Devil I know

1914 год       Азирафель лежал на бёдрах Кроули, но в какой-то момент ему стало казаться, что он тонет.       Простыни больше не были простынями. Они были липкими, тяжёлыми, сковывали движения, будто вытканные не из ткани, а из чего-то застывшего, из гнилой, восковой плоти, что цеплялась за кожу, впитывала в себя его тепло, не отпускала, дышала.       Кроули что-то говорил, его голос был мягким, ровным, тягучим, словно горячий мёд, растекающийся по сознанию, будто несуществующее тепло в этом беспросветном холоде, но этого тепла не было, его голос был единственным, что ещё удерживало Азирафеля здесь, в этой палате, в этой реальности, которая на самом деле давно уже умерла, сгнила, рассыпалась, а её тёмные куски теперь шевелились вокруг.       Вокруг них простиралась темнота.       Густая, давящая, тяжёлая, она не была просто отсутствием света, она была чем-то осязаемым, живым, сотканным из теней, из чужих дыханий, из чьих-то потерянных голосов. Она двигалась, шевелилась в углах, набухала на стенах, растекалась по полу, она не просто наполняла собой комнату — она ползла по ней, поглощала её, как чёрный прилив, который медленно, но неумолимо затапливает всё вокруг.       В темноте шевелились глаза.       Они не сверкали, не отражали свет, потому что света не было. Они были бесплотными и открывались в стенах, на полу, в лужах крови.       Азирафель чувствовал, как их взгляд прожигает его кожу, как он пронизывает его, как он входит в него, зарывается глубоко, врезается в самую суть.       Из стен сочилась кровь.       Она вытекала не тонкими струйками, не быстрыми, лихорадочными потоками, нет — она сползала медленно, как густой сироп, слишком тёмная, слишком густая, с мерцающим багровым отливом, будто не просто кровь, а сгустившаяся за века плоть, что теперь плавится, сползает, оставляет за собой длинные, склизкие следы.       Потолок тоже истекал. Алые капли собирались на его поверхности, срывались с него медленно, они падали, глухо ударяясь о пол, они разбрызгивались, оставляя тёмные пятна.       Но это не было самым страшным.       Кто-то двигался.       Азирафель чувствовал, как воздух дрожит, как что-то пробегает позади, его длинные, тёмные конечности царапали плитку, скользили по липкому полу, оставляя следы, которых он не видел, но знал, что они есть. Он не видел его, но знал, что оно есть.       И Кроули всё ещё говорил.       Как будто не замечал.       Азирафель хватал воздух короткими, судорожными вдохами, но он не наполнял его, он не давал спасения, он был густым, мёртвым, неправильным, словно сам воздух стал частью этого кошмара.       Всё вокруг рушилось, всё тянулось к нему своими холодными, липкими пальцами, всё хотело забрать, утянуть, растворить.       Но Кроули всё ещё говорил.       Сильное желание разрывало, хотелось, чтобы Кроули касался его сильнее, увереннее, чтобы тёплые пальцы задерживались на коже, оставляли следы, чтобы его прикосновения были реальнее, чем кошмар вокруг, были плотнее, чем воздух, который становился всё тяжелее, гуще, не давая возможности вдохнуть.       Он хотел, чтобы тот говорил, говорил без остановки, чтобы слова лились непрерывным потоком, убаюкивали, уносили его прочь от шорохов, от глаз, от скользящих по полу теней, от ощущения, что всё вокруг умирает, распадается, становится чем-то чуждым, неживым.       Его голос разливался по комнате, был тёплым, низким, ленивым, но тёплым, чёрт возьми, тёплым, настоящим, таким настоящим, что это пугало.       Губы Азирафеля разомкнулись в беззвучном выдохе, он чуть прижался к нему, к его теплу, но оно было таким призрачным, таким неуловимым, что казалось, если он сожмёт его слишком сильно, если потянется слишком далеко — Кроули рассыплется в пыль, станет той же тенью, что скользила по полу, что окружала их, что медленно, но уверенно пыталась разорвать эту связь.       Азирафель просто хотел, чтобы это не останавливалось.       Потому что если Кроули перестанет касаться его, перестанет говорить, если замолчит — он исчезнет.       Азирафель прикрыл глаза. Всего на секунду. Всего на одно короткое мгновение, в котором он утонул, растворился, исчез, позволил себе довериться этому теплу, этому мягкому касанию, этим пальцам, что скользили по его коже так осторожно, так нежно, будто пытались запомнить, будто пытались сохранить его в своей памяти, в своей сущности, выгравировать его черты там, где ничто не сможет их стереть. Он чувствовал, как пальцы Кроули задержались у его подбородка, чуть сжали кожу, скользнули вверх, к вискам, по щеке, медленно, словно наслаждаясь ощущением, словно бережно, отчаянно, с мольбой, которую никто из них не озвучил.       Это было слишком хорошо.       И Азирафель позволил себе утонуть.       Но когда он открыл глаза — Кроули больше не сидел на его кровати.       Он чувствовал холод под головой, сразу, резко, болезненно, ощутимо, словно этот мир вырвал его из сна и швырнул обратно в реальность, а потом Азирафель резко сел, тело содрогнулось, будто его окунули в ледяную воду, но даже вода не могла бы быть такой.       Это было хуже.       Потому что вода не жила.       Но темнота жила.       Она дрожала, пульсировала, как будто в ней что-то скользило, что-то шептало, что-то дышало, что-то наблюдало.       И тогда он увидел демонов.       Чёрные, высокие, иссушенные фигуры, их силуэты трепетали, словно не имели плотной формы, словно они сами были сотканы из теней, из дыма, из безумия. Их рога были изогнутыми, острыми, их улыбки широкими, искажёнными, дьявольскими, как гротескные маски, что наблюдали за ним с весельем, с азартом, с тем жутким наслаждением, что возникает только тогда, когда видишь, как ломается чужая душа.       Демоны уносили его.       Кроули.       Он был среди них.       Он не боролся.       Он не сопротивлялся.       Он позволял себя увести.       Азирафель сорвался вперёд, но упал, тяжело, громко, болезненно, ладонями ударившись о холодный, липкий пол.       И тогда все глаза в темноте внезапно посмотрели на него.       Сотни.       Тысячи.       Они были везде.       В стенах.       В полу.       В кровавых лужах, что растекались, пульсировали, дышали.       И из тени вырвалось оно.       Азирафель не успел закричать.       Существо ударило его, но он не почувствовал боли, потому что не мог думать о боли, не мог думать ни о чём, кроме длинных конечностей, что скользили по его груди, по его плечам, хватали его, вцеплялись в него цепкими, уродливыми, слишком худыми пальцами, что оставляли после себя ледяные ожоги.       Оно хотело его.       Оно было сильнее.       Но Азирафель не мог позволить.       Не сейчас.       Не когда Кроули всё ещё был здесь.       Парень рванулся вперёд, полз, судорожно цепляясь за пол, ногтями впиваясь в плитку, царапая её, раздирая кожу в кровь, но существо не отпускало. Оно вгрызалось в него, цеплялось, оно было повсюду, оно было частью темноты, частью стен, частью кошмара.       