Devil I know

1914 год       Всевышний создавал миры и разрушал их, творил заново, лишь для того, чтобы вновь обратить в прах. Он бесконечно искал совершенство в своём замысле, но каждый раз что-то ускользало, рассыпалось между пальцев, превращаясь в руины. Он лепил реальности, сплетал их из света и тьмы, позволял им расцветать — и затем без сожаления обращал в ничто.       Но однажды, уже почти опустив руки, утомлённый вечным циклом сотворения и разрушения, Он, наконец, придумал этот мир. И на мгновение замер, не решаясь прикоснуться к нему, не желая знать, станет ли этот мир его величайшим шедевром… или ещё одной ошибкой.       Азирафель, вглядываясь в ночное небо, словно пытался разглядеть самого Всевышнего за пеленой тьмы, думал о том, сколько в этом мире было вложено замысла. Если он был последним из бесконечной череды созданий, неужели это значило, что этот мир — лучший из всех возможных?       Бог создавал и разрушал миры, но этот — этот Он оставил. Может быть, не потому, что он был совершенен, а потому, что Ему просто надоело искать что-то лучшее?       Он задумался: а что, если и его самого просто сотворили в вечном поиске совершенства? Если и он лишь один из множества неудачных эскизов, оставленный на полях великого замысла? Если бы его не было, разве мир остановился бы? Если бы он сделал иной выбор, если бы он… если бы он никогда не появился — изменилось бы хоть что-то?       Но Бог молчал.       Парень смотрел в небо, которое не давало знаков, и вдруг понял: если Господь прекратил искать, если даже Он устал творить и разрушать, значит, теперь поиск смысла ложится на тех, кто живёт в этом мире. Значит, смысл — не в намерениях Бога, а в самом существовании, в выборе, который он, Азирафель, сделает.       Азирафель поёжился, втянул голову в плечи, стараясь спрятаться от холодного, колючего осеннего ветра. Он сжал в руках свой дневник, кожаная обложка нагрелась от его ладоней, но страницы внутри оставались холодными. Как и он сам. Как всё, что его окружало.       Они были единственным, что удерживало его на грани реальности, единственным, что соединяло его с тем, кем он был когда-то. Когда-то, когда он жил в другом мире, где существовали только книги, солнце в пыльных оконных стёклах, тепло свечей, подрагивающих в ночи, редакция, где он читал бесконечные рукописи, Анна и Джордж, смеющиеся за чашкой чая, россыпи газет и писем, пахнущих типографской краской.       Мир, в котором были споры о статьях, где слова имели значение, где его друзья, по которым он теперь скучал до боли, жили рядом, а не только в памяти. Мир, в котором не было грязи траншей, тяжести ружья в руках, запаха гари и смерти.       Листы внутри исписаны его почерком, дрожащим от холода и усталости, переплетённым между строк воспоминаниями, тоской, чем-то, что он не мог позволить себе сказать вслух. Каждое слово, что он выводил по вечерам, сгорбившись в свете коптящей лампы, было разговором с прошлым.       С ним.       Энтони больше не было рядом. Уже столько лет.       Азирафель писал о том, как прошло его утро, как он работал, кто умер, кого убил и с кем в последний раз говорил. Писал обо всём, что раньше казалось бы неважным. Важное — оно случилось давно, в другой жизни, которой, возможно, никогда и не существовало.       Он писал, даже если знал, что ответа не будет.       Но что-то внутри требовало этих слов.       Азирафель боялся, что если перестанет писать, то прошлое исчезнет окончательно. Растворится, как туман над пустыми полями. Исчезнет вместе с тем, кем он был когда-то.       Если он перестанет писать, если выпустит из рук эти тетради, если замолчит — тогда и он сам растворится в этой бесконечной серости, в грязи траншей, в свисте пуль и гуле взрывов. Он станет тенью среди теней, именем без лица, ещё одним солдатом, шагнувшим в ничто.       И тогда не останется ничего. Ни памяти. Ни прошлого. Ни самого его.       Азирафель дрожащими пальцами развернул дневник, кожа обложки потрескалась от постоянного прикосновения, а края страниц были слегка обуглены от копоти ламп и холода, впитавшегося в бумагу. Он не выбирал страницу, не думал, куда попадёт его взгляд. Бумага хрустнула, разламываясь под нажатием его пальцев, и перед ним раскрылась одна из записей — сделанная не так давно.       «Дорогой Энтони,       Сегодня мы захватили холм. Не знаю, зачем пишу тебе это, ведь ты никогда не прочтёшь. Но если я перестану писать, мне кажется, я забуду, как звучат слова. Забуду, как их складывать в осмысленные фразы. Забуду, кто я есть.       Ты когда-нибудь видел, как человек умирает у тебя на руках? Я видел. Сегодня. Ещё один. Ещё один безымянный солдат, которого я даже не знал.       Я держал его за руку, пока он умирал. Не потому что я знал его, не потому что он был мне дорог, а потому что в такие моменты важно, чтобы рядом был кто-то живой. Пусть даже это я. Пусть даже человек, который не смог его спасти.       Он пытался что-то сказать, но только кровь хлынула у него изо рта. Я так и не узнал его имени.       Мы не успели вынести тела. Нас погнали дальше, в новую атаку, к новым смертям. А те, кто остался лежать на том холме, остались навсегда.       Когда мы штурмовали позицию, земля буквально взрывалась у нас под ногами. Снаряды рвали её, оставляя после себя чёрные дыры, в которые проваливались люди. Пули свистели так близко, что казалось, воздух сам по себе режет кожу.       Запах крови здесь повсюду. Он пропитывает одежду, втирается в кожу, въедается в волосы. Иногда мне кажется, что даже если я проживу до старости, этот запах будет преследовать меня.       Видишь ли, Энтони, я не боюсь умирать. Нет, совсем. Я боюсь остаться единственным, кто запомнит этих людей. Боюсь, что, когда я уйду, их лица растворятся вместе со мной. Как тот парень сегодня. Он ведь когда-то был кем-то. Может, у него была семья, которая ждала его дома. Может, он хотел жить, но кто-то решил за него, что он должен умереть.       Ты бы, наверное, усмехнулся. Ты бы сказал, что я всё ещё не научился понимать этот мир. Что в войне нет ни справедливости, ни смысла, ни логики. Она просто есть.       Знаешь, я почти научился стрелять, Энтони. И убивать тоже. Мне казалось, я никогда не смогу этого сделать. Снова. Но оказалось, что всё проще, чем кажется. Палец нажимает на курок, и человек падает. И всё. И мир идёт дальше.       Я помню первый раз, когда мне пришлось это сделать. Человек в серой форме, почти мальчишка, поднялся из окопа, глядя на меня широко распахнутыми глазами. В них не было ненависти. Только страх. Я тоже испугался. Но я нажал на курок.       Пуля вошла ему в плечо. Он схватился за рану, будто пытаясь удержать свою жизнь внутри. Я не ждал, пока он замолчит. Я пошёл дальше.       Иногда мне снится его лицо.       Я не знаю, кем я становлюсь. Но если бы ты был здесь, ты бы, наверное, узнал меня. И я бы хотел, чтобы ты сказал мне правду — кем я стал.       Но тебя здесь нет.       Ты оставил меня, Энтони.       И, наверное, ты был прав.»       Азирафель оторвал взгляд от страницы. Дневник дрожал в его руках, бумага казалась тяжёлой, словно пропиталась не только чернилами, но и кровью тех, кого он потерял.       «Дорогой Энтони,       Нас разместили в старых бараках, крысы здесь чувствуют себя хозяевами, а воздух застоялся так, что кажется, будто вдыхаешь что-то мёртвое. Дождь не прекращается уже несколько дней. Везде грязь, липкая, затягивающая, как трясина. Люди падают в неё и не поднимаются. Не потому что устали. Просто уже не могут.       Но хуже всего — не грязь и не крысы.       Тиф.       Мы все слышали, что в другом полку началась вспышка, но никто не думал, что болезнь докатится до нас так быстро. А теперь она здесь. Я не знаю, как передать то, что происходит вокруг. Люди валятся с ног прямо в траншеях, корчатся в горячке, бредят, ослепшие от жара. Мы перестали считать, сколько человек умерло за последние сутки. Мы не успеваем копать могилы.       Первым заболел парень, которого звали Джозеф. Я знал его едва ли несколько дней, но помню, как он говорил, что после войны вернётся домой и откроет лавку со сладостями. Глупо, да? Грязный, худой солдат мечтал о шоколаде и карамели. Я не запомнил его фамилию. А теперь уже никто её не вспомнит.       Потом пошли другие. Сначала один, потом двое, пятеро, десять. Всё, что мы могли делать, — это оттаскивать больных подальше.       Хьюго тоже заболел.       Я видел, как он терял силы, но он упрямо улыбался, как будто ничего не происходило. Даже когда у него начали дрожать руки. Даже когда его губы стали сухими, потрескавшимися, а кожа — бледной, как бумага. Он был крепким мужчиной, таким, каким должен быть хороший солдат. Таким, каким должен быть хороший отец. Я думаю, он пытался сражаться не столько с болезнью, сколько с самой мыслью, что его может не стать.       Я нашёл его поздно вечером. Он лежал на своей шинели, прикрывшись единственным одеялом, которое у него было. Рядом, на расстёгнутом мундире, лежала фотография. В тусклом свете фонаря я увидел её — жену, троих детей. На снимке они смеялись. Он держал его, будто это могло защитить его от того, что уже поселилось внутри.       «Ты поправишься,» — соврал я.       Мы оба знали правду.       Он кивнул, снова посмотрел на фотографию. Долго молчал, потом, наконец, выдавил: «Передай им, если сможешь… Что я любил их. Что я хотел вернуться.»       «Ты сам передашь.»       «Нет, сынок, больше нет,» — просто сказал он и закрыл глаза.       И я понял, что он уже прощался.       Я держал его за руку до рассвета. Мне казалось, если я отпущу её, он уйдёт быстрее. И я не был готов к этому. Не был готов к тому, что человек, который рассказывал мне истории о доме, о детях, о любви, о том, как пахнет свежеиспечённый хлеб на кухне, превратится в ещё одно безымянное тело под брезентом.       Он умер, когда солнце ещё не успело взойти. Его дыхание стало слабым, потом замерло. Его рука осталась в моей — холодная, недвижимая.       Я закрыл ему глаза. Положил фотографию обратно в карман его шинели. Он не хотел умирать без неё.       Мы не хороним мёртвых. Нам некогда. Их складывают в стороне, под брезентом, и на следующий день уносят. Никто не спрашивает, куда. Никто не хочет знать.       Когда я смотрел на его неподвижное лицо, на жёсткие, посеревшие волосы, на грубые руки, я вдруг понял: я теряю не просто товарища. Я теряю Хьюго, который был чем-то большим, чем просто солдат. Он был тем, кто знал, когда нужно молчать, а когда сказать что-то, от чего вдруг становилось теплее. Он был тем, кто однажды остановил меня, когда я шёл прямо под огонь. Тем, кто говорил, что дом — это не просто место, а люди, к которым ты хочешь вернуться.       Он был… отцом, которого у меня никогда не было. Моим отцом на этой войне, и я даже не понял этого, пока не стало слишком поздно.       И он был не только моим отцом.       Я не знаю, как я смог встать с колен. Меня утащили.       Джей и Джаред подхватили меня под руки, когда я всё ещё сидел рядом с Хьюго, всё ещё сжимая его застывшую ладонь. Я не помню, что они говорили. Может, звали меня по имени. Может, просто приказывали встать. Их голоса доходили сквозь толщу глухого шума, похожего на гул далёких орудий, которые больше не имели значения.       «Давай же, чёрт возьми!» — Джей дёрнул меня, а потом просто перекинул мою руку себе на плечо.       Джаред, стоявший рядом, молча схватил меня с другой стороны. Я чувствовал его железную хватку, как он буквально тащил меня вперёд, выволакивая из этой чёртовой пустоты, в которой я застрял.       Хьюго остался лежать.       Фотография всё ещё была у него в кармане.       Я не смотрел назад.       Знаешь, Энтони, в этом больше нет ужаса. Нет шока, нет боли. Просто пустота. Только война могла научить меня такому. Я смотрю на смерть и ничего не чувствую. Просто делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Я продолжаю идти, даже не оглядываясь. Не потому что не хочу. А потому что если я остановлюсь — то останусь там, с ними.       После его смерти стало тише. Никто не говорил об этом, но каждый чувствовал. В воздухе висела пустота, такая плотная, что её можно было потрогать. Все привыкли к смерти, но Хьюго был другим. Он был тем, кто держал нас вместе, кто держал всех. Он мог засмеяться в самый тёмный момент, сказать что-то, что напоминало о жизни до войны. Без него молчание стало невыносимым.       Максвелл тоже болен. Пока ещё держится, но он ослаб. Он говорит, что с ним всё в порядке. Гаррет не отходит от него ни на шаг. Они думают, что я не замечаю, но я вижу, как он шепчет что-то Максвеллу перед сном. Как держит его за руку, пока тот засыпает. Я не спрашиваю, о чём они говорят. Мне кажется, такие вещи нельзя нарушать.       Я не знаю, что будет завтра, Энтони. Я не знаю, кто из нас увидит новый день.»       Азирафель закрыл дневник, провёл ладонью по обложке. Она была влажной, бумага внутри напиталась сыростью, но слова всё ещё были там. Они не растворились в грязи, не исчезли.       А вот он — исчезал.       Он знал, что если будет и дальше листать эти страницы, то найдёт только новые потери, новые трагедии. Азирафель шумно выдохнул, смахнул нос рукавом шинели и сжал дневник в ладонях.       Парень наугад наткнулся на страницу, исписанную более ровным, уверенным почерком — значит, писал он её в относительно спокойный день. Уже одно это казалось чем-то чуждым.       «Дорогой Энтони,       Не знаю, почему, но сегодня, несмотря на всё, мне хочется написать о живых. О тех, кто ещё здесь. О тех, кого я вижу каждый день, даже если не знаю, будет ли этот день для них последним.       Гаррет и Максвелл. Они всегда вместе. Все здесь знают, но никто не говорит вслух. И никто не осуждает — не потому что кто-то вдруг стал добрее или терпимее. Просто все понимают: на войне любые чувства — это спасение. Без них мы бы давно сошли с ума. Гаррет хмурый, молчаливый, но я замечаю, как он становится другим, когда рядом Максвелл. В его глазах появляется что-то более мягкое, почти тёплое. А Максвелл даже здесь. Даже в этой яме, где каждый день кого-то забирает война, он умудряется смеяться, шутить, поднимать дух. Я думаю, он делает это не только для нас. В первую очередь — для Гаррета.       И всё же, когда мы в бою, они становятся чем-то большим, чем просто теми, кто нашёл друг в друге смысл. Они — воины. Гаррет всегда прикрывает Максвелла, всегда рядом, всегда на шаг позади, как нечто большее, чем защита. А Максвелл, как ни странно, кажется, совершенно не боится. Он двигается быстро, его руки больше не дрожат от холода, и, когда пули свистят над головой, он остаётся тем, кем всегда был — человеком, который не позволяет страху взять верх. Гаррет следит за ним, оттаскивает его за ворот тогда, когда Максвелл слишком смело высовывается, ругает его, злобно шипя: «Ты совсем?!», но в его голосе нет злости. Только страх. Только желание уберечь.       Максвелл держится, но я вижу, что он слабеет. Его лицо осунулось, в глазах поселилась усталость. Но когда Гаррет рядом, он оживает. Я молюсь, чтобы ему хватило сил. Если он уйдёт, Гаррет сломается. Я видел это в его взгляде. Видел, как он смотрит на него по ночам, когда думает, что никто не замечает. Как сжимает его пальцы, когда Максвелл засыпает, слишком усталый, чтобы закончить разговор. Как нервно морщит лоб, когда слышит, что Максвелл кашляет — этот проклятый влажный кашель, который не проходит, который звучит как предупреждение. Как Гаррет стискивает зубы, когда Максвелл говорит, что у него всё хорошо.       Мы все держимся, но едва. Мы живём в земле. Нас поглотила грязь, она въелась в кожу, в поры, в кости. Мы спим в траншеях, вполголоса молимся, чтобы снаряд не попал прямо в нас, засыпаем под свист пуль, как под колыбельную. Дни сливаются в одну серую массу, где есть только два состояния: ты жив или ты мёртв.       Мы почти не едим — сухие пайки кажутся камнем, а воду приходится пить грязную, мутную, заражённую. Болезнь крадёт нас так же, как и война. Мы не знаем, когда кончится эта осень, потому что солнце почти не показывается из-за плотного, давящего неба. Время растворилось. И всё же, несмотря на это, Максвелл смеётся. А Гаррет заставляет его есть, бережно придерживая за запястье, как будто одно только его прикосновение способно удержать Максвелла здесь, среди нас, среди живых.       Однажды мы с Гарретом остались наедине. Максвелл спал, его дыхание было неглубоким, прерывистым, и Гаррет сидел рядом с ним, неотрывно глядя на его лицо, словно боялся, что если отвернётся — тот исчезнет.       Потом он вышел из землянки, и я последовал за ним. Он молча сунул руку в карман, достал мятую пачку сигарет и, прикрыв ладонью пламя спички, закурил. Курил быстро, нервно, затягиваясь так, будто мог вытянуть из этой сигареты что-то большее, чем никотин. Как будто мог заткнуть пустоту внутри.       Я не знаю, выживут ли они. Но знаю одно: они будут держаться друг за друга до самого конца.       Я смотрел на него с жалостью. Мне хотелось что-то сказать. Хоть что-то.       «Не говори ничего.» — его голос был тихим, с хрипотцой, будто горло было сжато чем-то слишком тугим. Он провёл рукой по лицу, затем небрежно почесал бровь, сдерживая слёзы, которые он не мог позволить себе пролить.       Мы оба всё понимали. И поэтому молчали.       Он не хотел ни жалости, ни утешения. Ему нужно было только выдержать этот момент, прожить его, пережить, и я должен был просто стоять рядом, молча.       Он докурил, бросил окурок в грязь и раздавил носком сапога, потом глубоко вдохнул и посмотрел на меня. Его глаза были красными, пустыми, усталыми. Я не знал, что он увидел во мне, но через мгновение отвернулся, словно нашёл в этом взгляде подтверждение тому, чего не хотел признавать.       «Если он уйдёт, то я…» — он не закончил.       Но я знал, что он хотел сказать.       Томас всё так же мечтает о доме. Он ещё совсем ребёнок, ему не место здесь. Иногда он читает стихи. Я не знаю, откуда он их берёт. Наверное, выучил наизусть когда-то, в жизни, которая теперь кажется нереальной. Он говорит, что это помогает. Мне тоже помогает. Хоть ненадолго, хоть на мгновение.       Он пишет, чтобы чувствовать себя живым. Я понимаю его. Слишком хорошо понимаю. Письмо — это единственное, что ещё связывает нас с миром, в котором не было войны, где слова значили больше, чем команды, больше, чем предсмертные стоны или последние молитвы. Томас записывает всё: чьи-то слова, обрывки разговоров, лица, выражения, даже шутки, которые теперь кажутся неуместными. Но он продолжает. Я вижу, как дрожат его руки, когда он выводит буквы, как он устало моргает, когда слёзы затмевают ему взгляд. Но он не останавливается.       «Что-то должно остаться после нас,» — шепчет он однажды, и я чувствую, как у меня сжимается горло.       Томас пишет книгу. О нас. О каждом из нас.       Томас стреляет неумело. Он старается, но я вижу, как он вздрагивает от каждого выстрела, как сжимает губы, когда очередная атака приносит новые потери. Чаще всего он прячется. Он не убегает, не бросает нас, нет. Он просто ждёт, пока пройдёт эта буря, пока очередная волна хаоса схлынет и останутся только те, кому суждено было выжить. Он боится убивать. И я не осуждаю его.       Я даже завидую.       Потому что он ещё умеет бояться.       Я молюсь о том, чтобы Томас вернулся домой. Чтобы он смог снова сесть за парту в университете, чтобы снова писал не о нас, не о войне, не о том, как умирали наши товарищи, а о чём-то совсем другом. О поэзии. О литературе. О жизни, которой у нас нет.       Джаред. Надёжный, спокойный Джаред. Мне кажется, его присутствие помогает нам больше, чем он сам понимает. Он не говорит лишнего, не утешает словами, которые ничего не значат. Но он всегда рядом. Когда надо что-то починить, когда надо просто сесть рядом и выпить глоток мерзкого кофе, который варит Томас. Он держится. Не знаю, как, но держится. Наверное, потому что у него есть что-то, что ждёт его дома. Или кто-то. Я слышал, как он рассказывал про свою жену, про ребёнка, которого он ещё не видел. Он хочет вернуться. Я не знаю, дадут ли ему такую возможность.       Однажды ночью я видел, как он курил с Джеем в стороне от остальных. Они почти не говорили, только пускали в темноту дым и смотрели в никуда. Казалось, Джаред пытался подобрать слова, но долго молчал, прежде чем наконец заговорил.       «Слушай, Джей,» — сказал Джаред, разминая в пальцах окурок. Его голос был ровным, как всегда, но в нём скользнула странная усталость, та, что приходит к тем, кто слишком много видел. — «Если со мной что-то случится… проследи, чтобы они не остались одни. Моя жена. Ребёнок. Ему ведь даже года нет.»       «Ты что, уже копаешь себе могилу?»       «Я просто хочу сейчас быть уверен, что с ними все будет хорошо, даже если меня рядом не будет.»       «Не начинай эту хрень.»       «Я серьёзно.»       «А мне плевать.»       Джаред усмехнулся, качая головой, но в этой усмешке не было ни капли веселья.       «Не плевать.»       Молчание между ними затянулось, и в этом молчании Джей боролся с тем, что не хотел говорить вслух. Он стиснул зубы, будто от этого можно было удержать слова внутри, но в конце концов всё же выдохнул:       «Ладно.»       Джаред чуть приподнял бровь, не сводя с него взгляда.       «Это «ладно» звучит как проклятье.»       «Ты этого хотел? Обещания?» — Джей нервно провёл языком по зубам, снова закурил, затянулся и посмотрел в сторону, туда, где мерцали редкие огни лагеря. — «Я отведу твоего мальца в школу. Буду рассказывать ему, какой у него был отец. Какой у него был лучший, чёртов, отец. Как он работал на износ, но никогда не жаловался. Как он мог поднять с земли полумёртвого солдата и сказать, что всё будет хорошо, даже если сам едва стоял на ногах.»       Джаред хмыкнул, но голос его дрогнул.       «Я серьёзно, Джей.»       «А я нет?» — Джей резко выдохнул дым, щурясь на него в полумраке. — «Буду рассказывать твоему ребёнку, как ты любил его мать. Как мечтал вернуться домой. Как ты был тем человеком, за которого можно было держаться, когда весь мир рушился.»       Он замолчал, сжав зубы. Внутри что-то болезненно свернулось клубком. Он не хотел этого говорить. Он не хотел этого обещать. Я это видел.       «Спасибо.»       И от этого одного слова стало холоднее, чем от любого пронизывающего ветра.       Лайонел и Артур… Они держатся иначе. Я не осуждаю их. Не могу. Они находят свой способ. Иногда ночью я слышу, как Артур что-то бормочет, смеётся без причины. Вижу, как Лайонел вытирает пот со лба, руки у него дрожат. Я не спрашиваю. Они принимают что-то, чтобы не сойти с ума. Чтобы хоть на несколько часов вырваться из этой реальности, сделать её не такой… настоящей. Иногда я думаю, что, может, они правы.       Но несколько дней назад он спас меня.       Я не знаю, зачем он это сделал. Может, по привычке. Может, инстинкт. Может, даже он сам этого не понял.       Всё произошло быстро. Я не видел угрозы. Может, потому что был слишком устал, может, потому что пытался не думать о том, куда наступаю.       Не сразу понял, что потерял ружьё. Не сразу понял, что тяжело встать.       И вдруг — чьи-то руки. Грубые, сильные, тащат меня за шиворот, за ворот мундира. В темноте мелькает знакомое лицо, перекошенное гневом.       «Придурок! Ты хочешь, чтоб тебя в клочья разнесло?!»       Хочу что-то сказать, но не успеваю — Лайонел хватает меня за ворот и притягивает ближе. Я вижу его глаза в темноте — злые, бешеные, но слишком… живые.       «Ещё раз выкинешь такую херню, и я сам тебя пристрелю. Ясно тебе?»       В его голосе нет заботы. Только гнев. И, возможно… возможно, что-то ещё, что он сам не может назвать.       И тогда меня накрывает странное осознание.       Этот человек. Этот человек, который сжимает мой ворот так, что я едва могу дышать. Тот, кто презирал меня всю мою жизнь. Тот, кто толкал меня в грязь, кто сжимал кулаки при одном моём взгляде, кто ненавидел меня так яростно, что, казалось, дышал только этим чувством.       Он спас меня.       Лайонел, который винил меня во всём, что с ним случилось. Который не мог вынести моего голоса, моего лица, самого моего существования. Он мог бы оставить меня там. Сделать вид, что не видел. Просто пройти мимо.       Но он этого не сделал.       Я никогда не мог бы подумать, что тот, кто всю жизнь стремился доказать своё превосходство, кто так отчаянно хотел растоптать меня, сейчас держит меня за шиворот и орёт, что убьёт меня, если я ещё раз рискну своей жизнью.       И в этом есть какая-то странная, нелепая, извращённая логика. Потому что, наверное, он не мог позволить мне умереть. Не так. Не здесь. Не кому-то другому.       Я смотрю на него. Он всё ещё тяжело дышит, его пальцы медленно разжимаются. Он отталкивает меня, почти с отвращением, и отходит назад.       А потом он уходит в темноту, оставляя меня там, где я всё ещё не могу понять — зачем?       И Джей.       Энтони, я не знаю, что с ним не так. Или что не так со мной.       Я думаю о нём, даже когда не хочу думать. Я думаю о том, что мне спокойно рядом с ним. И мне страшно.       Потому что я не знаю, что это значит. Иногда я ловлю себя на том, что вспоминаю тебя, Энтони. Вспоминаю, как ты смотрел на меня. Как говорил. Как твоя тень всегда была рядом. И я боюсь, что теперь его тень заняла это место. Вы так похожи. И это меня пугает. Я пытаюсь заткнуть в себе эту навязчивую мысль, что вы — один человек. Может, я просто цепляюсь за тени прошлого, за обрывки чувств, за иллюзию, что кто-то ещё может заполнить ту пустоту, которую оставил ты. А Джей смог её заполнить.       Помню, мы сидели в траншее, когда начался дождь. Он не переставал уже несколько часов. Пронизывающий до костей, ледяной, обволакивающий, врезающийся в кожу тысячами иголок. Вода поднималась, пробиралась в сапоги, смешивалась с грязью. Я не чувствовал ног. Кажется, я не чувствовал ничего.       Мы не говорили. Просто сидели, вжавшись в стену, уставившись в пустоту перед собой. Я не знаю, о чём он думал. О чём думал я.       Когда холод стал совсем невыносимым, он обнял меня со спины.       Я почувствовал, как его руки обхватили меня, его дыхание коснулось моей шеи. Всё это было медленно, почти лениво, как будто он не думал об этом. Как будто это было естественно. Он не сказал ни слова. Только сжал плечи, подтянул меня ближе, будто это могло нас согреть. И это действительно помогло.       Я закрыл глаза. Мне казалось, что если я не пошевелюсь, этот момент задержится дольше. Как будто мы не были в этом аду. Как будто война была где-то далеко, в другой жизни, к которой мы не имеем отношения.       Он пах табаком и металлом. Его пальцы были горячими, даже несмотря на холод. Это было странно.       Мы так и сидели, не говоря ни слова. Я слышал, как стучит его сердце. Оно билось ровно, уверенно. И я вдруг понял, что мне спокойно. Впервые за долгое время.       Я знаю, что это ничего не значит. Я знаю, что он сделал это просто потому, что было холодно. Потому что так делают солдаты. Чтобы выжить. Чтобы согреться.       Но, Боже, Энтони, мне кажется, что я теряю себя. Или, может быть, нахожу кого-то, кого не знал раньше.       Помню, мы продвигались по грязи, низко пригнувшись, стараясь не создавать шума. Сапоги вязли, каждая капля дождя стекала за воротник. Было темно, воздух казался тяжёлым, давил на грудь. Я почти не слышал его дыхания. Он двигался тихо, уверенно. В отличие от меня.       Когда раздался первый выстрел, я не сразу понял, что произошло. Только увидел, как он рванулся ко мне, резко схватил за плечо и дёрнул вниз. Земля оказалась холодной, мокрой, но я не успел ни пошевелиться, ни вдохнуть — Джей прижал меня к ней, накрыл своим телом.       «Не двигайся,» — прошептал он, и я почувствовал, как горячее дыхание коснулось моей кожи.       Я не двигаюсь. Не могу. Его вес, его запах — порох, металл, что-то тёплое, живое — окружили меня, затопили всё сознание. Война всё ещё была где-то рядом, но вдруг отодвинулась, перестала существовать. Была только эта тишина между нами. И я.       Я не знаю, сколько секунд мы пролежали так. Пять? Десять? Вечность?       Потом он убрал руку с моего плеча, медленно поднялся, прижал палец к губам — знак молчать. Я кивнул. Он снова был спокоен. А я — нет.       Не должен так смотреть на него, когда он думает, что никто не замечает. Не должен ловить себя на том, что мне легче дышится, когда он рядом. Не должен так остро переживать, если его нет рядом слишком долго. Не должен бояться за него сильнее, чем за всех остальных. Не должен желать удержать его здесь, рядом, так, как будто это могло бы его спасти.       Я не должен.       Но я чувствую.       Я чувствую это в каждом шаге, который делаю рядом с ним. В каждом мгновении, когда мои глаза сами находят его в толпе, даже если я пытаюсь этого не делать. В каждом несказанном слове, что застывает в горле, потому что я не имею права сказать его.       Каждый раз, когда он смеётся, я чувствую, как в груди что-то дрожит, как едва заметная трещина по стеклу. Каждую ночь, когда он исчезает в темноте лагеря, я ловлю себя на том, что не могу спать, пока не услышу его голос, пока не увижу его шаги, пока не узнаю, что он жив.       Я замечаю, как он двигается, как прикуривает сигарету, как щурится, если огоньки её мерцают слишком близко к его лицу. Я замечаю, как его пальцы медленно сжимают рукоять оружия — не с нерешительностью, не со страхом, а с каким-то естественным спокойствием, которое меня завораживает. Я замечаю, как он поворачивает голову в мою сторону, когда слышит, что я подхожу. Как его дыхание ровное, даже в момент, когда нам угрожает смерть. Я замечаю всё.       Мне страшно до тошноты.       Потому что это не просто дружба. Не просто привязанность. Это что-то глубже, что-то, что заставляет меня жаждать его присутствия так же, как воздуха. Это нечто, что делает больнее, если он уходит слишком далеко, если он исчезает из поля зрения, если его нет рядом в тот момент, когда мне это нужно больше всего.       Это желание защитить. Уберечь. Закрыть от всего, что может причинить ему вред. Это жажда чувствовать его здесь, рядом, живым, тёплым, настоящим. Это желание удержать его настолько крепко, что сама война не смогла бы его у меня забрать.       Но война забирает. Война всегда забирает.       Иногда, когда я смотрю на него, мне кажется, что это уже предначертано. Что я уже проиграл. Потому что если он уйдёт… я не знаю, останусь ли я после этого таким же.       Я вырос с мыслью, что это неправильно. Что я не должен чувствовать такое к мужчине. Что я не должен привязываться, не должен позволять себе тянуться к нему так, как я тянусь сейчас. Но как мне это остановить? Как мне заставить себя не чувствовать?       Я молюсь, Энтони.       Молюсь, чтобы это прошло.       Но, кажется, Бог больше не слышит меня.»       Внезапно Азирафель открыл первую страницу, и слова, написанные давно, другой рукой, в другой жизни, отозвались в нём болью.       «Дорогой Энтони,       Сегодня я провёл вечер с Анной и Джорджем, и мне хочется записать это, пока воспоминания ещё свежи, пока всё это настоящее, живое, настоящее, пока ещё можно удержать этот день внутри себя.       Мы остались у Анны на ночёвку. Дождь не прекращался с самого полудня, стекая по стёклам её кухни мелкими, прозрачными дорожками. Джордж первым сказал, что идти в такую погоду — чистое безумие. Анна скрестила руки на груди и пригрозила, что если мы притащим грязь с улицы в её дом, она лично выкинет нас обратно под ливень. Мы сделали вид, что испугались, но остались.       Я сидел на полу, опираясь спиной на диван, и смотрел, как пламя в камине лениво облизывает поленья. В комнате пахло яблоками и корицей — Анна что-то пекла, а Джордж, в свойственной ему манере, хвастался, что его нюх настолько тонок, что он может определить степень готовности пирога по одному лишь аромату. Он даже полез в кухню, но был тут же оттуда изгнан с ворчанием и угрозами остаться без угощения.       Когда вернулся, взлохмаченный и довольный, бросил в нас подушкой. Попал в меня. Анна тут же схватила другую и метнула в него. Через минуту в комнате царил хаос — подушки летели из рук в руки, пледы сползали на пол, свечи колебались от резких движений, но смех заполнял комнату, заглушая даже шум дождя за окном.       Мы пили чай, ели горячие булочки с яблоками и говорили. И пытались не разговаривать о тенях, демонах, церквях. Игнорировали это.       Я не знаю, почему этот вечер показался мне особенным.       Может, потому что я чувствовал, как мои друзья живут в этот момент, без мыслей о плохом.       Анна поправляет волосы, её смех лёгкий, почти музыкальный. Джордж щурится, пытаясь съесть горячую выпечку.       Я не хочу, чтобы это заканчивалось.»       Азирафель закрыл дневник. В груди было странное, удушающее чувство — не страх, не облегчение, не сожаление. Просто усталость. Пустота, которую ничего уже не могло заполнить.       Он скучал по ним так сильно, что порой боль становилась физической.       Иногда ему казалось, что вся его жизнь до войны была сном, иллюзией, чем-то таким хрупким, что оно растаяло, как только он сделал первый шаг в эту реальность, полную грязи, смерти и страха. Война отнимала у него не только друзей, но и самого себя.       Но Лондон был. Лондон оставался.       Он писал им, когда мог, короткие письма, зная, что ответ придёт не сразу.       «Лондон держится. Ночами мы слышим гул, иногда даже видим отблески взрывов. Но утро наступает, и город живёт. Джордж говорит, что нас так просто не сломить. Я в это верю.» — писала она, и он чувствовал это.       Азирафель шумно выдохнул, прикрыл глаза и на несколько мгновений позволил себе просто сидеть так, в тишине. Где-то вдалеке раздавались приглушённые голоса, скрип, редкие шаги — жизнь продолжалась даже здесь, в этом аду. Но ночь была спокойной. Пока.       Он убрал дневник в нагрудный карман, откинулся назад и позволил голове удариться о стенку окопа. Дыхание вырывалось облачками пара, ночной воздух был сырой, вязкий, пропитанный гарью и холодом. В нескольких шагах от него коптил лампу кто-то из дежурных, его силуэт смутно вырисовывался в темноте.       — Не спишь?       Голос прозвучал тихо, но в этом молчаливом пространстве отдался слишком отчётливо.       Азирафель вздрогнул, но не поднял головы. Он уже знал, кто это.       — Ты тоже.       Джей остановился рядом, его тёмная фигура слилась с тенями, чуть склонил голову набок, разглядывая Азирафеля в полумраке. Несколько секунд он молчал, будто слушая что-то далёкое, недоступное другому.       Потом медленно, едва заметно кивнул в сторону.       — Пойдём.       Азирафель не спросил, куда. Просто поднялся, бесшумно, будто был лёгким, словно тень. Они прошли между тёмных силуэтов спящих, по скользкой земле, усыпанной обрывками жизни, что здесь некому было подбирать.       Джей уже давно собирался рассказать Азирафелю всю правду, но не мог заставить себя сделать это, лишь молча наблюдая за тем, как тот и без того тяжело справляется с происходящим.       Они вышли из окопов, подальше от людских голосов, от тяжёлого дыхания спящих, от удушающего запаха сырой земли и пота. Земля здесь не была такой изрытой, растоптанной. Здесь даже можно было притвориться, что мир не рушится вокруг.       Лес стоял впереди. Обломки деревьев, жалкие и поломанные, но всё ещё создававшие иллюзию укрытия. Иллюзию уединённости. Земля под ногами была менее мягкой, здесь не стояла вонь разложения, здесь можно было хотя бы на мгновение представить, что войны не существует.       Они сели на землю, не думая, просто так, как люди, которые разучились ждать удобства. Джей распахнул шинель, бросил её на грязь, приглушая холодный укус сырости.       Ночь была странно тихой.       Слишком тихой.       Азирафель почувствовал, как в груди что-то сжалось.       Тяжесть, которую он носил в себе, вдруг потянула вниз, и это было не просто ощущение, а нечто глубже, чем усталость, чем боль, чем страх. Оно наполнило его, заполнило каждую клетку тела, сковало движения, сделало дыхание медленным, прерывистым.       Словно внутри него разломилось что-то важное.       Он не думал.       Просто качнулся вперёд, позволяя своему телу подчиниться этому движению, позволяя голове опуститься на бедро Джея.       Ткань шинели была грубой, чуть влажной от сырости, но тепло, пробивающееся через неё, казалось единственной вещью в этом холодном мире, которая была настоящей.       Джей не двинулся сразу.       Но Азирафель слышал, как его дыхание стало другим.       Чуть глубже. Чуть медленнее.       Как будто этот момент, такой простой и незначительный, вдруг изменил что-то в нём. Азирафель чувствовал, как напряглись его пальцы, как застыли в воздухе — на мгновение, всего лишь на один долгий миг — будто он не знал, можно ли ему касаться.       Но он всё же сделал это.       Азирафель прикрыл глаза.       Он не знал, почему его сердце сжалось так болезненно.       