь он падал из-за него. Из-за Азирафеля. Единственного, кто заставлял его чувствовать себя хотя бы на мгновение больше, чем просто воплощением боли.       Снова отвергли, снова осудили. Но на этот раз это не был Бог.       Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать. Может, оправдаться, может, попытаться объяснить. Но слова застряли в горле. Они не могли выйти наружу. Они были бессмысленными. Что он мог сказать? Что он хотел лучшего? Что он пытался спасти Азирафеля, потому что не мог вынести мысли, что тот страдает? Что он сделал это, потому что они друзья? Разве это могло что-то изменить?       Ненависть всегда была его спутником, его тенью, его сутью.       Она исходила от Азирафеля.       Его Азирафеля.       Он всегда знал, что приносит боль. Это было неизбежно. Каждый, к кому он приближался, рано или поздно обжигался об его присутствие. Его сущность была как яд, проникающий в кровь. Он не хотел этого. Он боролся с этим. Он пытался быть лучше. Ради Азирафеля.       Но разве можно стать чем-то иным, когда тьма в тебе с самого начала? Когда она течёт в твоих жилах, заполняет каждую клетку, каждую мысль, каждый вдох? Он старался.       Господи, как он старался.       Энтони делал всё, что мог, чтобы быть хорошим для Азирафеля. Чтобы быть тем, кто защищает, а не разрушает. Чтобы быть светом, а не тенью.       Но всё это было не только его сутью. Это был ещё и тот договор.       — Ты всё время лгал мне, — продолжал Азирафель, его голос хрипел, будто каждое слово вырывалось через боль. — Как теперь мне с этим жить?       Он посмотрел на Энтони, его глаза были полны слёз, полны боли, полны ненависти. Энтони стоял напротив, но его тень казалась живой, тёмной, растущей, будто готовой поглотить всю комнату.       — Я лучше бы выбрал быть убитым, чем убить! — прошептал Азирафель, его голос дрожал, но взгляд был твёрдым.       Слёзы стекали по его лицу, смешиваясь с кровью, оставляя горький привкус на губах. Комната будто сжалась, стены подступали ближе, воздух густел, наполняя лёгкие тяжестью, словно он дышал не воздухом, а пылью.       На полу, рядом с пятном крови, лежал осколок. Холодный свет лампы отражался в его рваных краях, и Азирафель не сразу понял, почему его взгляд остановился именно на нём. В голове шумело, мысли путались, как шелк, разрываемый на клочья. Его дрожащие пальцы медленно потянулись к стеклу.       Осколок был острым, как нож. Азирафель взял его, и холод металла коснулся ладони, оставляя странное, почти успокаивающее ощущение. Он посмотрел на свои руки — испачканные кровью, трясущиеся, словно это были чужие руки, не принадлежащие ему.       Азирафель уже подносил осколок к запястью, собираясь покончить с этой болью.       Энтони двинулся быстрее, и вдруг Азирафель почувствовал это — касание. Оно было не плотью, а чем-то иным, неосязаемым, но ощутимым. Руки Энтони схватили его запястья, тёмные, словно сотканные из дыма, но сильные. Осколок едва не выпал, но Азирафель крепче сжал его, словно это был единственный выход.       — Пусти! — закричал он, изо всех сил пытаясь вырваться. Его дыхание стало прерывистым, отчаянным, а тело било судорогой.       Энтони напрягся, его фигура наклонилась к нему, а глаза блестели, словно угли в ночи. Они были полны боли и решимости.       — Нет. Ты не сделаешь этого, — его голос звучал твёрдо, почти спокойно, но в этой спокойной уверенности было что-то пугающее.       Азирафель дёрнул рукой, стараясь оттолкнуть Энтони, стараясь вернуть себе контроль над этим куском стекла.       — Ты правда думаешь, что я позволю тебе это сделать? После всего? Ты думаешь, что твоя смерть что-то изменит? — Энтони говорил, а его руки крепче сжимали запястья Азирафеля, останавливая каждое его движение.       — Заткнись! — Азирафель изо всех сил ударил локтем, целясь в бок Энтони, но тот не отступал. Его тень словно окутала обоих, сплела их вместе, не давая Азирафелю вырваться.       — Нет, я не заткнусь! — Энтони резко дёрнул его руку, стараясь выхватить осколок. — Я не позволю тебе проиграть самому себе.       