Кроули уходил.       Азирафель боролся.       Но он проигрывал.       Тьма исчезла, стены больше не текли, но воздух оставался тяжёлым, пропитанным липким страхом, который прилипал к коже, оседал в лёгких.       Азирафель не понимал, где он, в каком кошмаре теперь заперт, что из этого мира реальное, а что снова вырвано из его разума, создано для того, чтобы мучить его, напоминать, отнимать последнее. Кто-то кричал, кто-то его держал, а он отчаянно рвался, вырываясь, ударяя, не осознавая, кого задевает, в кого врезается, кто пытается удержать его здесь, в этой белой комнате, в этой ледяной ловушке.       Он чувствовал, как чужие руки вцепляются в него, как сжимают его плечи, удерживают, но его инстинкты были сильнее, тело само рванулось вперёд, ногти вонзились в кожу того, кто его держал, он слышал чей-то вскрик, но не мог остановиться.       Раздался резкий звук — короткий вздох, глухой вскрик — кто-то пошатнулся, отдёрнулся, но удерживающие руки только сжались крепче.       И тогда он почувствовал боль — тупую, внезапную, разрывающую, слишком реальную, слишком ощутимую.       Удар пришёлся в живот.       Воздух исчез из лёгких, он захрипел, рвано пытался вдохнуть, но его тело не слушалось, мир качнулся, сознание застыло в пустоте, а затем пришло осознание удара — тупая, сжимающая боль разорвалась в животе, скрутила его, он захлебнулся в собственном хрипе, согнулся, но не успел прийти в себя, потому что голоса вокруг снова начали рваться в его сознание, смешиваясь в один сплошной поток.       — Держите его! — кто-то кричал, и эти слова звучали слишком живыми, слишком настоящими, слишком болезненными, как удары плети по коже.       Он должен вернуться.       Нет. Нет. Нет!       Где Энтони?!       Всё вокруг было размытым, туманным, голоса звучали, но слова не складывались в смысл, всё было перемешано в один гул, сжимающий его голову, заполняющий всё его естество.       — Мистер Фелл, успокойтесь!       Он не мог успокоиться.       Он не мог замереть.       Если он остановится — он больше никогда его не найдёт.       А потом рука ударила Азирафеля по лицу.       Резко.       Глухо.       Безжалостно.       Солнце светило слишком ярко.       Анна сидела рядом, прямо у кровати, её локти покоились на коленях, а пальцы были сцеплены в замок, её лицо было напряжённым, губы плотно сжаты, а в глазах читалось что-то тяжёлое, что-то, что она не говорила вслух. Джордж был с другой стороны, он выглядел уставшим, но всё же ухитрился изобразить привычную полуулыбку, хотя она вышла какой-то кривой, неуверенной.       — Персонал только об этом и говорит, — Джордж лениво повёл плечами. — Дружище, ты официально объявлен сумасшедшим. Дошло до того, что они всерьёз обсуждают привязывать тебя к кровати на ночь, чтобы ты снова не напал на бедную медсестру. Ей даже пришлось ударить тебя в живот. Представь себе — с раненой ногой, а умудрился напасть.       — Я… — голос сорвался, охрипший, будто он кричал всю ночь, но он ведь и правда кричал, разве нет?       — Эй, спокойно, — Джордж подался вперёд, вскинув ладони, его голос был мягче, чем обычно, но в нём чувствовалась усталость. — Приятель, мы просто волнуемся за тебя.       Анна наклонилась ближе, её тёмные глаза вспыхнули чем-то, похожим на злость, но он знал её достаточно хорошо, чтобы понимать, что это была не злость.       Это был страх.       — Ты кричал и дрался, — сказала она. — Ты действительно ударил медсестру.       — Я не… — он замолчал, осознав, что не может сказать «не помню».       Потому что он помнил.       Но в его памяти это была не медсестра.       Анна сжала губы в тонкую линию, словно его тишина только подтверждала её худшие догадки.       — Что с тобой, Азирафель?       Джордж поёрзал на месте, скрестил руки на груди, посмотрел на него пристально, выжидающе, словно давая время, но, не дождавшись ответа, наконец заговорил, и его голос, обычно лёгкий, на этот раз был странно напряжённым.       — Мы нашли список твоего батальона, — сказал он медленно, будто проверяя, как Азирафель отреагирует. — Адреса, фамилии, всё, как ты просил.       Азирафель моргнул, но его пальцы сами собой сжались на простыне, скомкав её в кулаке.       — Но Джей… — Джордж на мгновение замолчал, глубоко выдохнул, словно не знал, как сказать это иначе. — Его нет. Ни в одном из списков.       Азирафель поднял взгляд.       — Мы проверили всё, даже другие батальоны. О нём нет никакой информации вообще.       Капли пота выступили на спине, темнота зашевелилась где-то на краю сознания, сгустилась, закрутилась, разрывая ясность мыслей.       — Будто он… не существовал.       Сердце пропустило удар, а потом заколотилось быстрее, гулко отдаваясь в висках. Азирафель сглотнул и только теперь понял, что его рот пересох, что язык словно прилип к нёбу.       Анна, которая всё это время молча наблюдала, склонила голову, и её глаза, всегда острые, пытливые, теперь смотрели прямо на него, в самую суть, в самую глубину, с тем холодным вниманием, от которого хотелось отвести взгляд.       — Ты уверен, что твой друг детства, Энтони… который, по твоим словам, представился как Джей… был там с тобой?       Азирафель открыл рот, но не смог сразу ответить. Он хотел сказать «да», хотел сказать, что видел его, говорил с ним, чувствовал его рядом, ощущал его тепло, его руки, его голос, его присутствие. Оно было реальным, было таким же реальным, как война, как грязь, как боль, как кровь, как страх, с которым они шагали в бой, как дрожащий шёпот в темноте.       Но вместо этого его прошиб холодный пот.       Он не был сумасшедшим, правда.       Азирафель сдался, и не знал, когда просто начал говорить. Не знал, в какой момент его губы сами разомкнулись, когда слова, которые он столько лет прятал, которые он не позволял себе произносить вслух, вылились, разорвались, вырвались из него, как рвётся плотина, не выдержавшая давления. Он не знал, почему это произошло именно сейчас, в этой белой палате, под взглядами друзей, под этим ярким, безжалостным светом, что полосами ложился на простыни.       Может, потому что он больше не мог их удерживать. Потому что эта история, которую он пытался похоронить внутри себя, всегда была слишком живой, слишком жадной, слишком настойчивой. Она билась в его груди, в висках, в самом воздухе, она скользила в его мыслях, просачивалась в его сны и возвращалась во вспышках боли.       И вот теперь он рассказывал.       Всё. Без остатка. Без попыток сгладить углы, без желания скрыть. Он больше не хотел прятаться. Не хотел снова загонять это внутрь. Он устал. И поэтому он рассказал.       Он начал с самого начала.       С того далёкого времени, когда он был ещё ребёнком, когда его жизнь была расписана церковными правилами, когда ему говорили, как надо молиться, как надо стоять, как надо смотреть на небо, но никогда не говорили, что делать, когда мир становится слишком тяжёлым.       