Почему именно этот тихий, почти незаметный жест вдруг вытащил наружу всю усталость, всё горе, всю тоску, которую он так долго держал внутри.       Он чувствовал, как ладонь Джея задержалась у него на плече, как чуть сжала ткань шинели, как будто тот искал способ сказать что-то без слов.       И, возможно, в этот момент это было единственное, что Азирафель мог вынести.       — Это глупо, но мне кажется, что Максвелл выживет.       Голос Азирафеля был тихим, почти приглушённым, словно слова, слетая с его губ, терялись в самой ночи. Он не думал, что скажет это вслух. Просто сказал. Просто позволил этим мыслям, давно жившим в его голове, сорваться в темноту.       Джей не ответил сразу.       Он сидел неподвижно, чуть склонив голову набок, вслушиваясь не только в голос Азирафеля, но и в паузы между словами. В их вес, в их сдержанность, в их слабую, но всё же цепляющуюся за надежду тёплую интонацию.       Его пальцы медленно сомкнулись на краю шинели, будто это движение могло помочь ему удержать мысль, которая ещё не оформилась.       — Почему?       — Потому что он смеётся.       Азирафель сказал это почти твёрдо.       Почти с уверенностью.       Почти веря в это.       Но только почти.       Джей посмотрел на него в полумраке, заметил, как уголки его губ дрогнули, но не поднялись в улыбке.       — Этого недостаточно.       Голос Джея прозвучал низко и ровно. Это был просто факт. Просто реальность, от которой невозможно отвернуться.       Азирафель выдохнул, его плечи чуть вздрогнули.       — Я знаю.       Глубокое, наполненное чем-то невысказанным, что рождалось где-то в груди, застывало в горле, комом подступая к самому дыханию.       Воздух между ними был тяжёлым, пропитанным влажностью, холодом, теми чувствами, которые нельзя было выразить словами.       И всё же Азирафель заговорил.       Шёпотом.       Будто испугавшись громкости собственного голоса.       — Но если он уйдёт… Гаррет… не сможет без него.       Не хотел представлять этот мир без Гаррета и Максвелла.       Не хотел думать о пустом взгляде Гаррета, о сжатых кулаках, о том, что останется от человека, если забрать у него последнюю причину бороться.       Джей не ответил сразу.       Его пальцы, всё ещё застывшие на краю шинели, медленно, осторожно разжались, затем скользнули вверх, вдоль плеча Азирафеля. Ладонь прошла по грубой ткани, по слабым, напряжённым мышцам, чуть задержалась на линии шеи.       Это движение было почти неощутимым. Почти мимолётным.       Но не случайным.       Азирафель вздрогнул. Он чувствовал, как под пальцами Джея напрягалась его кожа, как дыхание вырывалось с тихим срывом, будто он боялся, что в этом касании есть что-то большее, чем просто попытка согреть.       Как будто он ждал.       — Гаррет… сильный, — наконец тихо сказал Джей. Его голос был низким, глухим, как если бы он говорил не словами, а самой этой ночью. — Он держится за Максвелла, да. Но он держится и сам.       Азирафель не ответил, но Джей чувствовал, как в его теле прошла едва заметная дрожь, как его дыхание стало чуть более частым, словно он пытался удержать что-то внутри.       — Ты боишься, что он сломается без него, — продолжил Джей.       Это не был вопрос.       — Ты боишься, что никто не сможет его удержать.       Азирафель прикрыл глаза.       Джей видел, как его пальцы слабо сжались на ткани шинели, как он ещё немного сильнее прижался к нему, как будто искал в этом движении укрытие.       И Джей позволил.       Он просто продолжил гладить его волосы, его виски, его напряжённые плечи. Медленно. Осторожно. Как будто этими прикосновениями можно было удержать всё, что грозило рассыпаться.       Как будто так можно было удержать его здесь.       — Ты знаешь, что Максвелл бы ненавидел, если бы Гаррет сдался.       Азирафель слабо кивнул, его ресницы чуть дрогнули, но он не открыл глаз.       — Ты знаешь, что он бы убил его за это.       Уголки губ Азирафеля чуть дёрнулись, но улыбки не вышло.       — Ты знаешь, что Гаррет знает это.       И тогда Азирафель вдохнул. Глубоко, резко, с каким-то сдавленным звуком, как будто вбирал в себя воздух, которого ему не хватало уже слишком давно.       — Я не хочу их терять, — выдохнул он, так тихо, что голос едва слышно дрогнул. В этих словах было слишком много правды. Слишком много боли.       Джей замер.       Он закрыл глаза.       — Я знаю.       Тишина легла между ними, мягкая, тягучая, почти живая. Она накрыла их, окутала своими невидимыми пальцами, заставила на секунду забыть, что где-то там, совсем рядом, продолжается война. Она впитывалась в кожу, проникала под рёбра, забивалась в лёгкие вместо воздуха.       Джей чувствовал, как Азирафель замирает, его дыхание стало более медленным, сдержанным, словно он сам не знал, хочет ли говорить. И всё же…       — Ты боишься смерти? — голос Джея прозвучал ровно, но в его глубине таилось что-то неуловимо острое, скрытое под привычной невозмутимостью.       Азирафель не сразу ответил.       Джей смотрел на него, замечая, как тот чуть сильнее втянул голову в плечи, как его пальцы медленно сомкнулись на ткани шинели.       — Своей? Нет, — наконец выдохнул Азирафель. Его голос был тихим, почти безжизненным. Словно это не имело значения. Словно этот вопрос был для него не больше, чем пустой звук. Почти равнодушно. Почти… обречённо.       Джей не двигался. Он лишь смотрел на него, и в его взгляде было что-то неподвижное, настороженное.       Азирафель перевёл дыхание, его пальцы едва заметно вздрогнули.       — Я боюсь смерти остальных.       Эти слова прозвучали тише, но от них кольнуло сильнее, чем от всего сказанного до этого.       Азирафель вдруг почувствовал, как что-то горячее, жгучее скатывается по его щеке.       — Я боюсь смотреть, как они уходят… Боюсь видеть, как их тела лежат в грязи, как их лица становятся пустыми… Как я забываю звук их голосов…       Джей молчал.       — Я боюсь этого больше, чем всего остального.       Тот смотрел на него сверху вниз, на его светлые, спутанные пряди, тронутые пылью, на его ресницы, которые дрожали в свете далёкого костра. На его губы, которые больше не могли сдерживать боль.       Он не знал, что сказать.       — Прости…       Азирафель зажмурился, его ресницы слиплись от влаги.       — За что?       В этом коротком, хрупком мгновении между пустотой и чем-то, что было больше, чем они могли осознать.       — За то, что я ничего не могу сделать.       Они смотрели друг на друга, затаив дыхание, не двигаясь, словно любое неверное движение могло разрушить эту хрупкую тишину, наполнившую их пространство. Взгляд Азирафеля был блуждающим, растерянным, полным чего-то неразгаданного, но тянущегося, требующего, ищущего ответа. Джей видел это. Чувствовал это кожей, дыханием, всем своим существом.       Его пальцы, уже лежавшие на щеке Азирафеля, едва заметно дрогнули. Касание было таким нежным, будто он мог стереть эту грань между реальностью и мечтой, будто мог удержать этот миг, не дать ему раствориться.       Азирафель закрыл глаза, но не отстранился. Он чувствовал, как дыхание Джея касается его губ — тёплое, терпкое, с запахом ночного воздуха и чего-то неуловимого, того, что было только его.       И тогда Джей наклонился ближе.       Их губы встретились.       Это было почти невесомое касание. Тёплое, трепетное, осторожное, как первый несмелый луч солнца, пробирающийся сквозь густую тьму. Их губы соприкоснулись несмело, словно ещё не знали, позволено ли им это. Будто мир, державший их по разные стороны, ещё не сломался до конца.       Азирафель затаил дыхание, его губы чуть приоткрылись, но не для поцелуя — просто от потрясения, от осознания того, что это не сон, не мираж, не иллюзия. Что это реальность. Что он действительно чувствует прикосновение Джея, его тепло, его медленное, тягучее движение.       Тонкие пальцы его дрожали, но, ведомые каким-то неизведанным чувством, сами потянулись вперёд, едва касаясь лица Джея. Как будто ему нужно было ощутить его, убедиться, что тот не исчезнет, не растворится в темноте. Он не мог терять его. Не сейчас.       Джей не двигался. Он дал ему время. Позволил свыкнуться с этим прикосновением. Позволил осознать, что это не ошибка. Что это не грех. Что это — нечто большее, чем просто желание.       А потом он двинулся.       Медленно, чуть сильнее наклоняя голову, чуть глубже проникая в этот момент, давая им обоим возможность почувствовать друг друга по-настоящему.       Их губы скользнули друг по другу, неловко, осторожно, но с той силой, что накапливалась между ними долго, слишком долго. Джей чувствовал, как мягкая, тёплая поверхность его губ прижимается к нему чуть сильнее, как он пробует вкус, как Азирафель дрожит под ним, под этими касаниями, под этой тягучей, обжигающей близостью.       Азирафель вздрогнул, вдохнул резко, прерывисто, словно этот поцелуй вытягивал из него воздух, заполнял его чем-то иным. Он чувствовал, как язык Джея едва скользнул по его нижней губе, мягко, соблазнительно, пробуя, проверяя, допуская глубже. Это касание пронеслось по телу Азирафеля, пронзило его до самых костей.       Его пальцы, всё ещё лежавшие на лице Джея, сжались сильнее, впиваясь в кожу, требуя его ближе и больше. Желая, умоляя, сгорая в этой оглушающей тишине, наполненной только их дыханием.       И Джей подчинился.       Рука нежно скользнула по затылку Азирафеля, зарываясь в мягкие, спутанные волосы, пальцы легко вжимались в кожу, накрывая её теплом. Он потянул его ближе, углубляя поцелуй, открывая его ещё больше, позволяя себе потеряться в этом движении, в этом вкусе.       Их языки встретились, мягко, осторожно, но уже с какой-то болезненной жадностью. Джей чувствовал, как Азирафель вздрагивает, как его тело откликается, как его губы становятся податливее, слаще, горячее, как он сам делает шаг навстречу.       Этот поцелуй был не просто страстью. Не просто нежностью. В нём было что-то большее. Он был прощением. Был болью. Был спасением. Был любовью.       Азирафель чувствовал, как мир вокруг них сжимается, исчезает, оставляя лишь тепло ладоней, которые скользили по его коже, лишь тяжёлое дыхание, смешивающееся в прохладном ночном воздухе, лишь прикосновения, сначала осторожные, затем жадные, голодные, словно они оба пытались вырвать этот момент у судьбы, словно хотели впитать его в себя, оставить на губах, на языке, в памяти, чтобы ничто не смогло забрать его у них.       Джей держал его крепко, но не требовательно, его пальцы зарывались в спутанные волосы, скользили по затылку, по напряжённым плечам, спускаясь ниже, чуть вжимаясь в ткань шинели, притягивая Азирафеля ближе, ближе, ближе, словно боялся, что если отпустит — всё это окажется миражом, слабым проблеском желаемого, которое растворится под первым порывом ветра.       Поцелуй был медленным, но в нём бушевало столько эмоций, столько невыразимых слов, столько сдерживаемых чувств, что они не смогли бы вместиться ни в одно письмо, ни в один шёпот, ни в одну молитву. Их губы двигались в танце, сначала робком, осторожном, будто они проверяли границы дозволенного, а затем жадном, требовательном, полном отчаяния и желания. Джей наклонял голову, чуть смещая угол поцелуя, углубляя его, будто хотел изучить каждый сантиметр его губ, запомнить вкус, слиться с ним полностью.       Азирафель застонал, прерывисто, не сдержавшись, и этот звук, этот слабый, дрожащий вздох заставил Джея сжать его ещё крепче, пальцы прошлись по его спине, чуть сильнее вдавливаясь в ткань, а затем легли на его шею, тёплыми, горячими, нетерпеливыми.       В этом поцелуе было что-то, чего он никогда не знал, что-то, от чего его нутро скручивалось в болезненно сладком ощущении. Он не просто чувствовал желание — он чувствовал, что его хотят. Джей чувствовал, как пальцы Азирафеля сжимают его лицо, как тот пытается впиться в этот момент, как боится его отпустить. И это делало что-то невыносимое внутри него — сжимало, ломало, иссушало.       Джей подумал, что после этого не только расскажет Азирафелю всю правду, но и признается в своих чувствах, потому что в этот момент он больше не боится быть отвергнутым.       Он никогда не думал, что кто-то может целовать его так — с такой яростью, с таким отчаянием, с таким безрассудством, но в то же время с такой заботой, с таким пониманием, с таким страхом потерять.       Их слюна смешивается. Их губы становятся горячее, влажнее, нетерпеливее, скользя друг по другу, прерываясь только на эти короткие, сладостные причмокивания, что эхом отдаются в груди. Их дыхание становится тяжелее, глубже, смятеннее, как будто они не могут насытиться, как будто этот поцелуй вытягивает из них последние крохи разума.       Азирафель чувствовал, как его сердце выбивается из ритма, как его мысли разлетаются, как в груди разрастается нечто огромное, необъяснимое, тяжёлое, желанное. Ему не хватало воздуха, но он не мог разорвать этот поцелуй, не мог разорвать эту связь, не мог отказаться от того, что сейчас было важнее всего на свете.       Джей дышал тяжело, его губы скользили по губам Азирафеля медленно, но в этой медленности не было ни намёка на нерешительность. В ней была жажда, в ней была необходимость, в ней была любовь — не та, о которой пишут в книгах, не та, о которой он когда-либо мог подумать, не та, что приходит с лёгкостью. Это была любовь в её самой оголённой, самой отчаянной форме. Любовь, которой суждено было существовать в руинах, среди грязи, среди войны, среди боли.       Он целовал его так, как будто хотел забрать всю его печаль, всю его боль, всю его усталость. Он целовал его так, будто хотел убедить, что этот мир, этот ад, в котором они живут, не сможет их разрушить. Он целовал его так, будто знал, что однажды может потерять.       Азирафелю было мало.       Мало этого тепла, мало этих губ, мало этих касаний. Ему хотелось больше — ближе, глубже, сильнее, как будто, если он прижмётся к Джею достаточно крепко, если впустит его в себя настолько, чтобы они стали одним целым, тогда боль исчезнет, тогда страх растворится, тогда этот поцелуй сможет спасти их обоих.       Но в какой-то момент он вдруг понял, что его глаза жжёт не только от эмоций, не только от желания, но и от осознания, что это неправильно.       Азирафель понял это слишком поздно.       Слишком поздно, когда его сердце уже билось в такт чужому дыханию. Слишком поздно, когда губы, горячие, жадные, влажные, не могли насытиться этим запретным прикосновением. Слишком поздно, когда его пальцы вцепились в шею Джея, когда он почувствовал, как чужие ладони держат его так, как будто он был спасением, воздухом, чем-то жизненно необходимым.       Он понял это в тот момент, когда желание слилось с чем-то другим — с ужасом.       Острая, холодная игла страха вонзилась в грудь, разрывая всё изнутри.       Его тело действовало раньше, чем разум.       Он оттолкнул его.       Резко. Слишком резко.       Джей едва не потерял равновесие, дёрнулся назад, судорожно втягивая воздух, словно не понимал, что произошло.       Азирафель уже отпрянул, уже поднялся на ноги, уже смотрел на него сверху вниз — с расширенными зрачками, с неровным дыханием, с губами, покрасневшими от поцелуя.       Его грудь тяжело вздымалась, но в глазах не было желания.       В них была паника.       Его пальцы с силой терли губы, стирая прикосновение, стирая чужую теплоту, стирая себя, своё предательство, свой позор. Он дышал тяжело, рвано, грудь сотрясалась, как будто он пробежал целую милю, но дыхание не могло очистить его, не могло избавить от тяжести в груди.       Отвращение.       Оно накатывало волной, смешиваясь с чем-то другим, с чем-то, что он не хотел признавать. Отвращение не к Джею — нет, никогда— а к самому себе.       К своему телу, что предало его первым.       К губам, что всё ещё помнили этот поцелуй, всё ещё горели, всё ещё хотели.       «Нет. Нет. Нет.»       — Нет… — его голос дрогнул, был слабым, хриплым, сорвавшимся.       Джей молча смотрел на него.       — Это… неправильно.       Он сказал это слишком тихо, но этого было достаточно, чтобы тишина между ними вдруг стала невыносимой.       Джей не двигался.       Он видел, как тот судорожно сглотнул, как сжал пальцы в кулаки, как его взгляд метался, но неизменно возвращался к нему — будто Азирафель хотел что-то сказать ещё, но не мог, не смел, не должен.       — Я… — его голос сорвался, он качнул головой, снова с силой провёл ладонью по губам, словно они всё ещё горели от чужого касания. — Я не… я не могу…       Он качнул головой, быстро, резко, будто пытался стряхнуть с себя саму возможность произошедшего, и запоздало понял, что его губы всё ещё шевелятся, что он уже что-то бормочет, торопливо, сбивчиво:       — Прости меня… я не… не знаю, что это было… не знаю, что на меня нашло…       Азирафель отступил ещё на шаг, руки дрожали, он пытался поднять их, но не знал, куда деть.       — Этого… этого не должно было случиться. Так не должно быть.       Его голос сорвался.       Джей всё ещё не двигался. Всё ещё молчал. Всё ещё смотрел на него тем взглядом, в котором не было ни гнева, ни удивления — только тишина, слишком глубокая, слишком неподвижная, слишком… живая.       Он просто смотрел.       Азирафель судорожно втянул воздух, его плечи поднялись, но не опустились.       — Этого больше не повторится.       Тишина.       — Никогда.       Тишина.       — Это…       — Хватит.       Азирафель замер.       Он видел, как Джей медленно поднял руку, провёл пальцами по губам — тем самым, что ещё несколько секунд назад жадно впивались в его собственные.       Джей медленно опустил руку от губ, его пальцы едва заметно сжались, как будто он хотел удержать тепло, что оставил на них этот поцелуй. Он поднял глаза на Азирафеля, изучая его взглядом — растерянным, тяжёлым, наполненным чем-то необъяснимым. Но в этом взгляде не было злости. Не было осуждения. Только тягучая, вязкая тишина, которая, казалось, придавливала к земле.       А потом он встал.       Спокойно. Не спеша. Медленно, но уверенно, как будто этот момент не мог его сломить, как будто он уже знал, что должно было произойти. Он сделал шаг вперёд, но не к нему. Просто так, будто искал опору.       — Почему же это ошибка? — его голос был тихим, ровным, но в нём чувствовалась глухая усталость. Не от войны. Не от боли. От чего-то другого. — Разве мы не чувствуем одно и то же?       Азирафель судорожно вдохнул, отступая на шаг назад. Его грудь тяжело вздымалась, его руки снова поднялись, как будто он пытался загородиться ими, но не находил в этом смысла.       — Джей… — он качнул головой, закрывая глаза, — Ты знаешь, что нельзя. Мы не должны. Мужчина не может… мы не можем…       — Почему? — Джей сделал ещё один шаг, его голос был всё таким же ровным, но в этой ровности теперь было что-то разрушающее. — Почему, Азирафель?       — Это грех. — Азирафель тяжело сглотнул, чувствуя, как воздух становится вязким, как его собственное тело не слушается его. — Это… это неправильно.       Он говорил быстро, сбивчиво, как будто пытался убедить не только его, но и себя. Как будто пытался схватиться за эти слова, чтобы они не рассыпались в прах.       — Это нельзя исправить. Это нельзя изменить. Это нельзя оправдать. Это… это то, что не может быть.       Джей смотрел на него.       — И ты веришь в это? — его голос был тёплым. Тихим. Он не давил, не бросал вызов. Просто спрашивал.       — Да! — почти выкрикнул Азирафель.       — Нет. — Джей чуть качнул головой. — Ты не веришь.       — Я… я…       — Ты не веришь, Азирафель.       Тот судорожно вдохнул, словно после удара. Его голова чуть склонилась, волосы упали на лоб, закрывая глаза. Он не знал, что сказать.       — Ты не веришь в это, потому что если бы верил, ты бы не целовал меня так.       Азирафель вскинул голову, в глазах была боль.       — Джей…       — Если бы ты верил в это, ты бы не сжимал меня так, будто боишься, что я исчезну. Если бы ты верил в это, ты бы не дрожал, не пытался стереть этот поцелуй с губ, не смотрел на меня так, как смотришь сейчас.       Азирафель снова покачал головой, теперь судорожно, резко, будто надеялся, что так сможет заставить его замолчать.       — Нет… Нет, Джей, это я не умею контролировать себя. Я поддался греху.       Он не мог избавиться от этого.       Он не мог избавиться от него.       Он не мог избавиться от себя.       — И это только потому, что я мужчина? — он чуть склонил голову, в глазах мелькнул странный, дикий огонёк. — О, если бы проблема была только в этом… — он медленно качнул головой, чуть щурясь, губы изогнулись в неуловимой полуулыбке.       — Замолчи… — его голос был почти шёпотом.       — По чьим правилам?       Азирафель сжал зубы.       — Ты знаешь чьим. — его голос дрогнул. — Это против Божьего замысла. Это… это против природы. Это…       — Против чего? — Джей шагнул ближе. — Против любви?       — Это не любовь! — голос Азирафеля сорвался, он вдруг поднял взгляд, его грудь тяжело вздымалась, дыхание было сбивчивым, горячим. — Это искушение! Это грех! Это падение! Это…       Джей не был тем, кого можно было сломить словами. Он не был тем, кто дрогнет перед отказом, перед отстранённостью, перед чужими страхами. Он знал, что такое быть отвергнутым, знал, что такое лишаться всего, что тебе дорого. Но сейчас…       Сейчас это было не просто отказом.       Это было предательством.       Азирафель променял его на Бога.       — Это ты и я. — Джей произнёс это так просто, так тихо, что Азирафель на мгновение замер.       — Я…       — Это мы.       — Нет.       Джей вдруг понял, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, что-то кипящее, что-то, что он не мог больше сдерживать.       — Как? — его голос был низким, но в нём звучало что-то хищное, что-то разрушающее, что-то такое, что могло сокрушить стены. — Как ты можешь? Как ты можешь продолжать верить в Него после всего?       Глаза Азирафеля были наполнены страхом.       — Джей… — его голос был дрожащим, умоляющим. — Пожалуйста, не…       Но Джей не дал ему закончить.       — После всего, что ты видел? После всего, что ты пережил? После грязи, крови, боли, страданий? После того, как умирали твои друзья? После того, как ты держал в руках тела тех, кого больше нет? Как ты можешь продолжать верить, что Он добрый? Что Он справедливый? Что Он вообще есть в этом мире сейчас?       Азирафель закрыл глаза, тяжело вдохнул, будто пытался выдержать этот удар.       — Он… Он есть, Джей. Он всегда есть.       — Где?! — Джей резко шагнул вперёд, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Где Он был, когда ты ночами молился, умолял, просил — но ничего не менялось?!       Азирафель молчал. Его губы дрожали, пальцы сжимали воздух, словно он пытался за что-то удержаться.       Но не находил опоры.       — Ты действительно думаешь, что я — ошибка? Что это — ошибка?! — Джей ударил себя в грудь, тяжело дыша. В его глазах не было ни тени насмешки, ни вызова — только боль. Сырая, обжигающая, рвущая его изнутри. — Ты правда думаешь, что любовь может быть грехом?! Что я — грех?!       Азирафель покачал головой, торопливо, судорожно, его губы шевелились, он что-то бормотал, но слов уже не было слышно.       Джей смотрел на него, и что-то внутри него ломалось.       Не резко, не с треском, не с яростью— а медленно, тягуче, болезненно, как ледяная глыба, трещина по которой растёт неумолимо, но беззвучно.       Он не знал, что ожидал.       Что Азирафель поймёт? Что хотя бы посмотрит на него иначе? Что смахнёт слезу с ресниц, улыбнётся и скажет: «Прости, я был дураком, я был слеп, но теперь вижу тебя»?       Глупо.       Наивно.       Не про них.       — Ты променяешь меня на Него? — Джей резко вдохнул, выдохнул. Слова сорвались с его губ не как упрёк, а как что-то первобытное, как нечто, что давно сидело внутри и жгло изнутри, как пожар. — Ты променяешь меня на того, кто даже не говорит с тобой? На того, кто оставил тебя здесь, в этом аду, одного? На того, кто никогда тебя не любил?       Он видел, как лицо Азирафеля искажает боль.       — Я люблю тебя.       Джей не хотел говорить это сейчас. Не хотел говорить это так. Но слова вырвались из него, как сорванный с предохранителя затвор, с хрустом ломая всё, что он пытался держать внутри. Они сорвались с его губ не как признание — они звучали как крик, как отчаянная, безнадёжная просьба, как последнее, что он мог предложить, последнее, что он мог дать.       — А Он? Любил ли Он тебя хоть раз?       Тишина ударила, сжалась вокруг, заполнила собой всё. Она не была пустой, не была лёгкой, не была спасительной — она звенела, разрывая воздух, делая дыхание тяжёлым, превращая его в свинец. Джей смотрел на Азирафеля и видел, как в его глазах ломается что-то большое, что-то хрупкое, что-то, что, возможно, нельзя собрать обратно. В этом взгляде была боль, такая острая, что её можно было ощутить кожей, такой глубокой, что она пронзала насквозь.       Именно поэтому он отвернулся. Резко. Зло. Губы сжались, дыхание сбилось, пальцы дрожали от напряжения. В груди что-то горело, что-то разрывалось, и он чувствовал, что если не уйдёт, если не скажет сейчас что-то жестокое, что-то хлёсткое, то просто разобьётся, рассыплется в прах под весом этого чувства, под весом этой безысходности.       Он не знал, что больнее — потерять Азирафеля, или знать, что тот никогда не выберет его.       Никогда.       Что бы он ни сказал. Как бы он ни кричал. Как бы он ни любил.       Бог для него был выше. Сильнее. Важнее.       И именно это убивало.       Джей чувствовал, как сердце бешено бьётся в груди, как колотится в висках, как внутри него что-то клокочет, как поднимается ярость, но не к Азирафелю. К Богу. К этому жестокому, безразличному Богу, который создал этот мир, чтобы смотреть, как его дети разрушают друг друга, как режут себя ради любви, как отказываются от счастья ради призрачной верности.       Он стиснул зубы, сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.       Ему хотелось смеяться.       Громко. Грубо. До боли в груди.       Азирафель говорит о любви Бога. О том, что Бог спасает. Но кто спасал его на самом деле? Кто вытаскивал его, кто закрывал его от пуль, кто держал его за руку, когда тот умирал от холода?       Азирафель судорожно вдохнул, его пальцы сжались так крепко, что ногти вонзились в ладони. Он чувствовал, как слова Джея обжигают его, как боль разрастается внутри, превращаясь в нечто непреодолимое. В груди гудело, в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Скажи ему. Скажи. Сделай так, чтобы он понял.»       — Ты думаешь, мне легко? — его голос дрожал, но был полон силы, такой редкой для него. Он не кричал. Он не умолял. Он говорил так, будто пытался достучаться до самого сердца Джея. Будто в этих словах была последняя надежда. — Ты думаешь, я не задавал эти вопросы? Что я не чувствовал этой боли? Думаешь, я не был на грани того, чтобы отказаться от всего, во что верил?       Джей замер. Он не ожидал, что Азирафель заговорит так.       — Я видел столько боли, сколько не должен видеть ни один человек. Я хоронил друзей, Джей. Я держал их за руку, я слышал их последние слова. Я видел, как на них падало небо, как их тела превращались в пыль, как их глаза затягивало пустотой. И я молился. Не потому, что думал, что Бог снизойдёт и остановит это. А потому что если я перестану молиться — я потеряю единственный свет в этой темноте. Потому что если я отвернусь от Него, что тогда мне останется?       Он шагнул ближе, его грудь тяжело вздымалась.       — Ты думаешь, что я не злюсь? — его голос был громким, он впервые позволил себе говорить так. — Я зол! Я в ярости! Я кричал в эти небеса, я спрашивал, почему?! Почему?! Почему мир полон этого кошмара, почему кровь льётся на землю, почему дети рождаются, чтобы умирать в этой грязи?!       Он вздрогнул, его руки дрожали.       — Но если я откажусь от веры… если я скажу, что Бога нет… тогда останется только тьма. Только пустота. Только ничто. Во что верить? Чему следовать?       Азирафель тяжело дышал, его глаза блестели в полумраке. Он смотрел на Джея и умолял его понять.       — Я не променял тебя на Бога, Джей.       Джей напрягся. Внутри что-то дрогнуло.       — Я держусь за Бога, потому что если я потеряю Его, я потеряю себя. Потому что если я позволю себе поверить, что в этом мире нет ничего, кроме боли, крови и смерти… тогда зачем мне продолжать?       Тишина была невыносимой.       Азирафель шумно вдохнул, провёл ладонями по лицу, закрывая глаза.       — Ты говоришь, что любишь меня. Что я выбираю между тобой и Им. — он открыл глаза, его голос был тише, но всё ещё полон силы. — Но как мне выбрать? Как мне перестать верить в то, что помогло мне выжить?       Азирафель смотрел на него, дыша тяжело, как после долгого, изнуряющего бега. Его глаза были широкими, наполненными чем-то, что трудно было разобрать — то ли мольбой, то ли отчаянием, то ли страхом. Страхом того, что Джей не поймёт.       Он должен.       Потому что Бог всё ещё был рядом.       Азирафель шумно вдохнул, его плечи вздрогнули, но он продолжил:       — Джей… Бог — это не просто вера. Это не просто догма, не просто слова, написанные на бумаге, не просто молитвы, которые звучат в пустоту. Это надежда.       Его голос дрогнул, но он не остановился.       — Это надежда на то, что добро существует. Что даже если мир рушится, даже если пули пронизывают тела, даже если мы теряем всех, кого любим, даже если боль кажется бесконечной — где-то там, выше нас, есть что-то большее. Что-то чистое. Что-то, что мы не можем видеть, но можем чувствовать.       — После всего? — Джей снова посмотрел на него, и в его взгляде было нечто хищное, разрушающее, тёмное, как омут.       — Может быть, Он молчит. Может быть, Он отвернулся. Может быть, Он не вмешивается. Но это не значит, что я перестану Ему верить.       Джей зло выдохнул, его пальцы сжались в кулаки.       — Почему, Азирафель? Почему?       Азирафель смотрел на него, в его глазах было что-то странное — не боль, не страх, не сомнение.       Решимость.       — Потому что если я перестану верить в Него, я перестану верить в свет, добро, надежду… в себя.       Джей замер.       — Я доверяю ему, во всём, что он говорил, делал и делает. Если я отвернусь от Него, это будет значить, что ничего святого не осталось. Что ничего доброго не осталось. Что я сам… не остался.       Он глубоко вдохнул, и Джей видел, как его губы дрожат, как его плечи подрагивают, как его сердце, кажется, разрывается.       — Я делаю всё возможное, чтобы не подводить Его.       Он сделал шаг назад.       — Даже если Он отвернулся от меня.       Эти слова ударили Джея сильнее, чем пуля.       Азирафель действительно верил в это.       Верил больше, чем в себя. Верил больше, чем в них. Верил больше, чем в него.       И именно это убивало сильнее всего.       Азирафель замер.       Он не думал, что увидит это. Не думал, что увидит, как влага скатывается по щеке Джея.       Сейчас он стоял перед ним, его губы были сжаты в тонкую линию, кулаки всё ещё дрожали, а по щеке скользнула одинокая, безмолвная слеза. Он быстро стёр её, сжимая челюсти, как будто сам факт этого момента вызывал у него злость.       Азирафель видел, как на секунду его дыхание сбилось, как его лицо скрылось в тени, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы почувствовать, как внутри что-то сжимается, переворачивается, оставляя только звенящую пустоту, похожую на эхо боли, которую он только что нанёс.       — Ты правда думаешь, что именно Бог был с тобой всё это время? — Джей почти прошептал, и этот шёпот прозвучал громче, чем любой крик.       — Конечно, — голос Азирафеля был прерывистым, но в нём звучала твёрдость, словно он цеплялся за свои слова так, как утопающий цепляется за кусок дерева в бушующем море. — Он слышал мои молитвы. Он защищал меня. Он хранил меня, когда вокруг всё рушилось, когда смерть шла за мной по пятам, когда я… когда я падал в бездну и не знал, выберусь ли оттуда. Он был рядом. Всегда.       Джей усмехнулся. Сухо. Резко. Почти яростно.       — Он был рядом? — в его голосе не было насмешки, но была боль. Глухая, режущая, отчаянная. — Ты правда веришь в это, да? Веришь, что это был Он? Что именно Он спасал тебя? Тянул из тьмы? Что именно Он закрывал тебя собой, когда вокруг всё рушилось? Что именно Он слышал твои молитвы?       Азирафель судорожно вдохнул, чувствуя, как Джей делает ещё один шаг вперёд, как его дыхание касается его кожи, как слова врезаются в грудь, будто лезвие, вырезающее в его душе трещину, глубже, чем он мог представить.       — Да. Я верю.       — Ты идиот, Азирафель.       Слова прозвучали тихо, почти сломленно.       Азирафель моргнул.       — Что?       — Ты идиот, — повторил Джей, теперь уже срываясь, его голос дрожал, но не от слабости — от ярости, от разочарования, от бессильной боли, что сжимала его сердце. — Мы бы могли быть вместе.       Эти слова повисли в воздухе, зазвенели, отразились в ночной тишине, пробежали морозом по коже Азирафеля.       — Джей… — его голос был тихим, едва слышным, но в нём не было уверенности.       Азирафель вздрогнул.       Он видел, как Джей смотрит на него — взглядом, выражением лица, в котором смешались все его чувства, вся его любовь, вся его ненависть, всё, что он больше не мог держать в себе. Он видел в этом взгляде боль. Видел безысходность. Видел обожание, отравленное осознанием того, что его не примут.       — Мы бы могли, Азирафель.       Его голос стал тише, но от этого слова стали только сильнее.       — Я бы… я бы дал тебе всё. Всё, что у меня есть. Всё, что у меня когда-либо было. Но ты… ты продолжаешь отдавать себя Тому, кого даже не можешь услышать.       Азирафель хотел сказать что-то, хотел выдохнуть объяснение, оправдание, защиту, молитву, хоть что-то, что сможет заткнуть этот диалог, что сможет вернуть ему привычную уверенность. Но не смог.       Он почувствовал, как его руки задрожали, как дыхание стало рваным, как воздух в лёгких перестал слушаться.       — Я не прошу тебя отвернуться от Него.       Джей говорил тихо, но в этом голосе не было спокойствия. Там была дрожь, там было отчаяние, там было что-то на грани разрушения. Он знал, что эта ночь уже отняла у него слишком много, но он не мог не сказать это. Не мог не дать ему ещё один шанс. Последний.       Его пальцы дрогнули, словно на секунду потеряли силу, прежде чем сжаться в кулаки — сжаться так крепко, что ногти вонзились в кожу, так, чтобы удержаться, чтобы не упасть, чтобы не сломаться прямо здесь.       — Я прошу тебя выбрать меня.       Он смотрел ему в глаза, в эти чертовы светлые, сияющие глаза, в которых теперь плескалось нечто невыносимое — страх, боль, вина. Что-то в них дрогнуло, что-то мелькнуло, секундное, слабое, живое, прежде чем снова погасло, прежде чем снова сжалось, прежде чем снова превратилось в холодное, разрушительное «нет».       Азирафель отступил.       Ещё шаг назад.       Будто хотел стереть между ними всё, что было, будто хотел отгородиться от него этой чертой, этой пропастью, которой Джей не мог преодолеть.       Снова этот жест.       Снова эта дрожащая голова, этот чертов качок головой, снова этот отказ, этот отказ, этот отказ.       Джей почувствовал, как в груди что-то треснуло, сломалось, лопнуло, разорвалось, разбилось на тысячи осколков, которые невозможно собрать.       Он видел, как Азирафель смотрит на него. Видел, как в этих глазах горит боль, но не приближается. Видел, как он сам выбирает путь, в котором нет их.       И вдруг всё внутри стало пустым.       Джей смотрел на Азирафеля.       На человека, которого любил.       И осознавал, что только что потерял его навсегда.       Тишина была невыносимой.       Она давила на уши, на грудь, проникала в лёгкие, заполняя их тяжестью, от которой невозможно было избавиться. Она висела между ними, жгучая, натянутая, острая, как клинок, готовый одним движением разрубить их жизни на «до» и «после».       Азирафель не двигался.       Он стоял, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, словно боль в пальцах могла заглушить ту боль, что сейчас разрывала его изнутри. Он не смел поднять глаза, не смел встретиться с этим взглядом, в котором таилось всё, что он так отчаянно пытался отвергнуть. Ему казалось, что стоит ему лишь посмотреть на Джея — и он сломается.       Но он не успел.       Взрыв.       Громкий, раздирающий реальность на части, он обрушился на этот мир, как гнев самого неба, как кара, обжигающая их лица порывом горячего воздуха, впивающаяся в кожу мельчайшими осколками земли. Тело Азирафеля содрогнулось, его ноги инстинктивно подогнулись, его сердце забилось с яростью испуганного зверя.       А потом выстрелы.       Громкие, резкие, хаотичные.       Они заполнили воздух мгновенно, словно кто-то судорожно нажимал на спусковой крючок, стреляя без разбора, в панике, в страхе, в попытке уничтожить прежде, чем уничтожат его.       Джей повернулся первым.       Азирафель видел, как его рука автоматически легла на рукоять винтовки, как пальцы сомкнулись на холодном металле, твёрдо, уверенно, привычно, но во взгляде не было той отрешённости, с которой он всегда шел в бой.       — Они атакуют.       Голос был ровным.       Без эмоций. Без страха. Без боли.       Но Азирафель слышал в нём что-то иное.       Он слышал в нём ужас.       Не за себя, а за тех, кто всё ещё был там.       Джей рванулся вперёд, его сапоги с тяжёлыми ударами врезались в промёрзшую землю, дыхание вырывалось белыми клубами пара. Его тело двигалось по привычке, по инерции, по рефлексу — так, как будто он уже был в бою.       Азирафель бежал за ним.       Он чувствовал, как его лёгкие горят, чувствовал, как ноги утопают в этой влажной, разбитой земле, чувствовал, как пальцы дрожат, хотя ещё не коснулись рукояти винтовки.       Он боялся.       Не смерти.       Он боялся того, что может увидеть, когда добежит.       Земля содрогалась под их ногами, словно живая, рваная взрывами, испещрённая осколками и телами. Ночь разрывалась вспышками огня, каждая секунда — новый выстрел, новая смерть.       Перестрелка велась со всех сторон.       Вражеские солдаты засели за грудами развалин, их фигуры метались в тёмных провалах между руинами, сливались с тенями. Пули резали воздух, проносились мимо, со свистом впиваясь в землю, в гниющее дерево старых укреплений, в тела, что не успели упасть.       Азирафель видел, как рядом с ним рухнул один из их людей.       Упал, словно подкошенный, судорожно схватившись за грудь, из которой сочилась кровь. Его дыхание было резким, прерывистым, но уже бессмысленным. Он выронил винтовку, она громко ударилась о камни, но его пальцы продолжали судорожно сжиматься, будто пытались за что-то ухватиться.       — Проклятье! — Джей схватил Азирафеля за плечо, дёрнул вниз. — Не стой, снайперы!       Азирафель с трудом сглотнул, вынырнув из оцепенения, его пальцы сильнее сжали винтовку. Враг был повсюду.       Солдаты скрывались за разбитыми стенами, перебегали между траншеями, перекатывались за мешки с песком, открывая огонь едва ли не вслепую.       Граната!       Кто-то закричал, и через мгновение глухой взрыв разорвал воздух, подбросил в стороны комья грязи, обломки камней. Земля дрожала, вырывая людей из их укрытий, осыпая их пылью, кровью, осколками, от которых невозможно было спрятаться.       — Вставай, мать твою, пока нас не накрыло!       Чей-то голос прорезал грохот, резкий, полный паники.       Азирафель прижался спиной к мешкам с песком, его дыхание рвалось на части. Руки дрожали. Он видел, как кровь стекает по земле.       Джей выглянул из-за укрытия, резко отдёрнул голову назад, когда пуля пронеслась всего в нескольких сантиметрах.       — Справа, за баррикадой! Три человека!       — Понял!       В ответ с той стороны раздалась новая очередь. Пули с хрустом впились в камни, одна из них отрикошетила и ударила кого-то в ногу.       Крик.       Короткий, пронзительный.       Азирафель не знал, кто это был. Он знал только, что человек уже не поднимется.       Он снова поднял винтовку, почувствовал, как Джей толкнул его в плечо.       — Они сейчас пойдут в обход.       Война не давала времени на раздумья.       Перестрелка шла без остановки, без пауз, без малейшего шанса перевести дыхание. Воздух был пропитан запахом крови, пороха и горящей ткани, пули проносились мимо, врезаясь в землю, в камень, в тела, и в этом хаосе, в этом пекле, где даже крик заглушался грохотом выстрелов, среди огня и грязи, Азирафель увидел их.       Гаррет и Максвелл.       Гаррет держал его.       Азирафель сначала даже не понял, что не так. Он видел только, как тот прижимает его к себе, как сжимает его в руках так, будто если ослабит хватку хоть на мгновение — потеряет его навсегда. Его лицо было напряжённым, бледным, в глазах было что-то дикое, слепое, что-то, что не принадлежало этому миру.       И только потом он увидел кровь.       Она текла сквозь пальцы Гаррета, горячая, густая, алая, пропитывая его рукав, его грудь, стекая вниз, каплями падая в грязь, исчезая среди хаоса, но не переставая литься. Она растекалась по ткани шинели, превращая её в чёрно-красное месиво, в что-то тягучее, липкое, в нечто неотвратимое.       Максвелл умирал.       Азирафель увидел, как его голова бессильно завалилась на плечо Гаррета, как его губы приоткрылись, но не для того, чтобы сказать что-то — просто для того, чтобы дышать. Он был бледным. Слишком бледным. Его веки подрагивали, глаза смотрели, но уже не видели.       Гаррет сжимал его так крепко, как только мог.       Но не мог остановить это.       — Нет… — вырвалось у Азирафеля. Его пальцы вцепились в винтовку, но руки дрожали.       Гаррет крепче сжал его живот, так сильно, что его собственные пальцы побелели, он давил на рану, пытаясь остановить кровь, но кровь не слушалась. Она хлестала сквозь пальцы, пульсировала рваными толчками, каждое движение Максвелла заставляло её литься сильнее.       Гаррет смотрел на него, его губы что-то беззвучно шептали, но даже он сам не слышал собственных слов.       Максвелл почти не дышал.       Азирафель хотел закричать.       В этот момент, среди хаоса, среди пуль, среди оглушительного рёва, которым война разрывала воздух, Азирафель увидел его.       Томас.       Он был там.       Прижавшись к мешкам с песком, сгорбившись так, будто его плечи пытались стать меньше, спрятаться, слиться с землёй, с грязью, с укрытием, которое не могло защитить по-настоящему, но было единственным, что отделяло его от неминуемой смерти.       Он дышал часто, прерывисто, его губы шевелились, будто он что-то бормотал себе под нос — молитву или проклятие, он сам не знал. В руках он сжимал винтовку — так крепко, что костяшки пальцев побелели, что мышцы на запястьях натянулись, как канаты, что его ладони вспотели, несмотря на пронизывающий холод.       Но он не отпускал оружие.       Он целился.       И впервые за всю войну, Томас не прятался.       Он был здесь. Он прикрывал Гаррета и Максвелла.       Томас писал о них. Они были главными героями его книги, а теперь он должен был спасти их. Ценой своей жизни.       Громкий удар — Томас почувствовал, как пуля просвистела мимо, всего в нескольких сантиметрах от его головы. Он вжался в мешки с песком, но не отпустил винтовку.       Щёлкнул затвор.       Он снова вскинул оружие.       Снова прицелился.       Снова нажал на спуск.       Азирафель видел, как его пальцы дрожат, как дыхание ускользает между приоткрытых губ, как его плечи вздрагивают каждый раз, когда раздаётся выстрел, но он остаётся на месте.       Азирафель почти не осознавал, что его дыхание сбилось, что его сердце колотится так сильно, что кажется, будто оно вырвется из груди. Он всматривался в этого мальчишку, который ещё вчера читал стихи, который ещё вчера не мог поднять оружие, который всегда прятался, когда начинался бой.       — Мы идём к ним. Гаррету надо вынести его, а мы дадим им шанс.       Голос Джея прозвучал низко, твёрдо. Без тени сомнений. Без тени страха.       Азирафель едва успел осознать слова Джея, как тот уже сорвался с места, пригнувшись, двигаясь короткими перебежками, плавно, ловко, с абсолютной уверенностью в каждом движении. Он почти сливался с хаосом вокруг, растворялся в рваных вспышках света от выстрелов, в тени разрушенных стен, в грохоте взрывов, что сотрясали землю, выворачивая её изнутри. Азирафель стиснул зубы, заставляя себя следовать за ним, заставляя ноги двигаться, несмотря на страх, что липкой змеёй обвил его горло, не давая дышать.       Воздух был тяжёлым, густым, пропитанным дымом и гарью, пыль забивалась в рот, оседала на губах, на языке, делая вкус этого момента горьким, нестерпимым. Грохот разрывал уши, каждый выстрел отзывался в груди, отдавался в рёбрах, делал дыхание коротким, судорожным. Азирафель пригнулся ниже, крепче сжав винтовку, чётко осознавая: если он сейчас замедлится, если дрогнет, если остановится хоть на мгновение — пуля найдёт его первой.       Они бежали зигзагами, используя каждое укрытие, каждую выбоину, каждую груду камней, за которые можно было спрятаться. Взрыв рванул где-то слева, ослепив на секунду, откинув в сторону нескольких солдат. Один из них заорал, его крик разорвал войну на мгновение, но тут же был поглощён свистом пуль и гулом далёкой артиллерии. Азирафель увидел, как его тело корчится в грязи, его руки судорожно хватаются за что-то, что уже не имеет значения, и он хочет помочь, хочет подойти, хочет сделать хоть что-то — но Джей грубо дёргает его за рукав, заставляя идти дальше.       — Поздно! — рявкает он, не оборачиваясь, голос его срывается на глухое рычание, в котором нет ни капли сострадания, только бешеный инстинкт выживания.       Азирафель чувствует, как внутри него что-то ломается, но он подчиняется.       Идёт дальше.       Бежит.       Томас всё ещё стреляет.       Он стреляет в полусознании, механически, его движения резкие, лихорадочные, дыхание сбивается, губы пересохли, но он продолжает. Он всё ещё жив. Всё ещё сражается. Всё ещё держит их историю в руках, не давая ей закончиться здесь, среди этой грязи, среди этой смерти.       Они почти добрались.       Джей первым нырнул в укрытие — обломки стены, кое-как скреплённые мешками с песком, испещрённые осколками, заляпанные грязью и кровью. Он резко присел, перевёл дыхание, стиснул винтовку, а затем выглянул из-за укрытия, выискивая цель. Азирафель влетел следом, тяжело рухнув на колени, сердце молотило в груди, дыхание сбивалось, он с трудом удерживал ружьё в дрожащих руках.       Азирафель пригнулся, прижавшись спиной к мешкам с песком. Джей выстрелил. Раз, второй, третий. Отдача дёргала его плечо, но он не моргал, не дрожал, его движения были быстрыми, точными, он стрелял в сторону вражеских солдат, которые всё ещё пытались окружить Гаррета и Максвелла.       Азирафель попытался сфокусироваться, вжался в камень, огляделся.       Они были так близко.       Гаррет всё ещё держал Максвелла, сжимал его крепко, так крепко, что костяшки пальцев побелели. Его лицо было жёстким, но глаза… глаза выдавали страх. Отчаяние. В них горело беззвучное, безумное: «Он не должен умереть. Я не отдам его.»       Томас стоял рядом, прижавшись к мешкам, судорожно передёргивая затвор винтовки. Его руки тряслись, он дышал прерывисто, но он держался. Он стрелял.       В него тоже стреляли.       Азирафель видел, как земля взлетала рядом с Томасом, как куски грязи и камня били ему в лицо, как его шинель была порвана в нескольких местах, но он не останавливался.       Джей выругался, передёрнул затвор, снова выглянул из-за укрытия, выстрелил.       — Мы должны двигаться! — рявкнул он, отступая назад, снова прижимаясь спиной к камню. Его дыхание было тяжёлым, в голосе звучал металл, напряжение. Он повернулся к Азирафелю, лицо его было хмурым, взгляд острым. — Гаррет не сможет его дотащить один! Я прикрою вместе с Томасом. Ты хватай Максвелла.       Азирафель вскинул голову, сердце гулко стучало.       — Что? — он сглотнул, не сразу осознав смысл.       Джей посмотрел прямо ему в глаза.       — Ты слышал меня, — его голос был низким, напряжённым. — Они не смогут выбраться сами. Гаррет выдохнется. Если Максвелл ослабнет ещё сильнее, он его не дотащит.       Джей сорвался первым.       Он рванул с места, не думая, не оглядываясь, двигался низко, плавно, как хищник, уверенно, быстро, бесшумно. Его фигура растворялась в хаосе боя, мелькала в тени разбитых стен, в резких вспышках выстрелов, среди рваного дыма, пропитанного запахом горящей плоти. Он двигался так, будто смерть не могла его коснуться.       Азирафель сорвался следом.       Он чувствовал, как воздух вокруг вибрирует от пуль, как земля под ногами дрожит от взрывов, как каждый его шаг отдаётся в теле, будто время замедлилось. Он слышал только грохот войны, только крики раненых, только бешеный стук собственного сердца.       Они бежали.       Впереди Гаррет, всё ещё удерживающий Максвелла, Томас, всё ещё стреляющий, а вокруг — тьма, смерть, хаос.       Они были близко.       Азирафель прыгнул через разбитую балку, но в следующий миг его сапог зацепился за выступающий кусок камня, тело потеряло равновесие, мир накренился, он полетел вперёд, грудью вдавливаясь в холодную, промёрзшую землю.       Он упал прямо под перекрёстным огнём.       — Азирафель! — рявкнул Джей, резко останавливаясь, оборачиваясь, его глаза расширились, лицо исказилось от паники.       Азирафель замер, дышал тяжело, грудь бешено вздымалась, холод впивался в ладони, сердце рванулось вверх, сжимаясь в страхе, в предчувствии чего-то неотвратимого.       Перед его глазами мелькнул силуэт, что-то тяжёлое рухнуло рядом, что-то холодное, что-то металлическое заслонило его от огня.       Джей.       Он вернулся к нему, опускаясь на колени, прикрывая его телом, в руках он держал какой-то кусок ржавого железа — обломок металлической конструкции, может, часть забора, может, обломок боевой машины. Он держал его перед собой, закрывая Азирафеля, пули с глухим лязгом вонзались в металл, срывая искры, срезая ржавчину.       Парень стиснул зубы, сжав кулаки, заставляя себя собраться, заставляя ноги подняться, пусть они и были ватными, пусть всё тело протестовало, он не мог позволить себе остаться здесь.       И вдруг.       Томас снова передёрнул затвор, снова прицелился, но его руки тряслись слишком сильно, слишком отчаянно, слишком по-человечески. Он видел движение впереди, слишком быстрое, чтобы успеть среагировать, но он всё равно попытался. Палец лёг на спусковой крючок. Глубокий вдох. Плотнее к прикладу. Выстрел.       Но выстрелил не он.       Ещё до того, как его пуля сорвалась с места, что-то горячее, свистящее, неотвратимое прошло сквозь воздух.       Голова Томаса дёрнулась назад.       Пуля прошла ему прямо в лоб.       Она вошла аккуратно, почти незаметно — крошечное, идеально ровное отверстие над переносицей.       Сзади череп разлетелся, словно расколотый орех, клочья волос, кожи, костей — всё, что несколько секунд назад составляло его разум, его мысли, его страхи, его истории, — брызнуло в стороны. Его тело замерло на мгновение, словно даже сама смерть позволила ему осознать это.       А потом он начал падать.       Азирафель видел, как его глаза начали стекленеть, как пальцы разжались, винтовка соскользнула, ударилась о землю с глухим металлическим звоном, словно это не оружие, а просто кусок бесполезного металла.       Ветер слабо трепал его волосы, вымазанную в крови шинель. Его рот приоткрылся, словно он хотел сказать последнее слово, написать последнюю фразу, закончить свою историю.       Но воздух покинул его лёгкие прежде, чем звук сорвался с губ.       Азирафель почувствовал, как его лёгкие словно сжались, не давая вдохнуть, воздух застрял внутри, став твёрдым, словно кусок раскалённого металла, опалившего его изнутри. Он не мог пошевелиться, его пальцы всё ещё судорожно стискивали ружьё, но оно теперь казалось бесполезным куском железа, мёртвым грузом, который тянул его вниз, как будто связывал с этой землёй, с этим грязным месивом, на которое рухнул Томас. Его тело лежало слишком неподвижно, слишком неправильно, оно больше не было частью этого мира, больше не принадлежало этой войне, больше не дышало, не существовало — и это было самым страшным. Азирафель видел, как густая кровь пропитывала землю под ним, смешивалась с грязью, исчезала, словно и её можно было стереть, как небрежную помарку на бумаге.       Если бы он не упал.       Если бы он был быстрее.       Если бы он сразу побежал.       Если бы он сделал хотя бы что-то, кроме того, что сделал.       Сейчас бы Томас был рядом с ними. Сейчас бы Томас всё ещё держал винтовку, всё ещё прикрывал их, всё ещё вычерчивал бы своим неровным почерком судьбы людей, которые ещё дышали, ещё могли выжить. Он бы выжил.       Но его не было.       Не было, потому что Азирафель замешкался.       Потому что он оказался слабее, чем должен был.       Потому что он подвёл.       Чёрт возьми, он подвёл.       Его глаза были открыты, но они уже ничего не видели, они смотрели сквозь ночь, сквозь дым, сквозь рваное небо, в которое уходил его последний выдох.       Если бы Он был здесь, если бы Он был по-настоящему, Томас не умер бы так — глупо, быстро, без смысла, без последнего слова, без завершённой истории. Он не заслуживал этого. Он был тем, кто держал свет внутри себя даже в этом аду, кто верил, что слова могут изменить реальность, кто писал, чтобы сделать бессмысленное осмысленным. Разве это была Его воля? Разве это был Его замысел? Разве это не Он дал Томасу дар видеть красоту даже среди грязи и крови, писать о тех, кого никто больше не запомнит, чтобы они жили хотя бы в словах, чтобы хоть что-то от них осталось, даже если их самих уже не будет?       Но теперь и его самого не было.       И его книга осталась недописанной.       Азирафель почувствовал, как его руки дрожат, как его грудь сотрясает короткий, болезненный вдох, который не может стать криком, как внутри что-то разламывается, тяжело, медленно, как будто невидимый гвоздь вонзается в сердце, загоняя в него этот момент, делая его вечным.       — Вставай. — Джей схватил его за плечи, встряхнул, грубо, резко, его пальцы впились в ткань шинели, вжимаясь в тело, словно пытались вытащить его оттуда, из той тьмы, в которую он начал проваливаться. — Азирафель! Не сейчас!       Но что, если Томас погиб именно из-за него?       Джей тоже знал.       Он тоже видел.       Он тоже понимал.       Но он двигался.       И Азирафель должен был.       Должен.       «— Нет, Джей, — ответил он, его голос был мягким, но твёрдым, как сталь. — Ты говоришь о справедливости, но это не она. Это месть.       — Месть? — переспросил он, его голос был полон глухого возмущения. — Ты думаешь, это месть? Это не месть, Азирафель. Это… расплата.»       Азирафель почувствовал это внутри.       Что-то тяжёлое, что-то тёмное, что-то, что раньше было ему чуждо, но сейчас стало единственным, что оставалось после Томаса, после его разбросанных страниц, после его затухающего взгляда, после крови, которая впиталась в землю, которая исчезла, словно её никогда не было.       Это не была справедливость.       Это не было искупление.       Это была расплата.       Его тело двигалось само. Его пальцы сжались крепче, его ноги наконец-то подчинились ему, он сорвался с места, бежал, вырываясь из плена собственного страха, собственной слабости.       Рядом с ним — Джей.       Они были двумя тенями, двумя силуэтами в этом пылающем хаосе. Они двигались синхронно, почти неосознанно — как единый механизм.       