Азирафель дёргался изо всех сил. Его колени скользили по липкому полу, кровь Харриса оставляла алые разводы на его одежде, но он не сдавался. Осколок был так близко к его коже, что тот почти касался её.       — Не трогай меня! — кричал Азирафель, толкая Энтони, отчаянно вырываясь. Его тело было напряжено до предела, как натянутая струна.       — Я защищаю тебя, даже если ты сам этого не хочешь! — Энтони резко развернул его к себе, их лица оказались на расстоянии вытянутой руки. — Ты думаешь, что я хотел, чтобы ты стал таким? Ты думаешь, мне нравится видеть тебя в таком состоянии?       — Ты разрушил меня! — кричал Азирафель, его голос был полон боли и ненависти. Слёзы лились потоком, падая на их сцепленные руки. — Ты сделал меня этим!       Энтони не отпускал его. Его руки, холодные и тяжёлые, словно кандалы, удерживали запястья Азирафеля, не позволяя ему довести дело до конца. Их дыхания смешивались, горячие, рваные, как два столкнувшихся урагана.       Азирафель попытался рвануться к осколку ещё раз, он повернулся всем телом, подныривая под руку Энтони. Он был быстрее, но не сильнее. Энтони тут же перехватил его, прижав спиной к стене. Осколок заскользил, царапая кожу, но не оставляя ран.       Энтони снова перехватил его руку, на этот раз сильнее, его пальцы сомкнулись вокруг запястья Азирафеля, как железные тиски. Их борьба была отчаянной, судорожной. Каждый удар, каждое движение, каждое слово было как выстрел.       — Ты винишь меня? — прорычал Энтони, его голос сорвался, дрожа, словно он сам еле сдерживал что-то внутри. Его глаза вспыхнули огнём. — Ты думаешь, я хотел, чтобы всё было так? Ты думаешь, мне было всё равно?!       — Да! — закричал Азирафель, ставая на дрожащие ноги, его голос разрывался, захлёбываясь от ярости и боли, словно каждое слово прожигало горло. Слёзы, горячие, горькие, стекали по его щекам, а взгляд метался, полный ужаса и ненависти, будто он пытался отыскать хоть какой-то выход из этого кошмара. — Тебе никогда не было до меня дела! Ты… ты — олицетворение самой тьмы, сущность, питающаяся чужими страданиями! Ты — нечисть, проклятие, которое несёт за собой только смерть, только боль, только разрушение! Ты — зло, в котором нет ничего, кроме пустоты и лжи! Ты заслуживаешь лишь ненависти, лишь презрения, потому что ты… ты ничего другого не оставляешь за собой!       Энтони не двигался. Его пальцы, всё ещё удерживающие запястья Азирафеля, вдруг утратили силу, и хватка ослабла.       Мир застыл, замер, словно сам воздух перестал двигаться. Свет лампы, дрожащий, как последний вздох, едва касался его лица, но этого было достаточно, чтобы увидеть, как что-то в Энтони надломилось.       Он стоял, словно под тяжестью слов, которые только что вырвались из уст Азирафеля, и эта тяжесть, казалось, пригибала его к земле. Его плечи опустились, тени на лице стали глубже, а глаза, обычно наполненные невыразимой уверенностью, утратили всё. В них появилось нечто хрупкое, почти незаметное, но от этого ещё более болезненное. Он не хотел двигаться, не хотел говорить, будто любое движение могло разрушить его до конца.       — Ты действительно так думаешь… — прошептал он, и в его голосе не было привычной твёрдости. Слова звучали хрипло, тихо, словно каждое из них он вытаскивал из самого сердца. Эти слова не были вопросом.       Азирафель почувствовал, как слова, только что сорвавшиеся с его губ, обрушиваются на него самого, словно каменная лавина, от которой нельзя укрыться. Они разрывали воздух и сердце, и с каждым мгновением становилось всё яснее, что их уже не забрать. В его груди что-то оборвалось, и в этой тишине, наполненной отчаянием, он хотел только одного — чтобы этого не было. Чтобы ничего из этого не было.       Впервые он осознал, что хотел бы отдать всё, чтобы вернуть тот миг, когда он мог бы молчать. Чтобы забрать свои слова, зашить их в себе, спрятать так глубоко, чтобы они никогда не вырвались наружу. Он понял, что эти слова были ложью, кричащей на пике отчаяния, ложью, рождённой из страха и боли. Энтони не заслуживал этого. Он не был чудовищем. Нет, он был его другом. Тем, кто всегда был рядом, кто стоял за ним, даже когда весь мир отворачивался. Но теперь было слишком поздно.       