Азирафель рассказал, как в стенах приюта святого Михаила он всегда чувствовал чьё-то присутствие, как кто-то был рядом, невидимый, но осязаемый, как что-то всегда следовало за ним и чувствовал тень, скользящую за его спиной, чувствовал её взгляд, но никогда не боялся.       Никогда. Потому что она не была врагом. Она защищала его. Оберегала. Хранила.       Он дал ей имя. Энтони.       Он рассказывал, как его наказывали за это, заставляли молиться, выгоняя «дьявольские наваждения», как он пытался сделать вид, что ничего не происходит, что он обычный, что он такой же, как все.       Через несколько лет его друг ушёл, потому что Азирафель этого захотел.       А потом холодные каменные стены, тени свечей, запах ладана, который был слишком густым, слишком плотным, заполнял воздух, застревал в лёгких. Как его мать в монастыре Святой Марии Овери сказала, что некий демон Кроули может причинить вред её сыну — Азирафелю.       Мортимер поделился информацией, что служил этому демону. Помнил его руки, жилистые, морщинистые, чуть дрожащие, когда он выводил на пожелтевшей бумаге символы. И тогда Азирафель попробовал его вызвать, чтобы узнать все ответы.       Но Кроули не пришёл.       Анна и Джордж не перебивали его, не задавали вопросов, не пытались вставить ни слова. Они просто слушали, как если бы боялись, что если его остановить, если хоть на секунду прервать этот поток, он никогда больше не заговорит об этом.       Он рассказал, как война забрала его, как он оказался среди других солдат. Увидел мужчину среди других лиц, среди тех, кто просто ждал своего часа, кто пил воду из ржавых фляг, кто стискивал зубы, кто писал письма домой, зная, что, возможно, они не дойдут.       Его звали Джей.       Азирафель не знал, что в нём было не так, не знал, почему это имя, этот голос, этот взгляд показались ему такими знакомыми, такими родными, как если бы они принадлежали кому-то, кто уже был частью его жизни. И всё же, несмотря на это, он кивнул, произнёс своё имя в ответ и подумал, что, возможно, это просто совпадение. Возможно, этот человек просто один из тех, кого война поставила рядом с ним.       В момент, когда он думал, что уже умрёт, тёплые руки подняли его, крепко, без колебаний, удерживая так, будто не существовало ни холода, ни боли, ни смерти. Тот спас его и назвал своё имя — Энтони Джей Кроули.       Азирафель говорил. Говорил, говорил, говорил, не сдерживаясь, не останавливаясь, не заботясь о том, звучит ли это безумием. Он больше не мог держать это в себе.       И Анна, и Джордж — они слушали, не пытались убедить его, что он болен, что это только его воображение, что это всего лишь последствия ранения. Они просто слушали. Смотрели. Их лица были напряжёнными, но не осуждающими. Их глаза были тёмными, глубокими, но не полными неверия.       Они не могли не верить.       Потому что они сами видели слишком многое.       Потому что они сами боролись с ужасом Ада в том монастыре.       Потому что они знали, что если в этом мире может существовать весь этот хаос, то почему в нём не может существовать и Кроули?       Анна медленно кивнула, её губы чуть дрогнули, как будто она боролась с чем-то внутри себя, с чем-то, что пыталось разорвать её на части, но в её голосе не было сомнений, когда она сказала:       — Мы верим тебе.       Джордж шумно выдохнул, провёл рукой по волосам и тихо рассмеялся, но в этом смехе не было насмешки. Только боль. Только облегчение. Только то, что они все чувствовали в этот момент.       — А когда вы с ним впервые поцеловались? Я имею в виду, какого это — целовать демона?       Азирафель моргнул, его дыхание на секунду замерло. Он не ожидал этого вопроса, хотя, наверное, должен был. Чего ещё можно было ожидать от Джорджа? Тот всегда пытался перевести даже самые тяжёлые моменты в нечто более лёгкое, что-то, что можно было бы осмыслить, прожить, пережить.       Джордж смотрел на него, ожидая ответа, а Азирафель не мог заставить себя произнести хоть слово. Он видел, что друг уже всё понял по его глазам, по тому, как его пальцы бессознательно сжались в кулак. Но Джордж просто ухмыльнулся, собираясь что-то добавить, но Анна его опередила.       — А какого это — целоваться с монахиней, которая была одержима демоном и пыталась перерезать тебе глотку?       Азирафель понимал, что они не смеялись над ним. Они не шутили о его чувствах, не пытались сделать их менее важными. Они просто… принимали его. Всё, что с ним происходило. Всё, что он чувствовал. Всё, что он прожил.       Они задавали вопросы. Не потому что сомневались, не потому что хотели поймать его на лжи, а потому что пытались собрать воедино разрозненные куски, сложить мозаику этого хаоса, сделать его хоть немного понятным. Они спрашивали о Кроули, о том, как давно он был рядом, как Азирафель понял, что это он. Они хотели знать всё, хотели понять, каким образом что-то столь невероятное могло переплестись с их реальным миром, стать его неотъемлемой частью.       Им было тяжело. Он видел это. Видел, как Джордж нервно теребил складку на рукаве, как его пальцы сжимались и разжимались, как его взгляд то фокусировался на простынях, то снова находил Азирафеля, и в его глазах не было страха — был поиск, был процесс осмысления. Анна сидела неподвижно, но в её позе чувствовалась собранность, напряжённость, будто внутри неё происходила борьба. Она уже сталкивалась с необъяснимым, но всё же, услышанное сейчас заставляло её переосмыслить многое.       Азирафель был благодарен им. За то, что они не отвернулись, за то, что слушали, за то, что позволяли этому быть. Благодарен за их терпение, за их попытки понять, за их желание принять, даже когда это казалось невозможным. Он знал, что другие люди, даже верующие, даже те, кто жил в страхе перед неизвестным, просто отмахнулись бы от его слов, посчитали бы их результатом лихорадки, ранения, травмы, чего угодно, лишь бы не сталкиваться с реальностью, которая не поддавалась их пониманию.       Но они не делали этого.       Друзья не обещали, что поймут его полностью, но обещали, что будут рядом. Что не оставят его одного в этом хаосе. Что поддержат, что помогут, что не позволят ему снова утонуть в страхе, в сомнениях, в одиночестве. Они сказали это не словами, а присутствием, взглядами, тем, как их плечи оставались рядом, тем, как Анна всё ещё сжимала пальцы, а Джордж не отвёл глаз.       Анна и Джордж не уходили ещё долго.       Время уходило незаметно, растворялось в полутемноте больничной палаты, и лишь ночная смена, устало заглянувшая в комнату, дала понять, что им пора уходить.       Тишина накрыла пространство, тяжёлая, но не давящая, словно передышка перед чем-то важным, словно мгновение, в котором можно было остаться наедине с собой.       