Они не смотрели друг на друга.       Им не нужно было.       Всё, что им было нужно — добраться до Гаррета и Максвелла.       Когда они добрались, Джей рухнул рядом с Гарретом, его колени врезались в землю, в промёрзшую грязь, пропитанную кровью и порохом, но он даже не почувствовал этого. Его пальцы тут же потянулись к Максвеллу, срывая перевязь, сдавливая рану, но под его ладонями кожа была горячей, липкой, и чем сильнее он давил, тем больше крови хлестало наружу, тем отчаяннее становилось дыхание Максвелла. Тот застонал, едва слышно, его губы дрогнули, он пытался что-то сказать, но язык не слушался, слова застревали в горле, и только его пустые, потускневшие глаза искали что-то, кого-то.       Гаррет был живой раной. Его лицо было смертельно бледным, дыхание тяжёлым, прерывистым, и всё же он не ослаблял хватки, не позволял себе отпустить Максвелла даже на мгновение. Его губы пересохли, на них запеклась кровь, но это не его кровь.       Это была кровь человека, которого он держал, которого он не мог спасти, которого война вырывала у него прямо сейчас, вырывала медленно, мучительно, безжалостно.       Азирафель ничего не сказал. Он не посмотрел ни на Максвелла, ни на Гаррета, ни на кровь, что стекала по пальцам Джея, каплями падая в землю, исчезая, становясь ничем. Он просто развернулся, и впервые твёрдо поднял винтовку.       Джей заметил это сразу — как поменялось его лицо, как в нём исчезло что-то мягкое, что-то живое, что-то, что раньше делало его другим. Азирафель не дрожал, его пальцы больше не цеплялись за ружьё, словно за что-то чуждое, он держал его крепко, уверенно, по-другому, так, как будто это было продолжением его тела. Он не сгорбился, не прижался к земле, не прятался за мешками, а наоборот, вышел наполовину из укрытия, позволяя пулям свистеть рядом, но больше не вздрагивал от этого звука.       Он целился.       Метко.       Бесстрашно.       Холодно.       «— Ну ты точно никого не убьёшь, — заметил Гаррет, ухмыляясь. — Ты же, Азирафель, стреляешь только в воздух.       — Может, он охотится на птиц-диверсантов, откуда вам знать его стратегические планы? — вставил Джей, вызывая новый всплеск смеха.»       Глухой звук. Отдача, резкий рывок в плечо. И безошибочное попадание. Пуля нашла цель, и Азирафель даже не моргнул. Тень на том берегу окопов дёрнулась, рухнула, и всё, что было в этом человеке — жизнь, страх, боль — исчезло в один момент. Азирафель видел, как тело содрогается в последний раз, как дыхание обрывается, как глаза больше ничего не видят.       Азирафель продолжал стрелять.       Джей смотрел на него, на его застывшее лицо, на твёрдо сжатые пальцы, на ледяное спокойствие, с которым тот смотрел на убитого. Ни страха. Ни сожаления. Ни тени сомнений в глазах.       Он видел его таким раньше.       Азирафель сидел на Харрисе, весь в крови, сжимая в руке острый осколок, и в его глазах горело то же самое. Тогда Джей подумал, что это был момент отчаяния, что в тот миг Азирафель просто потерял контроль, что его подтолкнула боль, но сейчас…       Сейчас он понимал.       Это не было случайностью. Это не было просто срывом.       Азирафель не убивал в агонии.       Он убивал осознанно.       Когда он отдавался этому чувству, он позволял ему захлестнуть себя с головой, позволял мести двигать своим телом, превращая его в орудие, в инструмент, в машину, которая не дрогнет, не отступит, не замешкается.       Он знал, что месть делает человека сильнее. Он знал, как она разъедает изнутри, превращая боль в топливо, в огонь, в силу, которой невозможно сопротивляться. Но сейчас он видел, как она растекалась по Азирафелю, впивалась в его кости, становилась его сутью, вытесняя всё остальное.       Этот человек не был Божьим замыслом.       Джей видел его. Видел то, кем он был на самом деле.       Он был создан для возмездия демонов.       Для смерти живых.       Джей понял, что Азирафель был адским существом больше, чем сам мог когда-либо осознать.       Вдруг он ощутил страх за Азирафеля.       Он видел его сейчас, по-настоящему видел, и внутри всё похолодело. Это был не тот человек, что молился в ночи, не тот, кто вздрагивал от выстрелов, кто спорил о смысле жизни, кто пытался найти свет даже там, где его давно не было. Перед ним стоял тот, кого в его мире никогда не должно было существовать. Созданный не Богом, не небесами, не святыми замыслами.       Азирафель стрелял с той лёгкостью, с той безупречной точностью, что не оставляла сомнений — это был не просто гнев, не просто отчаяние. Это была его природа.       Но самое страшное было в том, что Джей знал — Азирафель не хотел этого. Он не выбирал это. Он не мечтал стать таким. Всё, что он хотел, — верить, что Бог есть, что добро может существовать даже среди крови, что можно выжить и остаться собой.       Азирафель ненавидел это.       Он ненавидел себя за это.       — Азирафель! — голос Джея был резким, громким, словно удар хлыста, словно пуля, что должна была вырвать его из этого состояния. — Прекрати! Чёрт возьми, остановись!       — Уноси Максвелла и забери Томаса! — В этом голосе не было ни колебаний, ни сомнений, ни привычной мягкости.       Это не было просьбой. Это не было мольбой. Это было приказом.       Часть Джея взбунтовалась против этого, против того, как Азирафель теперь говорил с ним, как смотрел на него.       Гаррет сжимал Максвелла так, будто мог удержать его здесь, в этом мире, своим одним лишь прикосновением, своей силой, своей отчаянной, безумной, невыносимой любовью. Его пальцы дрожали, его губы были пересохшими, его лицо смертельно бледным, но в глазах больше не было жизни — только пустота, только пелена слёз, которые он не мог сдерживать.       — Максвелл… — прошептал он, так тихо, что Джей едва разобрал этот звук сквозь свист пуль и грохот войны.       Джей повернулся к нему.       Гаррет дрожал. Его губы чуть дрогнули, потом сжались в тонкую линию, побелели от напряжения. Он закрыл глаза на секунду, медленно вдохнул и выдохнул, но его дыхание сбивалось, было рваным, ломким, словно его лёгкие просто отказывались принимать воздух.       Его пальцы крепче сжали Максвелла.       Глаза красные, полные воды, но слёзы так и не скатились по его щекам. Они просто застыли там, замёрзли вместе с ним, стали частью этой разрушающей пустоты, которая теперь жила в нём.       — Он больше не дышит, — голос его был тихий, обречённый, будто эти слова были последними, что он когда-либо скажет. — Он… он не дышит.       Джей застыл.       Он видел это раньше.       Видел, как люди ломались.       Видел, как они теряли тех, ради кого жили.       Но никогда… никогда он не видел такого взгляда.       Гаррет снова посмотрел на Максвелла, его рука скользнула по его лицу, нежно, осторожно, так, будто тот всё ещё мог чувствовать, так, будто он мог разбудить его этим прикосновением. Его губы дрогнули.       — Я… я… — он судорожно втянул воздух, но не смог договорить.       Он сжал Максвелла в последний раз.       А потом резко потянулся к оружию.       Джей среагировал быстрее, чем успел подумать.       Он резко схватил Гаррета за руку, вцепился в его запястье, толкнул его назад, но Гаррет был силён. Он цеплялся за винтовку так, будто только это и имело смысл.       — Отпусти, — прошептал он. — Джей, отпусти.       — Гаррет, хватит, мать твою! Остановись!       Джей вцепился сильнее, пытаясь вырвать оружие, но Гаррет был одержим. Джей видел, как тот больше не чувствует боли, не чувствует страха, не чувствует ничего, кроме пустоты.       Но он не остановился.       Гаррет вздохнул, тяжело, прерывисто, его губы задрожали.       — Это я привёл его сюда, Джей, — его голос был таким тихим, таким сломленным, что у Джея что-то сжалось внутри. — Это я… это я…       Джей чувствовал, как Гаррет начинает побеждать. Как его руки ослабевают. Как оружие остаётся в его пальцах. Джей вцепился в него обеими руками, но Гаррет внезапно дёрнулся, толкнул его плечом, вывел из равновесия, и Джей, чертовски к своему ужасу, на мгновение потерял хватку.       Этого было достаточно.       Гаррет резко вырвался, его движения были быстрыми, как у загнанного зверя, его пальцы уже знали, что делать, его тело уже знало этот путь. Он поднял оружие, нацелил его на себя, на свою челюсть, на свой рот, зажал его так крепко, будто боялся, что передумает.       Джей бросился к нему.       — Гаррет! — рявкнул он, дёргаясь вперёд, хватая его за плечо.       Но Гаррет уже нажал на курок.       Громкий хлопок.       Короткий. Резкий. Без жалости.       Кровь взметнулась фонтаном.       Голова Гаррета дёрнулась назад, его тело выгнулось в судорожном спазме, пальцы разжались, винтовка с глухим стуком упала на землю.       Он упал.       Прямо рядом с Максвеллом.       Это случилось так быстро. Так легко.       Как будто он не впервые представлял это. Как будто за эти несколько секунд он прокручивал этот момент в голове тысячу раз, прицеливался снова и снова, загонял себя в безысходность, проигрывал эту сцену до тех пор, пока она не стала единственным выходом.       И Джей вдруг понял, что он больше не злился на него.       Потому что Гаррет был мёртв задолго до этого момента.       Азирафель почувствовал, как земля под его ногами содрогнулась не от взрыва, не от ударов снарядов, а от чего-то другого. От чего-то, что было страшнее войны.       Он обернулся.       Азирафель не сразу понял, что смотрит на три мёртвых тела. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, чтобы позволить глазам увидеть то, что разум отказывался принять.       Всё, что он чувствовал до этого — ярость, решимость, месть — испарилось в один миг, оставив только пустоту. Только боль.       Затем его грудь сжалась.       И он закричал.       Рыдание вырвалось из него, разорвав тишину, сотрясая его изнутри. Его тело содрогалось, руки задрожали, он сжал голову, словно пытаясь заткнуть этот крик, но не смог. Он кричал, потому что больше не мог сдерживать это, потому что внутри него что-то оборвалось, сломалось, рассыпалось в прах. Он рухнул на колени, схватившись за грудь, за горло, за лицо, прижимая ладонь ко рту, но его крик всё равно раздирал воздух.       Слёзы потекли по его щекам, горячие, обжигающие, непрерывные, как дождь, которого он не мог остановить. Он задыхался в этом крике, глотая воздух, но ничего не помогало. Вся его сущность сжималась в этой боли, в этой потере, в этом осознании.       Он вдруг понял.       Бог предал их.       Не просто отвернулся.       Не просто молчал.       Он бросил их здесь, в этом кошмаре, оставил их сгнивать, разлагаться среди грязи и смерти.       Джей обнял Азирафеля. Крепко. До боли. Его пальцы вцепились в спину, словно могли удержать его, не дать ему упасть, не дать ему развалиться на части. Он чувствовал, как плечи Азирафеля содрогались в его руках, чувствовал, как его рыдания сотрясали всё тело, чувствовал, как он пытался вдохнуть, но каждый вдох превращался в новый спазм боли.       Так что он просто держал его. Прижимал ближе, прижимал так, словно мог защитить его от этой боли, от этого ужаса, от этой войны.       И тогда он увидел.       За его спиной.       Маленький, тёмный силуэт, что скользнул по земле, словно тень, словно проклятие.       Граната.       Он понял это за мгновение до того, как прозвучал взрыв.       Джей рванулся назад, схватил Азирафеля за ворот шинели, и в следующий миг всё взорвалось.       Воздух разорвался. Мир вспыхнул ослепительным светом. Грохот ударил в уши, оглушая, дробя реальность на части. Взрывная волна ударила в них с силой, не оставляющей шансов устоять. Всё в одно мгновение исчезло — звук, боль, даже страх. Был только чистый, всепоглощающий удар, который разорвал их на секунду во времени.       Их подбросило.       Они взлетели в воздух, как тряпичные куклы, как листки бумаги, подхваченные ураганом, не имея контроля, не имея опоры. Азирафель почувствовал, как его тело резко метнулось назад, как у него выбило воздух из лёгких, как его руки судорожно попытались за что-то ухватиться — за Джея, за реальность, за что угодно, но ничего не было.       Падение.       Жёсткое, болезненное, тело врезалось в землю, в холод, в грязь. Он закашлялся, его лёгкие горели, мир вокруг качался, мутнел, кружился, как будто его тело больше не принадлежало ему.       Джей рухнул рядом.       — Вставай! — Голос. Кто-то схватил его за плечо, дёрнул вверх.       Джаред.       Вокруг них были другие солдаты.       Выжившие.       Джей моргнул, всё ещё не понимая, что происходит, но его тело уже двигалось. Азирафель чувствовал, как тело будто разорвано на части, но это была не боль, а онемение, пустота, глухая тяжесть, которая заполняла каждую клетку. Где-то над ним звучали голоса, резкие, сбивчивые, но смысл их ускользал, как вода сквозь пальцы.       — Азирафель! — Джей схватил его, помогая подняться.       Солдаты бросали гранаты через баррикады, их руки двигались быстро, почти рефлекторно, не глядя, без колебаний. Враги приближались. Шаг за шагом.       — Мы проиграли. — Его голос был глухим, холодным, пропитанным усталостью, но в нём ещё звучал приказ. — Слишком много наших полегло. Они продвигаются. Нам нужно уходить.       Азирафель снова закашлялся, не сразу смог вдохнуть, в груди всё ещё жгло после взрыва. Джей смотрел перед собой, но не видел. Его взгляд был пустым, застывшим, как у человека, который только что потерял слишком многое, чтобы ещё надеяться.       Джаред обернулся, вытирая грязное лицо рукавом, огляделся по сторонам, будто что-то искал, а затем его глаза остановились на Азирафеле.       — Где Максвелл? Гаррет? Томас? — Он говорил быстро, требовательно, почти требовал ответа, его взгляд метался между ними.       Азирафель не смог сдержать сжатого, рваного вдоха, его пальцы судорожно сжались в кулаки. Он смотрел на Джареда, а затем его взгляд упал на Джея.       Джаред смотрел то на одного, то на другого.       — Где они?! — он повторил громче, почти выкрикнул.       Джей сжал зубы, его плечи напряглись, руки чуть дрогнули.       И он опустил голову.       Не сказал ни слова.       Просто покачал ею.       Медленно.       Тяжело.       Джаред перестал дышать. Его глаза расширились, губы приоткрылись, но слова застряли где-то в горле.       Азирафель видел, как пальцы Джареда сжались в кулаки, как его тело напряглось, как его грудь резко вздрогнула, но он не произнёс ни звука.       Он просто закрыл глаза.       На секунду.       А затем снова открыл.       И Джей увидел, как его лицо стало другим.       Будто что-то в нём умерло.       Гул приближающихся врагов уже не был отдалённым эхом — он становился реальностью, неизбежностью. Солдаты продвигались вперёд, методично, шаг за шагом, перекрывая линии отступления, заполняя собой пространство, заполняя собой воздух. Они больше не просто стреляли наугад — теперь они видели цель.       — Уходим! — рявкнул Джаред, его голос прорезал звуки битвы, заставил оставшихся подняться, заставил двигаться.       Джей перехватил Азирафеля за руку, потащил за собой. Азирафель чувствовал, как его ноги подгибаются, как внутри всё ещё стучит гулкая, звенящая пустота, но он двигался. Они все двигались, прорезая остатки окопов, пробираясь через грязь, через мёртвые тела, через сожжённую землю. Они двигались быстро, они бежали.       Крики. Свист пуль. Взрывы. Сапоги месили землю, кто-то падал, кто-то поднимался, кто-то больше не двигался.       Джаред, чертыхаясь, рванулся вперёд, его движения были резкими, он выбрал направление, выбирал путь, но этого пути уже почти не осталось.       Враг был слишком близко.       А потом что-то мелькнуло.       Джаред понял раньше, чем все остальные.       Граната ударилась о землю с приглушённым стуком, отскочила, закрутилась, завязнув в грязи прямо у их ног, словно делая выбор. Она лежала там, крошечный кусок металла, начинённый смертью, его корпус был заляпан землёй, но уже отсчитывал последние секунды.       И он знал.       Знал, что если сейчас не сделает этот шаг, их не останется. Никого. Он знал, что выбора нет. Что именно здесь, именно в этот момент, его жизнь закончится, потому что иначе они не выживут.       Но он не остановился.       Не дрогнул.       Не замешкался.       — Бегите! — голос сорвался на рычание, но в нём не было ни страха, ни боли — только приказ, который нельзя было ослушаться.       Азирафель увидел, как его тело рухнуло вниз, как его пальцы в последний момент вжались в землю, как его дыхание сорвалось, но не в молитве, не в страхе, не в панике.       В принятии.       Грудь Джареда ударилась о гранату, руки вжались в грязь, глаза закрылись, но его лицо оставалось твёрдым, спокойным, осознанным. Он знал, что делает. Он знал, что умрёт. Он знал, что уже никогда не увидит свою жену. Никогда не увидит ребёнка, которого ещё даже не держал на руках. Никогда не вернётся домой.       Мгновение, растянувшееся в бесконечность.       А затем — огонь.       Взрыв разорвал пространство, сотряс воздух, расколол реальность на мгновения, оставляя после себя только хаос и смерть. Грохот ударил по ушам, заставляя мозг погрузиться в вязкую, невыносимую тишину, вибрация ударила в грудь, оседая в рёбрах, в костях, во всём, что ещё могло чувствовать.       И кровь.       Части тела разлетелись, превратились в туман, в красную пыль, осели на земле, на лицах, на шинелях тех, кого он спас. Джей почувствовал, как что-то горячее ударилось ему в щёку, как липкая, ещё живая в своей теплоте кровь стекла вниз, оставляя тёмный след.       Азирафель не мог дышать.       Перед ним не было Джареда.       Было что-то, что ещё секунду назад было человеком. Кровь. Осколки костей. Клочья ткани, что когда-то были его формой, куски тела, что когда-то принадлежали мужу, отцу, другу.       А теперь ничего.       Ничего.       — Джаред… — дыхание Джея сорвалось, грудь сотряслась, он уставился туда, где ещё мгновение назад был его товарищ, но ничего не было. Только яма в земле. Только грязь, смешанная с плотью.       Азирафель вдруг понял, что у него дрожат руки. Что его дыхание срывается. Что его глаза не могут оторваться от того, что теперь осталось на этом месте. Он почувствовал, как ноги ослабли, как тело стало невесомым, как в груди вдруг разверзлась такая пустота, что в неё можно было провалиться.       Всё было, как в тумане. Как в кошмаре, где нет пробуждения. Они бежали, увязая в грязи, пыль забивалась в горло, лёгкие сжимались от холода и дыма. В глазах всё ещё стояла вспышка взрыва и слёзы, а в ушах — оглушающий звон, но они двигались, не оглядываясь, потому что позади оставалась только смерть.       — Артур! — Азирафель рванулся вперёд, схватил его за плечи. Его взгляд был замутнённым, потерянным, но в нём не было боли, не было осознания. Только желание сбежать. Только страх, замаскированный под привычное презрение.       — Где Лайонел?! — Азирафель кричал ему в лицо, дыхание срывалось, пальцы сильнее вжимались в его шинель, трясли, требовали ответа. — Где он, чёрт возьми?!       Артур, словно только сейчас осознав, что его держат, раздражённо дёрнул плечом, пытаясь вырваться, его губы скривились в том же вечном насмешливом выражении, но теперь оно выглядело скорее, как маска, чем как настоящее выражение.       — Где-то там, — он махнул рукой в сторону, в сторону, откуда всё ещё раздавались крики, выстрелы, рвались снаряды. В сторону, где уже не было шансов. В сторону, куда никто в своём уме не пошёл бы. — Я не знаю.       Азирафель увидел в его глазах правду.       Он бросил его.       Артур бросил Лайонела.       Не пытался помочь. Не пытался вытащить. Он просто ушёл, просто оставил его там, в этой бездне смерти, просто выбрал свою жизнь.       — Ты… — Азирафель не мог даже сказать это. Его руки сжались сильнее, ногти впились в плечи Артура. Он не знал, убьёт ли его сейчас, вырвет ли винтовку и ударит прикладом, но он не мог дышать от того, что только что понял.       — Если хочешь умереть вместе с ним, иди, — он хрипло выдохнул, оттолкнул Азирафеля и бросился прочь.       Но Азирафель уже не слышал.       Он обернулся в ту сторону, в ту самую, куда указал Артур, туда, где всё ещё гремела война, туда, где Лайонел, возможно, ещё дышал, где он мог быть ранен, мог быть окружён, мог звать на помощь, мог умирать в одиночестве, зная, что его бросили.       — Азирафель, нет! — Джей схватил его за руку, дёрнул назад, его хватка была железной. — Ты туда не пойдёшь!       — Джей, он там! — Азирафель вырвался, его глаза горели, его грудь тяжело вздымалась. — Он там, он ещё может быть жив! Я не оставлю его!       — Там никого нет, ты это знаешь! — Джей шагнул ближе, лицо его было мрачным, голос — жёстким.       — Я пойду с тобой или без тебя. — Его голос был резким, отчаянным. Он манипулировал. — Но я спасу хоть кого-то.       Джей сжался, скривился, его лицо исказилось от отчаяния, от бессилия, от злости, что рвалась наружу с таким жаром, что, казалось, обожжёт изнутри.       — Ненавижу, когда ты геройствуешь, — его голос был сдавленным, резким, почти срывающимся на хриплый стон.       — Это ещё почему?       Джей поднял на него усталый взгляд.       — Потому что геройствовать потом приходится мне.       Они побежали.       Лайонел лежал, тяжело дыша, сжимая рану на животе. Тёплая, липкая кровь просачивалась сквозь пальцы, стекала вниз, пропитывала ткань шинели, растекалась по земле, становясь частью грязи, частью этой войны, частью того, чем он всегда был. Ему казалось, что если он ослабит хватку, его внутренности просто вывалятся наружу, и он почувствует, как сама жизнь ускользает из него. Но боль уже была приглушённой, далёкой, не такой резкой, как раньше.       Тела лежали вокруг, бесполезные, безымянные, никому больше не нужные. Они когда-то кричали, бежали, надеялись, проклинали, молились. Теперь их не было. Теперь они стали частью этой безразличной, холодной земли. И он скоро станет одним из них.       В детстве ему тоже было холодно.       Его пальцы дрожали тогда, когда он держал край рваного одеяла, натягивая его выше, как будто оно могло защитить его от голосов, от шагов, от глаз, что сверлили его, оценивая, приговаривая. Но холод проникал под кожу, оседал в костях, заполнял всё внутри.       «Где ты, мой ангел-хранитель? Почему ты оставил меня?»       Лайонел тогда впервые ощутил одиночество.       Настоящее, болезненное, абсолютное одиночество.       Такое, которое сжимает горло, делает дыхание тяжёлым, которое не уходит, даже если вокруг люди, даже если кто-то рядом, даже если кто-то произносит твоё имя.       И сейчас, лёжа в грязи, в собственной крови, среди чужих тел, среди холода войны, ему было страшно.       Настолько страшно, что хотелось закричать. Но даже на это не осталось сил.       Внутри него билось одно отчаянное желание. Оно пульсировало в висках, сдавливало грудь, сжималось в тугой узел, такой плотный, что он не мог вдохнуть.       Кто-нибудь, кто найдёт его в этой грязи, кто прижмёт его к себе, кто не даст исчезнуть, не даст раствориться в этой бесконечной боли. Кто-нибудь, кто сожмёт его руку и скажет, что он не один. Что его слышат. Что он всё ещё человек. Что он кому-то нужен. Хоть кому-то.       «Не оставляйте меня. Не дайте мне умереть в одиночестве. Не дайте мне уйти так, как я всегда боялся. Просто… останьтесь со мной.»       Лайонел хотел тепла. Хотел руки, что сожмёт его пальцы, что докажет — он всё ещё здесь, он всё ещё жив. Хотел почувствовать чужую ладонь на своей коже, почувствовать силу другого человека, который не даст ему раствориться в темноте.       Он хотел… чтобы его спасли.       Но…       Никто не приходил.       Лайонел моргнул, пытаясь понять, что происходит. В один миг он был один — потерянный, замёрзший, готовый раствориться в этой земле, стать частью этой войны, частью безымянной толпы мёртвых. А в следующий… он чувствовал. Чувствовал резкую, но уверенную хватку на своём теле, слышал голоса, слышал тяжёлое дыхание и… боль.       Боль вернулась. Острая, жгучая, нестерпимая.       Он застонал, когда что-то с силой сдавило его живот, заставляя его чуть ли не выгнуться от напряжения. К горлу подступила тошнота, грудь сжалась, будто в ней заклинило воздух, не давая вдохнуть.       — Держи его! — голос Джея звучал напряжённо, но чётко, как команда. — Я прикрою!       Лайонел чувствовал, как кто-то сжимает его, удерживает, что-то тугое стягивает его рану, как будто вырывая его из этого состояния полуобморока, из этой пустоты, в которую он начал погружаться. Он закрыл глаза, не сразу понимая, кто это, но потом услышал.       — Лайонел, смотри на меня! — голос был знакомый, тёплый, резкий, требовательный. — Смотри мне в глаза!       Азирафель.       Лайонел открыл глаза.       Его лицо было прямо перед ним, заляпанное грязью, кровью, потемневшее от копоти, но взгляд — яркий, живой, наполненный яростью и отчаянной решимостью.       — Ты не умрёшь здесь! — он рывком затянул последний узел на перевязке, и Лайонел зашипел, выгибаясь от боли.       Джей стоял рядом, его тело было напряжённым, винтовка в руках дымилась, он стрелял почти не глядя, двигаясь интуитивно, прикрывая их, пока Азирафель заканчивал работу.       — Всё, бежим! — рявкнул Джей, резко перегружая винтовку.       Азирафель не колебался. Он уже схватил Лайонела под одну руку, его пальцы вцепились в его одежду, и он рывком потянул его вверх.       Лайонел застонал, мир перед глазами поплыл, тело отказывалось подчиняться, ноги подгибались, но ещё одна сильная рука схватила его с другой стороны.       Джей.       Он смотрел на него с тем же выражением, что и Азирафель — с жёсткой решимостью, с той холодной, бешеной готовностью вытащить его, несмотря ни на что.       — Чёртов ублюдок, — пробормотал Джей, сжимая его крепче, упираясь плечом. — Если ты сдохнешь, я тебя воскрешу и снова убью сам.       — Замолчи… — прохрипел Лайонел, но даже это простое слово давалось ему с трудом.       — Потом разберётесь! — закричал Азирафель.       Они шагнули вперёд, двигаясь слаженно, почти рефлекторно. Они несли Лайонела, поддерживали, каждый с одной стороны, и его тело — тяжёлое, обмякшее, залитое кровью — оказалось между ними, но они не дали ему упасть.       Выстрелы свистели над головами, пули вгрызались в землю, в мешки с песком, в останки окопов, но они не думали об этом. Они шли. Они тащили его. Они пробирались вперёд, к ближайшей безопасной точке, туда, где ещё был шанс.       Лайонел пытался держаться, но сознание снова затуманивалось. Он чувствовал, как его ноги подкашиваются, но руки, что держали его, были неумолимыми. Они не позволяли ему упасть.       Пока Джей прикрывал, Азирафель опустился на колени, не думая, не соображая, не чувствуя ничего, кроме собственного бешеного сердцебиения. Он осторожно уложил Лайонела к себе на колени, его руки дрожали, когда он принялся стягивать ремень, чтобы перетянуть рану, чтобы остановить кровь, чтобы сделать хоть что-то, что могло бы удержать его здесь, в этом мире, хоть на секунду дольше.       Но Лайонел остановил его.       Его пальцы, холодные, липкие от крови, едва коснулись его руки, слабо сжав запястье. Его взгляд, мутный, потухший, но всё ещё наполненный чем-то знакомым, чем-то, что Азирафель не мог сразу назвать, встретился с его глазами.       — Может, ты постоянно появляешься в моей жизни, чтобы показать мне, какой я слабый, — Лайонел говорил тихо, с трудом, каждый вдох давался ему с боем, но его голос всё ещё звучал как у него — с той же язвительной насмешкой, с тем же странным, упрямым вызовом. — А я в твоей — чтобы напоминать тебе, какой ты сильный.       Азирафель замер, тяжело сглотнул.       — Какую же чушь ты несёшь… — его голос дрогнул.       Лайонел слабо усмехнулся, уголки его губ дёрнулись, но эта слабая, тень былой усмешки тут же превратилась в болезненный спазм. Он закашлялся, кровь проступила на губах.       — Не надо, — прохрипел он, когда Азирафель снова потянулся к его ране, снова попытался что-то сделать. — Не надо ничего делать. Ты же знаешь, да? Она уже неизбежна.       — Заткнись, — выдохнул Азирафель, его пальцы сжимались на ткани шинели Лайонела, но тот только устало усмехнулся.       — Как жаль… — его голос стал слабее, но в нём всё ещё была эта проклятая насмешка. — Я планировал кошмарить тебя ещё в пенсионате.       Азирафель закрыл глаза, из его губ вырвался короткий, сорванный смешок, полный боли. Слёзы потекли по его щекам, горячие, обжигающие, он не пытался их стереть. Он даже не заметил, что смеётся вместе с ним.       — Ты — ужасен.       — Я знаю, — выдохнул Лайонел, и его глаза чуть затуманились.       Он медленно поднял руку, его пальцы, дрожащие, ослабевшие, коснулись щеки Азирафеля, задержались там на мгновение. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но таким, от которого внутри всё перевернулось.       — Спасибо, что не оставил меня… — тихо сказал он. — После всего, что я делал тебе.       Азирафель всхлипнул, резко тряхнул головой.       — Не говори так.       Лайонел улыбнулся.       — Наверное, я должен извиниться.       Он закрыл глаза.       — Но ты не дождёшься этого.       Азирафель затаил дыхание, его губы дрогнули, грудь болезненно сжалась, но затем… что-то тёплое, что-то неуловимое скользнуло по его лицу, и в этом было не только горе. В этом было что-то другое. Что-то, от чего его плечи вдруг перестали дрожать, что-то, от чего руки больше не сжимались в кулаки, что-то, что сжало его сердце, но потом… отпустило.       Он не знал, откуда взялись эти слова.       — Я всё равно… прощаю тебя.       Его голос был дрожащим, сломленным, но в нём было что-то настоящее, что-то глубокое, что-то, что вырывалось из самого сердца. И в тот же момент из его глаз, обжигая кожу, потекли слёзы.       Будто груз, который он нес с детства, тот, что жил глубоко внутри, наконец начал рассыпаться, растворяться, таять под тяжестью этой простоты.       Прощение.       Лайонел глубоко вдохнул, но воздух уже с трудом наполнял его лёгкие. Его губы дрогнули, он чуть приоткрыл рот, словно собираясь сказать что-то важное, но потом только слабо усмехнулся, не открывая глаз. Его голос был тихим, едва различимым среди гула далёких выстрелов, но каждое слово врезалось в грудь Азирафеля, словно пуля.       — Как же я ненавидел тебя, — прошептал Лайонел, и его губы дрогнули в тени улыбки, но в голосе не было ни яда, ни злобы, только усталость. — Всю жизнь.       Он глубоко вздохнул, но этот вдох дался ему тяжело, слишком тяжело.       — И знаешь, что самое паршивое? Мне чертовски жаль.       Азирафель сжал губы, в груди всё горело, слёзы текли по щекам, но он не мог их вытереть, не мог пошевелиться, не мог дышать, пока Лайонел говорил.       — Потому что, наверное, будь всё иначе, будь этот мир хоть немного добрее, будь я хоть немного лучше… — Он чуть нахмурился, но глаз так и не открыл. — Мы могли бы стать друзьями.       Азирафель прикусил губу, не в силах больше сдерживать рыдания.       Лайонел слабо усмехнулся.       — Только подумай, как сильно я испортил бы тебе жизнь.       Азирафель чуть покачал головой, слёзы капали на его ладони, на шинель Лайонела.       — Ты уже это сделал, — выдохнул он.       Лайонел усмехнулся чуть сильнее, но его пальцы, всё ещё дрожащие, ослабли.       — И всё же… ты не оставил меня, Фелл.       Его грудь чуть дрогнула в последнем слабом вдохе.       — Должно быть, ты действительно дурак…       И он замолчал.       Азирафель не сразу понял, что тишина стала окончательной.       Лайонел больше не дышал.       Джей обернулся, готовый прикрыть их, готовый снова встать между жизнью и смертью, но вдруг всё вокруг стало слишком тихим. И тогда он увидел.       Джей сделал шаг вперёд. Ему хотелось что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Он видел мёртвых тысячи раз. Видел смерть ближе, чем любой человек должен был бы её видеть. Но сейчас он смотрел на это иначе. Он видел не просто очередное безжизненное тело.       Он видел, как Азирафель держит мёртвого Лайонела в своих руках.       И его грудь сжалась от боли, которую он не мог объяснить.       — Азирафель… — он произнёс его имя тихо, осторожно, но тот не реагировал.       Азирафель дрожал. Его пальцы теребили ворот шинели Лайонела, он уткнулся лбом в его плечо, и его дыхание было рваным, разбитым, разрушенным.       — Я… — голос Азирафеля стал едва слышным, слабым, наполненным сломанным сожалением. — Я ведь пытался…       Его плечи вздрогнули.       — Я пытался его спасти…       Джей стиснул зубы. В этом голосе была вся боль, вся ненависть к себе, весь этот груз, который Азирафель теперь нёс в своём сердце. Он хотел сказать ему, что это не его вина, что это не его ошибка, но не мог.       Не мог, потому что знал, что для Азирафеля эти слова ничего не значили.       Для него это была вина. Для него это была ошибка.       Азирафель чуть покачался вперёд-назад, словно раскачивая тело Лайонела, как будто это могло помочь, как будто это могло вернуть его. Он сходил с ума.       Джей сделал ещё один шаг, опустился рядом, осторожно коснулся его плеча.       — Нам надо идти, — сказал он тихо.       Но Азирафель не шевелился.       — Азирафель, — Джей сжал его плечо сильнее. — Его уже нет.       — Я знаю, — прошептал тот.       Джей видел, как губы Азирафеля дрожат, как его руки сжимаются в кулаки.       — Как мне… как мне двигаться дальше, если все умирают?       Джей не знал.       Он правда не знал.       Но он знал одно — если Азирафель останется здесь, если он не встанет сейчас, он никогда не выберется.       Каждый шаг был наполнен хаосом, каждый выстрел резал воздух, оставляя в нём шрамы. Взрывы разрывали землю, отбрасывая клочья грязи и плоти в небо, смешивая их с едким дымом, который с каждым вдохом обжигал лёгкие.       Азирафель находился на другой стороне линии огня, за бетонной стеной, обломками которой они пытались прикрыться, а Джей — метрах в десяти от него, за мешками с песком. Сейчас, когда свист пуль становился гуще, когда взрывы сотрясали землю так, что казалось, будто мир раскалывается пополам, это расстояние было смертельным.       Тот стрелял. Выверено, методично, без промедления, но Джей видел, как его дыхание становилось тяжелее, как кровь заливала его пальцы, как отчаяние пробиралось в его движения.       Он понимал, что они на грани.       И затем всё случилось.       Пуля прошла через ногу Азирафеля. Он даже не закричал сразу — только всхлипнул, как будто воздух внезапно исчез из его лёгких. Его тело дёрнулось, мышцы рефлекторно напряглись, но удержать себя он не смог. Земля будто сама потянула его вниз, и он рухнул, ударившись коленом о камень, грязь впиталась в ткань формы, а кровь расползлась пятном по ткани.       Джей услышал его голос и инстинктивно дёрнулся вперёд, но новая очередь заставила его пригнуться. Чёрт. Они не могли терять время. Нужно было вытаскивать его.       — Азирафель! — он попытался подняться, но новая волна огня заставила его пригнуться. Враг был слишком близко.       Азирафель не отвечал.       Он сжал зубы, тяжело дыша, прижимая ладонь к простреленной ноге, его голова кружилась, мир вокруг поплыл, но он знал, что это только начало.       А потом он увидел её.       Граната.       Она отскочила от камня, к которому он прислонился, и упала рядом, всего в нескольких сантиметрах от его тела. Она лежала в грязи, металлический корпус был мокрым, забрызганным кровью и землёй. Время, словно капля, застыло в воздухе. Всё произошло слишком быстро, но Азирафель увидел это. Осознал. Почувствовал, как дыхание сбилось, как мир сузился до этого одного, крошечного объекта, который решал его судьбу.       Он успел подумать только одно: «Я не успею.»       Но Джей уже видел.       Он рванулся вперёд.       Рискнув всем, потому что выбора уже не было.       Мужчина бросился через линию огня, не думая, не считая секунды, не замечая, как мимо пролетали пули. Ему было всё равно. Только одно имело значение. Только он.       Джей не мог потерять его. Не сейчас. Не так. Не здесь, среди гнилой, пропитанной кровью земли, среди безымянных тел, чьи истории уже никто никогда не вспомнит. Он не мог позволить, чтобы Азирафель стал одним из них. Чтобы его лицо застыло в вечности среди мёртвых, чтобы его имя растворилось в грязи этой войны. Чтобы он просто исчез.       Всё внутри сжалось от ярости, от страха, от необъяснимой, первобытной боли, которую невозможно было назвать, невозможно было выразить словами. Он чувствовал, как его сердце яростно молотило в груди, кровь пульсировала в висках, адреналин кипел в венах. Он слышал, как пули свистели рядом, как снаряды разрывали воздух, но ничто не имело значения. Его тело двигалось само, ноги прорезали липкую грязь, каждый шаг был похож на прыжок в пропасть, но он продолжал бежать. К нему. К Азирафелю. К тому, кто в этот самый момент смотрел на гранату, осознавая, что через мгновение его не станет.       