Он хотел вернуть всё назад. Хотел остаться в той церкви. Остаться рядом с Харрисом, терпеть его гнев, его удары, терпеть этот бесконечный страх. Это было бы проще. Проще, чем убить. Проще, чем видеть мёртвое тело и осознавать, что он — причина. Проще, чем сталкиваться с этой истиной про Энтони.       — Ненависти… — выдохнул Энтони, словно пробуя это слово на вкус, горькое, острое, режущее. — Может быть, ты прав. Может быть, я не заслуживаю ничего другого.       Его голос звучал тихо, но в этой тишине было что-то невыносимо тяжёлое, словно каждое слово он вытаскивал изнутри, раздирая себя изнутри.       Он медленно поднял взгляд, встретившись с глазами Азирафеля, и в этом взгляде была боль — боль настолько бездонная, что казалось, она может поглотить весь мир. Не гнев, не ярость, не упрёк, а именно боль, холодная и острая, как зимний воздух.       — Но знаешь, — продолжил он, его голос сорвался, дрогнул, словно треснувший лёд. — Ненависть — это всё, что мне осталось. Ты хотя бы дал мне её.       Азирафель рванулся вперёд, отчаянно пытаясь приблизиться, но его нога соскользнула по кровавому полу. Кровь, густая и липкая, растеклась под ним, будто издевательски манила его вниз. Он потерял равновесие и рухнул, его тело ударилось об пол с глухим, болезненным стуком.       Его голова встретилась с краем деревянной доски, и вспышка боли пронзила череп, оставляя за собой лишь звон в ушах и туман в глазах. Мир закружился, стены комнаты превратились в смазанные силуэты, а дрожащий свет лампы затуманился, словно подёрнутый пеленой.       Азирафель не мог ни говорить, ни двигаться. Грудь с трудом поднималась, дыхание стало слабым и хриплым.       И тогда тень Энтони обрушилась на него, как грозовая туча, наполняя комнату тягучей, невыносимой тяжестью. Энтони склонился над ним, его фигура была почти нереальной, очертания расплывались в полумраке, но глаза горели, как два раскалённых угля, выжигая всё вокруг. В этих глазах не было ни гнева, ни ярости — только боль. Сырая, оголённая, пронзительная. Она была такой же настоящей, как кровь на полу, как слёзы на лице Азирафеля.       Тот застыл, нависая над Азирафелем. Его дыхание было тяжёлым, глаза горели, отражая дрожащий свет лампы. Он молчал, но это молчание было громче любого крика.       Слёзы стекали по лицу Азирафеля, падали на липкий, пропитанный кровью пол. Его губы дрожали, словно он хотел что-то сказать, но слова не находили выхода. Наконец, из его горла вырвался всхлип, и голос, едва различимый, дрожащий, как осиновый лист, прошептал:       — Даже если это был я… Даже если это моя рука подняла осколок… почему ты не остановил меня? Ты позволил этому случиться, как…       Энтони не ответил сразу. Его тень, густая и осязаемая, будто заполнила собой всю комнату, подминая под себя свет, воздух, само время. Он наклонился ниже, его лицо почти коснулось лица Азирафеля, и тот почувствовал холодное, мертвенное дыхание, от которого по телу пробежали мурашки.       — Как кто? — произнёс Энтони. Его голос был хриплым, словно каждое слово с трудом пробивалось сквозь боль, что разрывала его изнутри.       Этот вопрос был больше, чем просто вопросом — в нём звучал вызов, упрёк, и вместе с тем в нём была боль. Боль за то, что он не мог быть тем, кем Азирафель хотел его видеть. Боль за то, что он сам ненавидел себя за это.       В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, необузданное, но это не была ярость. Это была ненависть — не к Азирафелю, а к самому себе. За то, что он всегда был не тем. За то, что он был тем, кто приносит разрушение. За то, что он был воплощением тьмы, от которой Азирафель теперь так отчаянно пытался убежать.       — Скажи это, Азирафель. Скажи это вслух. Скажи, как кто.       