Он не успел погрузиться в мысли, как дверь снова открылась, и в палату вошла медсестра. Она была той самой, что несколько дней назад ставила ему капельницу, её лицо не было строгим, взгляд не был холодным, в нём читалась скорее усталость, но не безразличие. Девушка подошла к кровати, тихо, осторожно, словно боялась потревожить его, и, склонившись, принялась завязывать ремни, что предназначались для его рук. Её движения были лёгкими, неспешными, словно она делала это не по обязанности, а по необходимости, словно в её руках не было жестокости, а было сожаление.       Азирафель чувствовал, как ремни обхватывают запястья, но они, на удивление, не были тугими.       И в тот же миг в голове вспыхнула одна мысль. Вопрос, который никогда прежде не казался столь острым, столь важным, столь тревожным. Почему его мать говорила, что демон Кроули может причинить ему вред, если всё было наоборот? Почему та, что называла себя его защитницей, видела опасность в том, кто спас его? Почему она говорила о Кроули как о чём-то чуждом, враждебном, тёмном, если каждый раз, когда он тонул, когда рушился, когда терялся — именно он был тем, кто удерживал его, кто тянул его обратно к свету?       В его голове было слишком много вопросов.       Вся его жизнь, все его верования, вся его уверенность в том, что есть правильное и неправильное, что есть добро и зло, снова дала трещину. Но вместе с этим пришло осознание.       Азирафель лежал на кровати, глядя в темноту, и тишина ночи давила на него, как каменный груз, сковывая движения, мешая дышать ровно.       В палате было слишком тихо, и в этой тишине притаились все его мысли, все обрывки снов, все шорохи, что, казалось, ещё звучали в уголках его сознания, не отпуская его даже теперь.       Сон не приходил.       Глаза горели усталостью, тело ныло, но сны, в которые ему предстояло упасть, пугали его больше, чем бессонная ночь.       Он моргнул, взгляд его скользнул по потолку, по теням, что легли на стены, затем вниз — на руки, привязанные к кровати. Эти чёртовы крепления. Они не были слишком тугими, их повязали так, чтобы он не мог причинить вреда ни себе, ни другим, но не так, чтобы они сковывали его слишком сильно.       Азирафель начал медленно двигать запястьем, с осторожностью, прислушиваясь к окружающим звукам, к тишине коридора за дверью. Он знал, что его будут проверять, знал, что если он поднимет слишком много шума, кто-нибудь войдёт, но сейчас ему нужно было только одно — выбраться из этих чёртовых пут.       Ткань тёрлась о запястья, но он терпел, терпел до тех пор, пока не почувствовал, как узел ослабел. Азирафель выдохнул, дернул запястьем, потом ещё раз, сильнее, ткань соскользнула с кожи, оставив после себя красные, раздражённые полосы. Одна рука свободна. Вторая тоже. Он приподнялся на локтях, тихо, медленно, выпрямился, прижимая к себе всё ещё слабую ногу, ощущая её вес, её бесполезность.       Деревянные костыли стояли рядом, у кровати, так, чтобы их можно было легко достать. Азирафель схватил их, стиснув зубы, поднялся, всем телом ощущая, как тяжело идти, как ноги дрожат, как боль отдаётся в каждой клеточке его измождённого тела.       Он шагнул, один раз, второй, звук костылей в ночной палате был слишком громким, слишком отчётливым, но он знал, что если будет двигаться осторожно, если не привлечёт внимания соседа и персонала, его никто не остановит.       Дверь ванной комнаты была приоткрыта, и когда он вошёл внутрь, холодный воздух ударил в лицо, пробежался по разгорячённой коже. Он шагнул к зеркалу, опираясь на раковину, посмотрел на своё отражение.       Синяки под глазами — глубокие, тёмные, будто вбитые в кожу чужими руками. Лицо бледное, исхудавшее, губы потрескались, взгляд стал пустым, каким-то мутным, будто он смотрел на самого себя сквозь стекло. Белокурые кудри свалялись, стали жирными, прилипли к вискам, к затылку, их давно нужно было вымыть, но он не помнил, когда в последний раз был в состоянии об этом подумать. Азирафель медленно поднял руку, провёл пальцами по щеке, ощутил подушечками пальцев мелкие ранки, царапины.       Он не хотел осознавать, что это он, что он стал таким. Включив воду, холодную, ледяную, парень поднёс ладони под струю, дал ей стечь по коже, собрал её и плеснул себе в лицо. Ощущение холода было разрывающим, резким, но оно помогло ему немного прояснить сознание. Вдохнув, он провёл мокрыми пальцами по вискам, по щекам, потом медленно, осторожно потянулся к подолу больничной футболки, закатал её вверх и посмотрел на своё тело.       Синяк на животе был огромным, разливался под рёбрами, жёлто-синие разводы опоясывали место удара, болезненно пульсировали. Азирафель знал, что так будет, знал, что когда медсестра пнула его, что-то внутри сжалось, что-то пронзило его болью, и теперь это осталось на его теле следами, как напоминание, как напоминание о том, что произошло. Но самое страшное было не это.       Его тело было усеяно маленькими синяками.       На рёбрах, на плечах, на руках, на бёдрах, на запястьях. Синяки, которые он не помнил, синяки, которые остались после всех тех снов, когда он боролся, когда его тянули вниз, когда он бился, отбивался, цеплялся за реальность, когда он падал на пол в своих кошмарах.       Стоять на одной ноге с опорой на костыли становилось всё сложнее, руки дрожали, едва удерживая вес, мышцы, истощённые больничными днями, протестовали против каждого движения.       Он вспомнил, как Кроули поднимал эти закоченевшие ноги, растирал их ладонями, вдыхая в замёрзшую плоть хоть каплю тепла, как заставлял пить горячий, отвратительный на вкус бульон, варёный из чего-то непонятного, но главное — тёплого.       Энтони был там, где его никто не звал, был рядом, даже когда его отталкивали. Заботился, оберегал, согревал, не требовал ничего взамен. Дарил свет, несмотря на природу тьмы, дарил тепло, даже когда сам дрожал от холода.       Кроули любил его.       Не требовательно, не с отчаянием, не с мольбой — его любовь была другой, той, что живёт в тишине, в ожидании, в непоколебимой верности, что остаётся, даже когда её отталкивают, даже когда от неё прячутся.       Он любил его так, как любят только те, кто знает цену одиночеству, те, кто знает, что такое потеря, но всё равно выбирает держаться, всё равно остаётся, несмотря ни на что, несмотря на сотни лет, несмотря на бесконечные «уходи», «это неправильно», «мы не можем».       Он любил его в каждом своём движении, в каждом осторожном прикосновении, когда его ладони, сильные, тёплые, уверенные, медленно, бережно растирали его закоченевшие ноги, вдыхая в него жизнь, прогоняя ледяной холод, впитывая в себя чужую боль, словно она могла стать его собственной.       Он любил его в каждом взгляде, в каждом долгом, тянущемся мгновении, когда их глаза встречались, и Кроули, не моргая, смотрел на него так, как будто пытался запомнить его, как будто боялся, что однажды Азирафель исчезнет, как будто он уже знал, что однажды потеряет его.       Он любил его в каждом слове, сказанном и несказанном, что прятали в себе столько нежности, что сердце сжималось, в тихом, сдержанном «будь осторожен», в ленивом «ты же знаешь, что я всегда рядом», в невесомом касании к его запястью.       