Глаза Азирафеля встретились с его взглядом, в них было столько боли, столько понимания, что казалось, он уже смирился. Но Джей не мог этого позволить. Он не мог отпустить его. Он был готов разорвать этот мир на части, сжечь его в огне, уничтожить всё вокруг, если только это означало, что Азирафель выживет.       Взрыв.       Азирафель не сразу понял, что произошло. Всё случилось слишком быстро, слишком резко, слишком неправдоподобно. Его сердце всё ещё бешено билось в груди, гулко отдаваясь в висках, а в лёгких жгло от пережитого страха, от ледяного воздуха, разрезаемого их стремительным подъёмом. Он всё ещё ощущал на своём теле влажную липкость крови — своей, чужой, он уже не мог сказать. Всё ещё чувствовал дрожь в ослабевших конечностях, безуспешные попытки тела удержаться в реальности, найти опору.       Но опоры больше не было.       Была только сила.       Не его.       Его.       Джея.       Азирафель взял его за шею, инстинктивно, цепляясь за чешуйчатую, чуждую кожу, холодную на ощупь, но пронизанную каким-то глубоким, внутренним теплом, исходящим от самого существа, что держало его сейчас, высоко над землёй. Он попытался дышать, но воздух оказался тяжёлым, он прорывался через его лёгкие толчками, как будто сам мир отказывался впускать его обратно. Всё его тело было напряжено, каждая мышца кричала от перегрузки, а разум не мог принять увиденное.       Его Джей.       Он больше не был человеком.       Тьма, воплотившаяся в форму, что всё ещё была похожа на человека, но человеком не являлась. Азирафель чувствовал его силу, даже не видя её — она пронизывала воздух, давила на реальность, сгущалась вокруг него густой, вязкой, почти осязаемой энергией, от которой дыхание сбивалось. Мир вокруг казался зыбким, размытым, словно не мог вместить в себя это существо, словно сам отвергал его, а оно, напротив, подчиняло мир себе, перестраивало его под свою волю.       Чёрные крылья, огромные и с перьями, с застывшей на них пылью веков, подрагивали за его спиной, чуждые, жуткие, но в то же время… прекрасные. Их поверхность переливалась тьмой, уходящими в бесконечность, как грозовые раскаты на далёком горизонте. Перья не были идеальными, как у ангелов, их рваные края напоминали об их предназначении, о падении, о битвах, что шли за пределами человеческого понимания. Когда они взмахивали, воздух становился гуще, будто сам отказывался разлетаться в стороны, застывая в напряжённом ожидании.       По его затылку, по плечам медленно двигалась чешуя, тёмная, металлически гладкая, с глубоким красноватым отблеском, как раскалённый уголь. Она ложилась узорами вдоль его ключиц, переходила на шею, тонкими линиями спускалась на руки, оставляя иллюзию того, что это была не просто кожа, а броня — живая, дышащая, меняющаяся. Она казалась не принадлежавшей этому миру, словно её выковали в самом сердце Бездны.       И когда Азирафель поднял взгляд выше, его охватил леденящий ужас.       Рога.       Они вздымались над его головой, массивные, тяжёлые, изогнутые назад, словно корона из трещиноватого камня, проросшая сквозь его череп. Это не был просто физический облик — это была сама сущность, застывшая в материальной форме, её присутствие было невыносимым.       Сзади тянулся змеиный хвост, гибкий, мощный, покрытый той же гладкой, почти бархатистой чешуёй. Он двигался медленно, плавно, но в нём было что-то зловещее, животное, грациозное и смертельное.       И его глаза.       Жёлтые.       Не просто жёлтые, а горящие в полумраке, с узкими, вертикальными зрачками, похожими на разрезы самой тьмы. Они не моргали. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Там не было жалости. Не было сомнения. В них было нечто другое — древнее, неизменное, неподвластное законам света.       Азирафель не мог отвести взгляд.       И его руки.       Они больше не были человеческими.       Тонкие, вытянутые пальцы, покрытые чешуёй, с когтями — длинными, острыми, как у животного. Они шевелились медленно, сжимающиеся, расслабляющиеся, словно привыкшие к разрушению, словно их естественное состояние — не покой, а действие.       Азирафель почувствовал его силу.       Она исходила от него, была не просто присутствием, а самой тканью этой реальности. Она давила на него, впивалась в его кости, заполняла его лёгкие, сжимала сердце. Он чувствовал, как сама земля дрожит под ним, чувствовал, как этот мир дрожит перед ним.       Он чувствовал его.       И это было невыносимо.       Страх.       Чистый. Первобытный. Всеобъемлющий. Такой страх, что разум не мог его осмыслить, не мог дать ему имя, потому что он существовал до слов, до мыслей, до всего. Это был страх, записанный в самой природе, в самой сущности всего живого.       Он не мог вынести этого.       И всё же Джей не отпускал его.       Он держал его.       Крепко.       Как будто боялся потерять.       Как будто не мог позволить этому миру забрать его.       Как будто Азирафель всё ещё был чем-то важным для него.       Как будто он был его.       Азирафель медленно опустил взгляд вниз, и мир перевернулся.       Всё, что он видел, умерло.       Тела всех солдат лежали в беспорядке, странно вывернутые, застывшие в нелепых позах. Кто-то ещё держал оружие, чьи-то пальцы всё ещё сжимали рукоятки ножей, будто в последний миг они пытались сражаться, пытались сопротивляться. Но никто не сражался.       Никто не звал на помощь.       Никто даже не понял, что умер.       Азирафель почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось, как холод прошёлся по его спине, как страх, настоящий, чистый, животный, начал медленно растекаться в его крови.       Джей медленно опустился, его крылья сложились за спиной, сдвинулись в стороны, словно завеса, отрезая их двоих от всего остального мира, закрывая их в этом мёртвом, недвижимом пространстве. Земля, которая ещё мгновение назад была полем битвы, теперь превратилась в кладбище, и в этом мёртвом воздухе не было ничего, кроме их дыхания, которое не могло заполнить пустоту.       Чёрные, массивные когтистые руки с лёгкостью держали Азирафеля, но он не ощущал боли, только силу, что пронизывала каждую клетку его тела, словно тысячи невидимых игл, впивающихся в кожу, в мышцы, в кости. Эта сила была не просто грубой, не просто ужасающей — она была тотальной, необратимой, безграничной, и Азирафель чувствовал, что если Джей захочет, он сможет раздавить его, разорвать, уничтожить, но почему-то не делал этого.       Азирафель лежал под ним, его раненая нога пульсировала тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Его дыхание было неглубоким, хриплым, дрожащим, потому что он знал — здесь, в этот момент, он столкнулся с чем-то, что не подчинялось никаким законам, что не было частью человеческого, что существовало вне границ понимания.       Он видел демонов раньше, в своих снах, на изображениях, слышал их голоса, знал их жестокость, их презрение, но ни один из них не был таким. Ни один из них не обладал этим присутствием. Ни один из них не заставлял реальность склоняться, дрожать, меняться вокруг себя. Ни один из них не держал его вот так.       — Кто ты… — прошептал Азирафель, даже если он знал ответ. Давно знал.       Его голос сорвался, он не смог удержать его твёрдым, потому что внутри него не было уверенности, только страх, невыразимый, неуправляемый, но он должен был спросить, должен был произнести это, даже если ответ разрушит его.       Джей не ответил сразу. Его губы дрогнули в лёгкой усмешке, беззвучной, тяжёлой, почти ленивой, но в этой усмешке не было человеческого. Её уголки слишком острые, слишком хищные, а взгляд — слишком глубокий, бездонный и пронизывающий.       — Ты и так знаешь.       Азирафель вздрогнул, его руки непроизвольно сжались, будто он пытался найти хоть какую-то опору, хоть что-то, что могло бы удержать его в реальности. Но реальность уже сменилась. Всё изменилось.       — Энтони Джей Кроули, — продолжил он, и его голос теперь звучал иначе.       Он говорил своё имя не так, как человек. Он говорил его так, как существо, которому это имя не принадлежало, но которое владело им.       И Азирафель вдруг понял, что никогда не знал его.       Никогда не знал того, кого держал в своём сердце.       И это было страшно.       Энтони.       Это имя отзывалось в нём теплом, болью и отчаянной привязанностью, которая была старше их самой войны. Это было имя, которое значило не просто дружбу, не просто связь, а что-то большее, что-то неразрывное, что-то, что пронизывало всю его жизнь, как незримая нить. Энтони был его семьёй, его защитой, его опорой в мире, который рушился, в котором не оставалось ничего, кроме пепла. Он был тем, кто всегда шёл рядом, чья тень ложилась на его плечи, кто смеялся с ним над самыми глупыми вещами, кто спорил с ним, поддерживал, многому учил, кто отмахивался, но всегда оставался. Энтони был его лучшим другом всей жизни, чьё отсутствие сжимало его сердце в мучительной тоске.       Джей.       Джей — это было другое имя. Оно не несло в себе простого детского тепла, как «Энтони». Оно жгло. Оно звало. Оно тянуло вниз, в омут, из которого невозможно было выбраться. Джей был его товарищем, его другом, его пороком, тем, кто вторгался в его мысли тогда, когда Азирафель сам этого не желал. Он был воплощением всего запретного, всего, что нельзя было даже осознавать, но что так отчаянно хотелось впустить в себя, в кровь, в разум. В нём было всё: огонь, грубость, нежность, скрытая под слоями бесконечного вызова. Джей был тем, кого Азирафель хотел оттолкнуть, но всегда оказывался рядом. Тем, чьи губы он мог представить на своих — жёсткие, требовательные, но в тот же момент — до боли нежные. Тем, кто вызывал в нём огонь, страх и влюблённость, которая была невозможной, неправильной, мучительной. Джей был искушением, грехом, желанием, перед которым Азирафель сдавался снова и снова, в каждом взгляде, в каждом нечаянном касании.       Кроули.       Имя, от которого стыла кровь. Оно было проклятьем, предзнаменованием, ужасом. Это было то самое имя, что змеёй скользило сквозь его прошлое, то, что было связано с его матерью, с его страданиями, с его страхами. Кроули был тем, кого он призывал шесть месяцев подряд, отчаянно, безумно, желая увидеть, желая услышать, желая узнать, с чем он был связан с самого начала. И теперь это имя звучало перед ним не как шёпот на грани реальности, а как нечто живое, материальное, неоспоримое. Оно было в этих горящих змеиных глазах. В этих расколотых рогах. В этих когтистых руках, что держали его так крепко, так бережно, так, словно Азирафель был чем-то значимым в этом мрачном, испепелённом мире. Кроули вызывал в нём страх, ненависть, безраздельное, мучительное притяжение, неотвратимое, как само время. Он был тем, кто должен был его уничтожить. Тем, кто, возможно, уже сделал это.       Они все были одним.       Одним существом.       Азирафель чувствовал, как мир вокруг рушится, как реальность рассыпается в пыль, будто кто-то взял его за плечи и вытряхнул из привычного течения времени, выдернул из его понимания, лишил всех точек опоры.       Всё, во что он верил, всё, что он знал, всё, что он когда-либо чувствовал, — вдруг оказалось ложью. Разорванной, вывернутой наизнанку правдой, которой он не мог дышать. Он смотрел вверх, в эти светящиеся, изломанные, чужие глаза, в этот взгляд, что пронизывал его насквозь, выдирая из него остатки разума, словно клочья старой бумаги, и понимал, что с этим нельзя бороться, нельзя спорить, нельзя отвернуться. Можно только принять. Или сгореть в этом осознании.       Азирафель разомкнул губы, собираясь заговорить, но в следующий миг Кроули резко склонился ближе, рукой заставил того замолчать. Его пальцы были прохладными, шершавыми из-за чешуи, но при этом живыми, тёплыми, пульсирующими силой. Он провёл большим пальцем по его щеке, оставляя лёгкий след, почти утешительный, почти заботливый, но в его глазах не было места ни утешению, ни заботе. Там было предупреждение. Там была реальность.       — Не сейчас, — голос Кроули был низким, рычащим, но в нём звучала не агрессия — только необходимость. Он смотрел на него жёстко, осознано, как будто пытался вбить каждое слово прямо в его разум, выжечь их там, чтобы Азирафель не смог забыть. — Времени мало. Потом подумаешь обо всём этом. Потом разберёшься. Потом почувствуешь, что должен. А сейчас… слушай меня.       Азирафель не мог отвести взгляда.       — Они придут за мной, — продолжил он, и в этих словах было столько непоколебимой уверенности, что Азирафель задрожал. — А потом они найдут тебя.       Его взгляд продолжал удерживать его крепче любой хватки.       — Ни в коем случае не снимай крестик, который у тебя под рубашкой.       Азирафель почувствовал, как его пальцы непроизвольно дёрнулись туда, к груди, к серебру, которое всегда висело на его шее, скрытое под тканью.       — Не знаю, будет ли от него теперь толк, но просто не снимай его. Никогда. Что бы ни случилось.       Голос Кроули был жёстким, настойчивым. Это не просьба. Это приказ.       — Никому не доверяй, — голос Кроули стал низким, тяжёлым, пропитанным усталостью. В его словах звучало не предупреждение — приговор. — Ни одной душе. Ни одному слову. Ни одному лицу, каким бы знакомым оно ни казалось. Они будут искать тебя. Они будут пытаться добраться до тебя, манипулировать, шептать, взывать, умолять, но ты не должен слушать. Они сделают всё, чтобы сломить тебя. Всё, чтобы ты отдал им себя.       — Кто? — голос Азирафеля дрожал.       Он смотрел на него, видел этого монстра, этого демона, эту силу, которая сейчас держала его, чувствовал этот страх, что сжимал его изнутри, но при этом… при этом он знал, он чувствовал, что Кроули защищал его. Сейчас. Всегда.       Кроули медленно выпрямился, его силуэт отбрасывал длинную тень. Его массивные крылья слегка дрогнули, развернулись, будто готовясь скрыть его в их бездонной тьме.       Он опустил взгляд.       Азирафель лежал перед ним, на земле, раненый, разбитый, его лицо всё ещё было перепачкано в крови и пыли, его глаза — расширены, наполнены тысячей эмоций, которые он сам, кажется, не мог понять.       — Демоны, — его голос был холодным, чётким, будто удар металла о камень.       Азирафель вздрогнул.       Кроули наблюдал за ним сверху вниз, змея, разглядывающая птицу, пойманную в когти. Он видел, как в нём сражаются чувства, как в его груди сталкиваются вопросы, страхи, воспоминания, как он хочет что-то сказать, но не может. Он понимал. Потому что знал, что сейчас происходит в голове Азирафеля.       Но времени не было.       — Они придут за мной, — повторил Кроули, его глаза вспыхнули на мгновение, зрачки сузились ещё сильнее. — Они уже ищут. А когда найдут, ты будешь следующим. Но помни, — его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого лишь весомее, пронзительнее, неоспоримее. — Ты обещал мне беречь себя.       Кроули смотрел на него ещё мгновение, его взгляд был тяжёлым, слишком многозначительным, слишком прощальным. В его глазах не было мольбы о спасении, не было страха перед тем, что ждало его там, внизу. Было только неизбежное принятие, глухая уверенность в том, что он уходит туда, откуда не возвращаются.       Азирафель хотел сказать что-то важное, что-то, что, возможно, могло бы удержать его, что-то, что могло бы изменить их судьбу, но язык не слушался, губы не двигались, грудь сжималась, не давая ни единого шанса успеть.       Он не успел.       Земля разверзлась.       Чёрные, скрученные трещины прорезали её, змеиным узором устилая почву под его ногами, и Кроули провалился вниз, в пасть бездны, в Ад, который всегда знал, что он вернётся. Он уходил туда, где его ждали, туда, откуда он столько раз сбегал, туда, откуда теперь не было выхода.       И Азирафель остался один.       Тишина.       Она обрушилась на него мгновенно, так, как не обрушивалась никогда. Она была не просто отсутствием звука. Она была безликой, ледяной, невыносимой. Она впивалась в кожу, просачивалась в кровь, заполняла его лёгкие, отравляла его разум. Её невозможно было прервать, невозможно было нарушить, потому что она была всем, что осталось.       Тишина была его новой реальностью.       Азирафель зажмурился, но это ничего не изменило. Перед его глазами всё равно вспыхивали тени, взрывы, кровь. Его грудь резко сжалась, и он схватился за раненую ногу, стиснув зубы, но боль была ничем по сравнению с тем, что разрывалось внутри. Это не было просто одиночеством — это была бездна, в которой не существовало ни спасения, ни даже надежды на него.       Он сел.       Его ладони дрожали, прилипали к земле, но он не чувствовал этого. Он ничего не чувствовал. Всё казалось неважным. Всё стало призрачным, ненастоящим. Он огляделся.       Перед ним — бесконечность мёртвых тел.       Они лежали хаотично, неестественно, тела, больше не принадлежащие этому миру. Тех, кого он знал. Тех, кого он не знал. Тех, кто когда-то кричал, бежал, дышал, смеялся. Теперь они стали частью грязи, частью войны, частью того, что никогда не закончится. Теперь они были ничем. Только сгустками крови и плоти, раздавленными колесами истории.       Азирафель был один.       Он чувствовал это каждой клеткой, каждым биением сердца, каждым вдохом, который становился всё тяжелее, всё мучительнее, всё невыносимее. Ледяной холод пробежал по его спине, засел в костях, проник в кровь. Это был не просто мороз — это было осознание. Жгучее, удушающее, ужасающее. Это была та истина, от которой нельзя было скрыться.       Он никогда ещё не был так одинок.       Слёзы медленно катились по его щекам.       Он даже не осознавал, что плачет.       Пульс в висках был оглушающим, грудь содрогалась от неровных вдохов. Азирафель не знал, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Часы? Может, вечность. Может, его жизнь теперь состояла только из этого мгновения. Из холода. Из пустоты. Из осознания, которое давило на его плечи сильнее, чем тяжесть всего мира.       Бог создавал и разрушал миры, но этот — этот Он оставил.       Азирафель вдруг понял, что этот мир не был итогом величайшего творения, не высшим проявлением Божественного разума, а всего лишь миром, который Бог не разрушил. Не потому что он был идеален, не потому что в нём скрывалось что-то великое, а потому что Ему просто надоело творить и уничтожать. Потому что даже Творец в конце концов устал.       Этот мир не был венцом творения. Он был остатком.       А потом Азирафель закричал, чтобы больше не слышать этой мёртвой тишины.       Он закричал, но его голос не мог достичь никого.       Никого не осталось, чтобы услышать.