Азирафель сжался, его тело содрогнулось, словно от сильного холода. Он зажмурил глаза, но даже в этой темноте видел Энтони. Его тень была повсюду, она заполняла его сознание, пронизывала те самые уголки души, которые он хотел скрыть от всех, даже от себя. Слёзы стекали по его лицу, и в конце концов он прошептал, голосом таким тихим, что его едва можно было услышать:       — Как демон.       Словно удар. Каждое слово резануло не только воздух, но и сердце. Энтони замер, его глаза расширились, но это не был гнев. Это была боль, чистая, хрупкая, разъедающая.       — Я не мог, — выдохнул он наконец. — Я не мог остановить тебя, потому что ты этого хотел.       Его слова прозвучали как приговор.       — Я помню, как я держал твою руку… как твоё сердце билось так громко, что я почти мог слышать его у себя в груди… — голос Энтони дрожал, но в нём была сталь, которую нельзя было не заметить. — Ты хотел этого. Ты хотел, чтобы он исчез. Чтобы он больше никогда не трогал тебя. Чтобы он больше никогда не смотрел на тебя так, как смотрел раньше.       Эти слова, сказанные почти шёпотом, ударили Азирафеля, как удар хлыста. Его дыхание сбилось, глаза раскрылись шире, и он посмотрел на Энтони так, будто не узнал его.       — Что?.. — только и смог прошептать он, его голос утонул в тишине комнаты.       Энтони склонился ещё ближе, и его голос стал ещё тише, но в нём звучала такая сила, что каждое слово казалось ножом.       — Это было твоё желание, Азирафель. Я только дал тебе силу, которой у тебя не было.       Его тень сгущались вокруг, словно хотели защитить его самого от слов, которые рвались наружу, раздирая всё на своём пути.       — Ты хочешь знать, почему я не остановил тебя? — Его голос был низким, хриплым, будто сдавленным. — Потому что я чувствовал тебя. Я чувствовал, как это отдавалось внутри тебя. Каждый удар. Каждое движение. Тебе это нравилось, Азирафель. Нравилось видеть, как он умирает.       Энтони замолчал, его дыхание стало неровным, рваным, словно каждое слово вытягивало из него последние силы.       — Но всё это было твоим выбором, — продолжил он. — Ты сам поднял осколок. Ты сам нанёс первый удар. Я просто был в тебе. Я только смотрел. Это были ты, твои руки, твоя ярость.       Азирафель лежал на полу, кровь Харриса липкими пятнами растекалась вокруг него. Он чувствовал, как слова Энтони резали его, оставляя глубокие, незаживающие раны. Его дыхание стало частым, тяжёлым. Он хотел ответить, хотел выкрикнуть, что это неправда, но слова застряли в горле, превращаясь в беззвучный крик.       Его взгляд упал на осколок стекла, лежащий неподалёку. Холодный, острый, он мерцал в слабом свете, словно манил к себе. Азирафель потянулся к нему, его пальцы дрожали, но коснулись стекла, сжимая его. Металл был ледяным, и этот холод будто проникал в его ладонь, разливаясь по всему телу.       Он поднял осколок, его рука дрожала, но он уже не мог остановиться.       Казалось, весь мир сжался до этого одного движения — осколок стекла в его руке, направленный прямо на Энтони.       Энтони не двигался. Его глаза блестели, словно пламя, отражающее тьму. Он посмотрел на осколок, затем на Азирафеля. В его взгляде не было страха, только усталость, глубокая и тягучая, словно сама вечность давила на его плечи.       — Убьёшь меня теперь? — произнёс он, его голос был низким, почти шёпотом, но эти слова разнеслись по комнате, словно раскат грома.       Время застыло. Азирафель замер, его рука с осколком дрожала, как лист на ветру. Он смотрел на Энтони, а слова, только что прозвучавшие, эхом отдавались в его голове. Убить? Его? Нет, он не хотел этого. Но почему тогда он держал осколок? Почему его рука сама поднялась, направляясь к тому, кто всегда был рядом?       Его дыхание сбилось, сердце билось так быстро, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку.       — Ну? — повторил он, его голос был мягким, почти ласковым, но в этой мягкости скрывалась глубина, которая разрывала сердце. — Сделай это. Заткни меня. Если это принесёт тебе облегчение.       Эти слова были не вызовом.       