Он любил его в каждом мгновении, когда мог бы уйти, но не ушёл, когда мог бы отвернуться, но остался, когда мог бы сделать вид, что ему всё равно, но вместо этого снова и снова выбирал быть рядом.       Он любил его в каждом шаге, что делал рядом, даже если Азирафель настаивал, что ему не нужно его присутствие, даже если говорил, что справится сам, даже если убеждал себя, что Кроули не должен был оставаться, что так будет правильнее.       Он любил его в каждой ночи, когда не уходил, когда оставался, когда просто сидел рядом, не говоря ни слова, когда давал ему уснуть, чувствуя, что ему нужен кто-то, кто не предаст, кто не исчезнет, кто будет здесь.       Азирафель вспоминал, как отворачивался, как сжимал губы в тонкую линию, как говорил слова, которые должны были оттолкнуть, которые он сам не хотел произносить, но произносил, потому что верил, что так правильно. Потому что был уверен, что у него есть свой путь, что Кроули — это испытание, что чувства, что рвутся изнутри — это нечто запретное, нечто, что он должен подавить, задавить, растоптать прежде, чем они успеют стать чем-то большим.       Но что, если это была ошибка?       Что, если он не просто ошибался, а ломал что-то ценное, рушил что-то хрупкое, что-то, что было настоящим?       Что, если он сам, своими руками, своими убеждениями, своей вечной трусостью разрушил единственное, что могло быть его правдой?       Но что, если Кроули никогда не должен был падать? Что, если всё было не так, как Азирафеля учили? Он не был проклятым, не был плохим, не был злым, не был кем-то, кто заслужил своё падение. Энтони был просто тем, кого никогда никто не выбирал. Тем, кто всегда оставался в стороне, чьё имя никогда не произносилось вслух в молитвах, кто не удостаивался ни обещаний, ни клятв, ни верности, ни любви.       Бог отвернулся от него, даже не взглянув в последний раз.       Бог оставил его падать.       А Азирафель? Он повторил этот жест.       С каждым мигом, когда мог сказать что-то другое, но позволял себе молчать, когда мог сделать шаг навстречу, но оставался на месте, когда мог остаться, но, не глядя, отворачивался и уходил, убеждая себя, что так будет правильно, что так будет лучше, что так должно быть.       И теперь, когда перед ним зияла пустота, когда воздух казался слишком плотным, слишком тяжёлым, слишком пустым без этого голоса, без этих глаз, без этой теплоты, которая всегда была рядом, но которую он никогда не позволял себе назвать своим домом, он вдруг понял — он отнял у Кроули нечто куда более важное, чем просто ответную любовь, чем ласковые слова, чем признание чувств, которых тот даже не требовал.       Он лишил его самого простого, самого элементарного, самого необходимого.       Кроули ждал только одного — простого признания, простого принятия, простых, но таких невозможных для Азирафеля слов: «Я выберу тебя».       Азирафель сжал губы, пытаясь удержать слёзы, но глаза жгло, горло сдавило, а дыхание сбивалось, застревая в груди, как если бы его лёгкие отказались работать, отказываясь принимать этот новый, безвоздушный мир, в котором больше не было Энтони.       Он смотрел в потолок, в пустоту, в размытые очертания теней, что медленно скользили по стенам, но ему было всё равно, потому что никакая тьма не могла быть страшнее той, что теперь поселилась внутри него.       Перед тем, как исчезнуть, перед тем, как демоны вцепились в него, Кроули сказал ему, что они доберутся до него. Что сначала они возьмут его, а потом придут за Азирафелем. И теперь, когда он сидел здесь, в этой палате, в этом холодном, пустом мире, он не знал, что страшнее — то, что его ночные кошмары были просто игрой его треснувшего разума, или то, что они были реальными.       Если демоны забрали его, то что с ним сделали? Что с ним стало? Где он теперь? В каком кошмаре его держат? К чему вынуждают? Что заставляют делать?       Азирафель почувствовал, как его пальцы сильнее вцепились в край раковины, костяшки побелели, а в груди поднялась волна паники, обжигающей, острой, всепоглощающей.       Если он всё ещё жив, он страдает.       Если он всё ещё жив, он один.       Если он всё ещё жив, он думает, что Азирафель оставил его.       Как всегда оставлял.       Азирафель замер, дыхание оборвалось, как будто кто-то сжал его горло ледяной рукой. В зеркале, позади, на грани его поля зрения что-то промелькнуло — тень, размытая, еле различимая, но слишком чёткая, слишком осязаемая, чтобы быть просто игрой света.       Сердце резко стукнулось о рёбра, запоздало осознавая тревогу, и он судорожно вдохнул, хватая воздух, как утопающий, который вдруг понял, что вокруг нет спасения. Он не оборачивался сразу. Не мог. Смотрел в точку, где только что мелькнула тень, вглядывался в неё, как если бы мог проникнуть за завесу реальности, как если бы мог прорвать пространство между мирами и заглянуть туда, где был он.       Азирафель быстро опустил взгляд, снова плеснул в лицо холодной воды, вцепился в край раковины так, что ногти больно врезались в кожу ладоней, пытаясь подавить охвативший его ужас, захлестнувшую его надежду, разрывающую его тревогу. Парень снова провёл ладонями по лицу, стирая воду вместе с липким потом, сотрясая себя этим холодом, заставляя вернуться в реальность, в больничную палату, в ночь, в одиночество.       Надо дышать. Надо успокоиться. Надо перестать видеть то, чего не может быть.       Но когда он поднял взгляд, он замер.       На стене позади него, где не могло быть ни света, ни теней, тьма сложилась в очертание. Размытое, едва различимое, но родное до боли.       Тень Кроули.       Она была там, на стене, недвижимая, но живая, пропитанная чем-то неестественным, чем-то, что было слишком знакомым, слишком дорогим, слишком невозможным.       Азирафель замер, его сердце стукнулось о рёбра так сильно, что боль отдалась эхом в каждой клеточке тела, но затем — ничего. Глухая, звенящая пустота, в которой не было дыхания, не было воздуха, не было ничего, кроме этого чернильного пятна на стене, которое не должно было существовать, но существовало.       Его лёгкие сжались, отказываясь работать, горло сдавило спазмом, глаза жгло, но он не моргал, не отводил взгляда, не двигался, не дышал, потому что боялся разрушить этот момент, боялся, что если сделает хоть что-то — тень исчезнет, оставив его в этой невыносимой пустоте.       Кроули.       Он здесь.       Может, это просто очередной кошмар, плод его израненного, треснувшего разума, который всё ещё пытается удержать его на грани безумия.       Но что, если нет? Что, если он действительно здесь? Стоит за его спиной, так близко, что если Азирафель сделает шаг, всего один шаг, он почувствует его, коснётся его, схватит его, удержит, не позволит снова исчезнуть?       Но что, если он протянет руку, а та пройдёт сквозь пустоту?       Азирафель смотрел в отражение, боясь обернуться, боясь поверить, боясь разрушить эту невозможную, ломкую, отчаянную надежду, которая, как тончайшая нить, связывала его с реальностью.       Его грудь судорожно вздымалась, а воздух застревал в горле, словно он пытался вдохнуть пепел, оставшийся после сожжённых страниц, после сожжённого прошлого, после сожжённого «мы».       Он смотрел в зеркало, его взгляд дрожал, цеплялся за очертание тени, но она больше не двигалась, не дрожала, не жила — она просто была.       Тень дрогнула.       Азирафель замер.       И вдруг, в следующее мгновение, тень медленно, почти лениво скользнула прочь, ушла из зеркала, прошла сквозь тусклый свет и исчезла за дверью.       — Энтони…       Шёпот вырвался сам собой, почти беззвучный, почти незаметный, почти потерянный.       Азирафель ощущал, как сжались его пальцы, как дрожь прокатилась по телу, как паника, отчаяние, страх и безумная, невозможная, колющая надежда вцепились в его сердце ледяными когтями.       Он схватил костыли, его пальцы едва удерживали их, они дрожали так сильно, что он боялся уронить их, но он не мог остановиться.       — Энтони, не уходи.       Голос сорвался, но он был уже не тихим, не умоляющим, не просящим, он был болезненным, наполненным разорванной болью, тем чувством, которое невозможно было спрятать, невозможно было задушить.       Азирафель шагнул вперёд, резко, слишком резко, боль отдалась в раненой ноге, но он не остановился, не дал себе времени осознать её, не дал себе времени вспомнить, что не может идти так быстро.       Он вышел из ванной, ворвался в тёмную, глухую палату, сквозь неё, к двери, на одной ноге, придерживаясь костылями, с каждым шагом теряя равновесие, с каждым шагом чувствовал, как внутри него что-то рвётся, как будто он сам был сшит из слишком тонкой ткани, которая не выдержала натяжения.       Азирафель толкнул дверь в коридор.       Она открылась с тяжёлым скрипом, а тусклый, болезненно-жёлтый свет больничных ламп ударил в лицо, слишком резкий после темноты палаты. Коридор был пустым. Пустым и мёртвым, как всё вокруг, тянущимся, словно в него затекала сама ночь, словно стены вбирали в себя тьму, превращая пространство в длинный, бесконечно холодный тоннель.       Но там была тень.       На стене.       Чёткая, размытая, но живая.       Кроули стоял в этой тьме, не двигаясь, будто ждал, но его силуэт всё равно казался зыбким, нестабильным, будто его удерживала здесь лишь чья-то умирающая вера, чей-то последний отчаянный крик, чья-то непрощённая любовь.       Азирафель шагнул.       Один раз.       Второй.       Нога дрогнула, костыль скользнул по полу, но он не упал, он продолжал идти, дыша неровно, чувствуя, как разрывается его грудь от слишком сильных эмоций, от боли, от надежды, от страха.       Азирафель не чувствовал боли, только страх, смешанный с отчаянной надеждой, которая сжимала его грудь ледяным кольцом.       Тень Кроули скользила по стенам, размытая, словно растекающаяся чернильная клякса, то исчезая, то вновь появляясь в колеблющемся свете тусклых ламп. Она двигалась слишком быстро, слишком легко, ускользая от него, как дым между пальцев, как наваждение, как призрак чего-то, что он уже потерял, но что ещё не успел осознать до конца.       Парень шагнул быстрее, опираясь на костыли, но они только мешали, замедляли его, цеплялись за пол, издавая громкие, резкие звуки в этой мёртвой тишине, которая теперь казалась ему невыносимой.       Его дыхание сбивалось, сердце глухо колотилось в груди, отбивая бешеный, судорожный ритм, но он не мог остановиться, не мог позволить ей исчезнуть, не мог просто стоять и смотреть, как она уходит, как он снова теряет его.       — Кроули! — выдохнул он, голос его сорвался, стал хриплым, дрожащим, почти беззвучным, но тень не остановилась, не дрогнула, не обернулась.       Азирафель шагнул быстрее, нога, ещё не привыкшая к нагрузке, протестовала, но он не слушал её, не замечал, он почти бежал, насколько это было возможно, костыли скользили по полу, один из них вдруг зацепился за неровную плитку, накренился, пошёл вниз, а вместе с ним и он сам.       Он резко дернулся вперёд, боль пронзила ногу, но Азирафель успел схватиться за ближайшую стену, пальцы скользнули по холодной плитке, ногти оцарапали поверхность, но он удержался, не упал, хотя на миг показалось, что его тело больше не принадлежит ему, что он больше не способен держаться.       Костыль ударился о пол, громко, резким стуком разорвавшим тишину, и он судорожно нагнулся, дрожащими пальцами схватил его, чуть не рухнув, но удержал, поднялся, перевёл дыхание.       Его грудь сотрясалась, сердце колотилось, лёгкие отказывались работать, но он выпрямился, стиснул зубы и снова пошёл вперёд, всё быстрее, быстрее, пока тень, скользнув вдоль стены, не нырнула за угол.       Он рванулся вперёд, насколько мог, костыль скользил в пальцах, он едва держался, едва сохранял равновесие, но он не мог потерять её, не мог позволить ей исчезнуть снова.       Азирафель не чувствовал ни тяжести своего тела, ни холода больничного коридора, ни боли, что резкими, огненными спазмами пробегала по его повреждённой ноге. Он не думал о том, что его лёгкие сжимаются, что сердце, казалось, выбивается из ритма, что руки дрожат так сильно, что вот-вот не смогут удержать костыли.       Всё, что имело значение, всё, что существовало в этом тускло освещённом, пропахшем лекарствами мире, — это тень, что ускользала от него, стремительно скользила по стенам, обволакивая их, исчезая за углами, снова появляясь впереди.       Она двигалась так, словно дразнила его, так, словно заманивала глубже в этот лабиринт холодных коридоров, дальше от постели, дальше от безопасности, дальше от здравого смысла.       Но Азирафелю было всё равно.       Он бросился за ней, как человек, что внезапно понял: если не успеет, если потеряет, если остановится хоть на миг, всё исчезнет навсегда.       Внезапно парень споткнулся, но рефлекторно схватился за ближайшую дверную ручку, пальцы дрожали, хватка ослабла, он поскользнулся, чувствуя, как боль пронзает его тело. Азирафель знал, что не выдержит ещё одного падения, знал, что его сил не хватит, чтобы снова подняться. Но он не мог остановиться, дышал прерывисто, сдавленно, словно воздух был отравлен, и, цепляясь за стену, поднял голову.       Тень была впереди.       Она замирала, вытягивалась вдоль стены, терялась в дрожащем свете, и в этом было что-то болезненно знакомое.       Азирафель уже не думал, что это всего лишь иллюзия, не пытался объяснить происходящее треснувшим разумом, не говорил себе, что это просто его кошмар, просто очередной обман его собственного сознания.       Нет. Это был Кроули. Он был здесь.       И он уходил.       — Нет, пожалуйста, не оставляй меня, — выдохнул Азирафель, срываясь почти на рыдание, не понимая, слышит ли его кто-то, но больше не в силах сдерживать себя. Он задыхался, но бежал, насколько мог, костыли стучали о плитку, каждое движение отдавалось болью, но он не мог остановиться, не мог позволить себе потерять его, не мог снова отдать его тьме.       