Это была капитуляция.       Энтони смотрел на него, как существо, которое давно уже знало свою судьбу, но всё ещё пыталось понять, почему она пришла именно сейчас.       Азирафель не мог больше держать осколок. Его пальцы разжались, и стекло с тихим звоном упало на пол.       Парень лежал, как сломанная кукла, в той самой крови, которую он только что пролил, — густой, вязкой, липкой, она растекалась вокруг, впитываясь в его одежду, заполняя собой каждый дюйм пространства. Пол казался ледяным, но этот холод не мог сравниться с тем, что охватило его изнутри. Это был холод пустоты.       Он смотрел на Энтони, но взгляд был расфокусированным, будто он больше не видел перед собой друга, которого знал всю жизнь. Казалось, перед ним была лишь тень — огромная, давящая, поглощающая его. И эта тень смотрела на него, не отводя глаз.       Азирафель хотел закрыть глаза. Хотел скрыться от этого взгляда, от этого присутствия, от этой правды, которая сжигала его изнутри. Но он не мог. Его веки не слушались, а слёзы продолжали литься, обжигая лицо, будто стекали не по коже, а прямо по его обнажённой душе.       Он судорожно вдохнул, будто только что вынырнул из воды, но этот вдох не принёс облегчения. Воздух был густым, тяжёлым, словно его лёгкие заполнялись не кислородом, а ядом. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но горло будто сжало невидимыми кандалами. Голос застрял где-то внутри, ломаясь и дрожа, прежде чем превратиться в шёпот:       — Прошу…       Его слова прозвучали тихо, но они разбили тишину, как удар камня по стеклу. Взгляд, полный слёз и муки, встретился с глазами Энтони. Там, в этом взгляде, не было больше ярости, не было ненависти. Только отчаяние. Только боль, сырая, режущая, невыносимая.       — Просто… оставь меня, — слова рвались через слёзы, через судорожные всхлипы, разрываясь на короткие, рваные обрывки. — Уйди… от меня.       Ему казалось, что всё внутри него рушится, как трещины, ползущие по стеклу. И каждая трещина несла за собой новую волну боли.       — Прошу… — снова прошептал он, его голос сорвался, стал тихим, едва слышным, как эхо в пустоте. — Я не могу больше… Не могу видеть тебя… слышать тебя…       Азирафель закрыл глаза, его губы дрожали, как у ребёнка, который плачет в ночной тишине, надеясь, что его услышат. Но он знал, что это бессмысленно. Энтони был здесь, над ним, всё так же неподвижно, всё так же неумолимо, всё так же неизбежно.       Внутри, под этим слоем боли и отчаяния, бился другой голос. Этот голос кричал. Кричал так громко, что казалось, его слышат стены, пропитанные тишиной.       Не уходи.       Эти слова рвались из глубины его сердца, но он не мог их произнести. Ему казалось, что если он скажет это, он сломается окончательно.       Но разве он не сломан уже?       Всё внутри него, всё, что когда-то держало его, всё, что составляло его самого, казалось, было вырвано с корнями. Эта пустота, которая разрасталась в нём с каждой секундой, казалась живой, всепоглощающей.       Останься.       Он хотел крикнуть это, хотел схватить Энтони, вцепиться в него, чтобы он остался. Чтобы всё это оказалось ошибкой. Чтобы всё это можно было исправить. Он хотел вернуться в прошлое, в то время, когда Энтони просто сидел рядом с ним, когда его присутствие было единственным, что успокаивало.       Азирафель чувствовал, как его сердце рвётся на части, как эти противоречивые желания разрывают его на две половины. Он ненавидел эту боль, но не мог её отпустить. Она была единственным напоминанием о том, что Энтони был здесь.       Его руки, лежавшие на липком полу, сжались в кулаки, но не для борьбы, а чтобы удержать себя от того, чтобы потянуться к нему. Чтобы не сказать этих слов вслух.       «Прошу, не уходи.»       Это было слишком.       Слишком много, слишком больно.       Но внутри, за закрытыми веками, он видел всё: как Энтони шагнёт назад, как он исчезнет, оставив за собой только этот момент, это воспоминание, это разрушение. И в этом будущем он оставался один. Совсем один.       