Мир вокруг перестал существовать. Медсёстры, дежурные, врачи — никого не было. Как будто вся больница вымерла, как будто её никогда не существовало, как будто теперь была только эта пустота, этот узкий, бесконечно длинный тоннель, который вёл его к неизвестности.       Он завернул за угол, дыхание сбивалось, сердце колотилось, мышцы ныли от напряжения, но он продолжал идти, и тогда перед ним открылась лестница. Широкая, уходящая вниз, с тускло освещёнными ступенями.       Азирафель замер.       По виску стекала капля пота, его губы дрогнули, руки сжались на костылях так сильно, что ногти врезались в ладони, но он не отпускал их, как будто только это могло удержать его в реальности, только это не позволяло ему разлететься на куски.       Ступени простирались перед ним, уходили вниз, их было слишком много, слишком высокие, слишком широкие, слишком неосуществимые.       Он не мог спуститься. Он знал это.       Азирафель был слишком слаб, слишком устал, ноги дрожали, руки уже почти не держали его, каждое движение отдавалось болью, как тысяча иголок, впивающихся в тело, но он не мог остановиться.       Тень Кроули исчезала.       Азирафель сглотнул, его горло было пересохшим, дыхание тяжёлым, он судорожно вглядывался вниз, но глаза слезились от напряжения. Он не мог спуститься на костылях. Не мог. Если он попробует, он упадёт, сломает шею, разобьётся, но это не имело значения, потому что хуже было бы остаться.       Хуже было бы не сделать попытку.       Хуже было бы потерять его.       Он сглотнул, затем резко шагнул назад, поднял костыли, руки дрожали, пальцы едва слушались его, но он сделал это — с силой, насколько мог, перебросил их вниз, через лестницу. Они ударились о ступени, громко, больно, резко, отскочили, ударились снова, снова, пока не застыли на полу первого этажа, замерев в тишине.       Всё.       Пути назад больше нет.       Азирафель глубоко вдохнул, стиснув зубы, затем сделал первый рывок вниз и начал ползти вниз по лестнице к Энтони, чувствуя, как его пальцы соскальзывают по гладкой поверхности, как боль мгновенно отозвалась в каждом сантиметре его измождённого тела.       Он чувствовал холод ступеней даже сквозь одежду, резкий, жестокий, пробирающий до костей, но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что его раненая нога снова начала кровоточить. Чувствовал, как под бинтами расползается что-то тёплое, липкое, горячее, как оно медленно, мучительно впитывается в ткань, пропитывает её насквозь. Каждый раз, когда он двигался, каждый раз, когда его голень касался ступени, боль пронзала его вспышкой, резкой, острой, такой, от которой зрение мутнело, а дыхание сбивалось в хриплый сдавленный выдох.       Азирафель двигался вперёд, вытягивал руки, цеплялся за очередную ступень, подтягивался, затем медленно, осторожно сползал дальше, чуть ли не волоча себя вперёд, как будто его тело больше не принадлежало ему.       Другой ноге тоже было больно. Она горела от напряжения, ныла, дрожала, каждый её мускул вопил от усталости, от переутомления, от невозможности больше удерживать его, но он заставлял её работать, заставлял её держать равновесие, чтобы не рухнуть вниз, чтобы не покатиться по ступеням, пока он не окажется на полу, окончательно обессиленный, неспособный двигаться дальше.       На каменных ступенях, там, где он только что был, уже оставались следы крови, тёмные, расплывчатые, они таяли в полумраке лестницы, но он видел их, знал, что оставляет их позади, что метит путь, что если кто-то придёт сюда после него, он найдёт дорожку из этих тёмных пятен и поймёт, что кто-то полз здесь вниз, упрямо, из последних сил, на руках, на локтях, опираясь то на ладони, то на дрожащие предплечья.       Воздух был тяжёлым, спертым, его лёгкие с трудом справлялись, каждый вдох давался с трудом, грудь сдавливала, он чувствовал, как внутри растёт что-то горячее, что-то, что давит изнутри, но не может вырваться наружу. Это была не боль — боль он чувствовал во всём теле, в каждой мышце, в каждой клетке, в каждом нерве, это было что-то другое.       Это было отчаяние.       Такое, что хотелось кричать, но сил на крик уже не осталось.       Азирафель спускался всё ниже, ступень за ступенью, медленно, мучительно, полз, ощущая, как боль пульсирует в каждом движении, как ладони царапаются о грубый камень, как его кожа покрывается ссадинами, а каждый сантиметр лестницы становится пыткой. Но он продолжал.       Потому что внизу, там, где исчезала тень, где растворялся Кроули, был его единственный путь.       Потому что если он остановится сейчас — он потеряет его.       Он знал, что должен был оставить это. Должен был повернуть назад, вернуться, забраться обратно, закрыть глаза и сказать себе, что это просто очередной сон, очередной обман разума.       Но он не мог. Он не мог, потому что Кроули не был сном. Он был его реальностью.       Азирафель стиснул зубы, опускаясь на последнюю ступень, его руки дрожали, пальцы царапали холодный, грубый камень, ладони горели, кожа была содрана, костяшки стерты, но он не обращал на это внимания.       Его руки сжали пол, он судорожно попытался встать, но колени дрожали, нога пульсировала тупой, разрывающей болью, и мир вокруг резко качнулся, а воздух стал слишком плотным, слишком вязким, как вода, в которой он тонул.       Парень стиснул зубы, замер, согнувшись, склонив голову, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он не мог позволить себе упасть. Не мог позволить себе остановиться. Вытянув руки вперёд, Азирафель схватил костыли, что всё это время лежали на полу, поднял их, стиснул пальцы вокруг деревянных ручек так сильно, что они побелели, а потом медленно, осторожно, опираясь на них, попытался подняться на ноги.       Руки дрожали, мышцы ныли, боль тянулась по телу, как огненные нити, но он поднялся. Шатко, медленно, но поднялся. Он сделал первый шаг. Потом второй. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, в ноге, в руках, но он продолжал идти.       Тень Кроули скользила вперёд, уходила, заманивала, исчезала за углами, но каждый раз, когда он заворачивал, она снова появлялась перед ним.       Она вела его.       Он продолжал идти, сжимая костыли, ускоряя шаг, насколько мог, дыхание вырывалось рваными, хриплыми вздохами, а сердце сжималось от страха, что если он не успеет, если он сделает что-то не так, если он замедлится, если остановится.       Тень Кроули уходила на задний двор.       Азирафель шагнул следом, и ночной воздух ударил ему в лицо ледяной волной, пропитанной запахом сырой земли, влажной травы, далёкого озона после дождя.       Луна висела высоко, её холодное, серебряное сияние растекалось по земле, ложилось на траву, оставляя мягкое, бледное свечение, словно светился сам воздух.       