И всё же он не мог позволить себе звать его обратно. Это было бы предательством. Это означало бы принять то, что Энтони — это не просто друг, не просто защита, но и боль, и тьма, которые он больше не мог вынести.       Энтони посмотрел на тело Харриса, его взгляд задержался на нём всего на мгновение, но это мгновение длилось вечность. Затем он снова поднял глаза на Азирафеля.       — Никто не узнает, что произошло. Всё это останется здесь, в этой комнате, в этих стенах, — его голос стал чуть ниже, глубже, словно он говорил не с Азирафелем, а с самим пространством вокруг. — Ты можешь жить дальше. Тебе не о чем беспокоиться.       Эти слова, столь простые и безапелляционные, звучали как обещание, как клятва, от которой невозможно отвертеться. Но они не приносили утешения. Они приносили только новую волну боли.       — Жить? — прошептал он, его голос дрожал, словно он сам не понимал смысла этого слова. — После этого?       — Ты просто живёшь, — произнёс Энтони, его голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Ты делаешь шаг. Потом ещё один. И ещё. Ты не думаешь о том, что было. Не вспоминаешь ни меня, ни Харисса. Ты просто идёшь дальше.       Азирафель хотел кричать, но голос отказывался выходить наружу. Всё, что он мог, — это лежать здесь, на холодном, липком полу, и чувствовать, как весь мир рушится вокруг него.       — Это не конец, — продолжил он тихо. — Ты не виноват, Азирафель. Ты сделал то, что должен был сделать. И я не позволю никому узнать об этом. Никогда.       Энтони исчез так же тихо, как появлялся всегда. Его тень, давящая, непроницаемая, испарилась, будто растворилась в пыльном воздухе комнаты. Азирафель даже не заметил, как это произошло. Просто в какой-то момент он осознал, что остался один.       Азирафель нашёл жильё в старой ветхой комнате, где сырость разъедала стены, а окна пропускали ветер, наполняя помещение вечным холодом. Он жил с несколькими другими мужчинами — такими же потерянными, как и он сам. Они не задавали вопросов, не искали близости, их объединяла только общая беда: жизнь, которая казалась им неподъёмным грузом. Они редко разговаривали. Их утро начиналось с работы, а вечера заканчивались в той же тишине, которая теперь стала привычной.       Работа была тяжёлой, грязной, но она отвлекала. Азирафель таскал ящики на складах, мыл полы, делал всё, что приносило хоть немного денег. Он возвращался домой поздно, измученный, с онемевшими руками и горьким привкусом усталости во рту. Но даже эта усталость не могла заглушить голос прошлого.       Он начал вести дневник.       Сначала это были просто мысли, бессвязные, рваные. Слова текли, как его слёзы, ночами они капали на страницы, оставляя размытые пятна. Он писал Энтони. Каждый вечер. Письма были длинными и короткими, злыми и мягкими, полными боли и тоски. Он высказывал всё, что боялся сказать вслух.       Страницы заполнялись, дневников становилось всё больше. Маленькие томики, переплетённые грубой кожей, аккуратно укладывались один на другой в старом сундуке, который он нашёл на улице. Они становились его единственными собеседниками, единственными свидетелями его боли.       Прошли месяцы. Годы. Никто не говорил об убийстве Харриса. Никто даже не вспоминал его имени. Город жил своей жизнью, забыв об этом человеке, словно он никогда не существовал. Но Азирафель помнил. Помнил всё.       По ночам, когда лунный свет падал на страницы его дневников, он зажигал свечу, чтобы продолжать писать. Свеча коптила, оставляя на потолке чёрные следы, которые с каждым днём становились всё более явными, словно тени прошлого вытягивали к нему свои руки.       Он молился. Плакал. И снова писал.       Его жизнь была тусклой, как выцветшая фотография. Он не искал радости, не искал света. Ему нужно было только одно — чтобы боль осталась с ним. Потому что боль была единственным, что соединяло его с Энтони.       «Я ненавижу себя за то, что скучаю по тебе,» — писал он однажды.       Эти слова были простыми, но каждая буква была как порез. Потому что это была правда.