Поле перед ним простиралось широко, безгранично, трава мерцала от капель росы, а дальше, на самом горизонте, темнел лес — тёмный, бесконечный, с размытыми силуэтами деревьев, что тянулись ввысь, как мёртвые пальцы.       Тень Кроули скользила по траве, её очертания были размыты, но настоящие, живые, она дрожала, сливаясь с ветром, растворялась в игре лунного света, но каждый раз возвращалась.       Азирафель шагал, тяжело, с усилием, костыли скользили в дрожащих пальцах.       Дыхание сбивалось, превращаясь в рваные, неровные глотки воздуха, лёгкие сжимались от боли, сердце стучало так сильно, что отдавалось эхом в ушах, в висках, по всему телу.       Его воздухом был Кроули.       Его пульсом был Кроули.       Его болью был Кроули.       Он шёл на последнем издыхании, на самой грани, его тело больше не принадлежало ему, он двигался только потому, что это было единственное, что имело значение.       И вдруг — слишком громко, слишком резко, слишком ослепительно пронзительно — раздалась воздушная тревога.       Звук взорвался в воздухе, расколол небо, прорезал ночь насквозь, как ржавый нож по горлу. Сирена выла, протяжно, болезненно, и этот звук, этот свирепый, холодный вой перекрыл даже грохочущий ритм его сердца.       Мир вокруг затрясся, воздух стал плотным, электризованным, как перед бурей, но Азирафель не мог думать об этом. Всё, что он слышал — это нестерпимый, звенящий гул, заполнивший всё пространство, все его мысли, всю его боль.       Он не слышал своего дыхания.              Не слышал биения своего сердца.       Не слышал ничего, кроме этого разрывающего мир звука.       Его тело задрожало, страх разверзся под его ногами, тёмным, бездонным провалом, и он ощутил, как от этого звука всё внутри его сжимается.       Но страшнее было то, что тень Кроули исчезла.       Просто растворилась в воздухе, словно её никогда не было.       — Нет, нет, нет, нет… — захрипел он, шагнув вперёд, но ноги подкосились, костыли скользнули в руках.       В следующий момент позади него взорвалась больница.       Звук был не просто громким — он разорвал всё на части, словно сама ночь раскололась, содрогнувшись под этой ударной волной.       Взрыв взревел, как чудовище, изрыгнув огонь, ломая бетон, выворачивая металл, заполняя небо столбом раскалённого, жадного пламени.       Больница взлетела вверх, словно огромное существо, охваченное яростью, как если бы её нутро рвалось наружу, выбрасывая в небо языки алого пламени, обломки, чёрный, удушающий дым, что поднимался всё выше, выше, закрывая звёзды.       Азирафель не успел даже выдохнуть.       Волна жара ударила в спину, и в следующий момент он почувствовал, как его тело подхватило что-то невидимое, беспощадное, как его спина оторвалась от земли, как воздух выбил дыхание из его лёгких. Взрывная волна бросила его вперёд, и он упал в траву тяжело, с глухим ударом, захлебнувшись воздухом, который теперь был пропитан дымом, пеплом, смертью.       Его грудь содрогнулась, воздух вырвался из лёгких, рвано, будто кто-то вытащил из него жизнь, и теперь он просто не знал, как вдохнуть снова. Он слышал, как шумит кровь в ушах, как в висках стучит гулкая, оглушающая боль, как земля под ним дрожит, как если бы сама ночь содрогалась от ужаса.       Он не мог двигаться, руки были раскинуты в стороны, пальцы дрожали, сжимая пустоту. Грудь медленно, мучительно приподнималась, но каждый вдох отдавался огненной вспышкой, в лёгкие будто вонзались тысячи раскалённых иголок.       Где-то позади пылала больница.       Азирафель чувствовал, как жар тянется к нему, как если бы даже сама смерть хотела впиться в его плоть.       Над ним висела луна, белая, холодная, равнодушная, и её свет казался таким неправильным в этом пылающем мире. В её свете отражались клубы дыма, извиваясь, поднимаясь, как гротескные тени, пляшущие в воздухе, как напоминание о том, что от больницы осталась только горстка пепла.       Его губы дрогнули, кровь стекала по виску, по шее, и он не знал, был ли этот вкус на губах его собственной или чужой. Он снова пытался вдохнуть, но это было больно. Воздух был слишком горячим, он пах гарью, разорванным железом, разорванными жизнями.       Азирафель лежал в траве, его грудь вздымалась медленно, судорожно, его пальцы разжимались, хватаясь за пустоту, он не мог говорить, не мог кричать.       Он стиснул зубы, его тело дрожало, кровь всё ещё капала с его ран, медленно, пульсируя в такт его разбитому сердцу.       Если это ад, то он согласен гореть.       Но только если там будет Энтони.       Ветер, который пришёл внезапно, резким, режущим, словно невидимый нож рассёк воздух рядом с его лицом. Он пронёсся над ним, ударил по коже, всколыхнул пепел вокруг, и в этом звуке было что-то большее.       Что-то… живое.       Азирафель замер.       В этот момент он ничего не чувствовал. Ни боли, ни жара, ни страха. Только холодные, едва слышные, но неизбежные взмахи крыльев. Они были где-то рядом, слишком близко, но он не мог их увидеть.       Он знал этот звук.       Кроули.       И прежде чем его разум успел осознать, прежде чем он успел вдохнуть, перед его лицом медленно, плавно, почти невесомо опустилось что-то чёрное. Летящее и лёгкое в воздухе. Оно плыло сквозь темноту, сквозь клубы дыма, сквозь этот обезумевший, рушащийся мир.       Перо.       Чёрное.       Длинное.       Мягкое.       Настоящее.       Азирафель вытянул руку. Она дрожала, пальцы окоченели от напряжения, костяшки были разбиты, но он не позволил ему упасть.       Он поймал его.       Перо опустилось прямо в его ладонь, лёгким, тёплым, живым прикосновением, будто само выбрало быть там, будто само стремилось к нему.       Грудь его снова содрогнулась, но на этот раз не от боли, не от отчаяния, не от холода страха. Губы дрогнули, и по щекам потекли слёзы. Горячие. Слишком горячие, как будто они обжигали кожу, прокладывая на ней дорожки живого, острого, разрывающего чувства.       Кроули забрал его отсюда. Отвёл в безопасное место.       Даже после всего, даже после всех его ошибок, после всех отречений, после всех предательств.       Кроули выбрал его.       Кроули всегда выбирал его.       Азирафель смотрел на перо в своей ладони, и что-то внутри него разламывалось, трескалось, рушилось, как старый храм, который он столько лет удерживал, боялся разрушить, боялся признаться себе, что он больше не верит в его святость. Он держал его так, словно это было сердце, хрупкое, живое, его собственное сердце, которое он вырвал из груди слишком поздно, только чтобы понять, что оно всегда принадлежало ему.       — Я тоже тебя люблю, — его голос сорвался, оборвался, но в этих словах была вся его жизнь, вся его вера.       Он не боялся больше.       Не боялся этих слов, этой правды, этого горя, этой любви, что разрывала его на части, что текла в его крови, что стучала в его сердце, что звала его вперёд, туда, где был Кроули.       Он больше не убегал.       Он бежал к нему.