Devil I know

1890 год       Бар был тускло освещён, в воздухе висел густой аромат крепкого алкоголя, табака и чего-то ещё неуловимого, почти зримого, но едва уловимого, как эхо чужих грехов. Деревянные панели стен впитывали в себя десятки лет человеческих историй, горестных исповедей, бессмысленных разговоров, клятв, которые никогда не сдерживали. Пары и сигаретный дым извивались под медленным движением потолочного вентилятора, растворяясь в тепле тлеющих свечей.       Асмодей сидел в глубине зала, раскинувшись с ленивой грацией хищника, который знает, что здесь он — хозяин положения. В его руке поблёскивал бокал с виски, янтарная жидкость дрожала при каждом небрежном движении пальцев. Его взгляд был пристальным, цепким, с лукавой искрой, будто он уже предвкушал разговор, который вот-вот развернётся.       Кроули, в своём обычном тёмном костюме, сидел напротив, закинув ногу на ногу. На его губах играла полуулыбка, но глаза за стеклами очков были задумчивыми, почти пустыми, словно он был здесь и одновременно где-то далеко.       — Ты помнишь Соломона? — голос Асмодея был хрипловатым, смазанным алкоголем, но всё ещё пропитанным той же язвительной насмешкой, что и сотни лет назад.       Кроули приподнял бровь, хмыкнув.       — О, ещё бы. Старик с завышенным самомнением. Думал, что поймал нас всех в свои медные банки.       Асмодей рассмеялся, его смех был глубоким, тяжёлым, с оттенком чего-то почти нежного.       — Ну, он-то считал себя особенным, великий Соломон, великий царь. — Он поднял стакан, словно произнося тост, и сделал глоток. — Думал, что может приказывать мне, пленить меня, поставить меня в свою грёбаную цепь и использовать, как обученного пса.       Кроули улыбнулся, его глаза блеснули из-за затемнённых стёкол очков.       — Но кто кого использовал, а?       — Люди записали его в свои книжки, обернули в легенды, а потом потеряли где-то в библиотеке, — Асмодей прищурился, склонив голову набок, но в глазах его мелькнуло довольство.       — Подожди, — Кроули задумчиво постучал пальцами по столу, словно вспоминая что-то важное. — Кажется, я где-то слышал, что и про тебя что-то было… «Книга Ашмодея», не так ли?       — Было? — фыркнул Асмодей, лениво потягивая виски. — Она до сих пор ходит по рукам чернокнижников, священников, практиков, как они себя называют. Кто-то бережёт её как реликвию, кто-то использует страницы для ритуалов, кто-то просто пялится на неё, пока не свихнётся. Люди такие забавные, думают, что могут понять Ад, если перечитают достаточно страниц.       — Но, в конце концов, зачем ему всё это было нужно? — лениво протянул Кроули, переводя взгляд на Асмодея. — Этот его Храм, эта его «великая миссия». Говорят, сам Бог велел ему построить Иерусалимский храм. Ну, а он, конечно же, решил, что справится лучше всех и взялся за дело, как за очередную авантюру.       — Да уж, строительство века, — протянул он, лениво обводя взглядом слегка размытую от выпитого картину окружающего мира. — Правда, когда он понял, что сам это не осилит, то решил, что демоны — самая дешёвая рабочая сила.       — Ну, логика в этом есть. Кто, как не мы, вечно вкалывает за кого-то другого? — Кроули скривил губы в кривоватой ухмылке. — Но признайся, каково это было — таскать камни на стройке?       Асмодей усмехнулся, прикрыв глаза на секунду, будто пытаясь воскресить в памяти давно затерявшиеся кадры прошлого.       — О, он и сам сначала думал, что просто заставит нас работать. Медные сосуды, печати, приказы — ну, знаешь, весь этот антураж «Я вас всех пленил, теперь делайте, что я сказал». Только он быстро понял, что демоны не строители. Мы рушим лучше, чем создаём.       Кроули хмыкнул, потирая переносицу, на лице его отразилось какое-то искреннее веселье.       — С этим не поспоришь. А как же он тебя уговорил-то? Или ты сразу согласился?       Асмодей ухмыльнулся, сделав глоток виски, позволяя обжигающей жидкости согреть гортань.       — Я предложил ему сделку. Он хотел познать всё: скрытые тайны мироздания, природу зла, силу Ада… Ну, дальше ты знаешь.       Кроули откинулся назад, закинув руку за голову, его ухмылка стала шире.       — И сколько лет ты провёл в теле великого Соломона?       Асмодей сделал вид, что задумался, медленно вращая бокал в руках, любуясь игрой света в виски.       — Несколько. И никто ничего не заметил.       — Что, даже жёны?       Тот фыркнул, ухмыльнулся.       — Поверь, они замечали меньше всех.       Кроули наклонился ближе, прищурившись.       — И всё-таки, ты не думаешь, что в конце концов он всё понял? Что его судьба — это просто чей-то ход в чьей-то игре?       Асмодей задумался на мгновение, потом пожал плечами, его тень дрогнула в мягком свете тусклого лампового освещения.       — Возможно. Но даже если и понял, это уже не имело значения. Главное, что он построил свой храм. А кто был его архитектором — это уже другая история.       Бар окутывал густой полумрак, разбавленный слабым тёплым светом ламп, который отражался в янтарной жидкости их бокалов.       Громкий смех и разговоры других посетителей казались далёкими, незначительными — только их прошлое заполняло это пространство, проникая в каждый глоток алкоголя, в каждую ухмылку, в каждую тень, что падала на потрёпанный дубовый стол.       — А помнишь шестнадцатый век? — спросил Асмодей, ухмыляясь, словно воспоминания о тех временах согревали его не хуже алкоголя. Он сделал новый глоток, медленно, с явным удовольствием, прищурившись на Кроули.       Кроули, лениво прикуривая сигарету, закатил глаза и устало потёр виски.       — О нет, ты опять начнёшь про монастыри?       — Ну, а почему бы и нет? — Асмодей усмехнулся, хлопнув ладонью по столу, отчего несколько капель виски выплеснулись из его бокала. — Это же было величайшее развлечение, Кроули!       Тот выпустил густой дым в потолок, покачал головой, но уголки его губ чуть дёрнулись в усмешке.       — О, величайшее, конечно, — пробираться ночью в монастыри, нашёптывать бедным девушкам всякие мерзости, а потом наблюдать, как святые отцы в панике пытаются изгнать нас с помощью воды из ближайшей лужи.       Асмодей расхохотался, запрокинув голову, его плечи затряслись от искреннего веселья.       — Ну, признай, это же было весело!       — Весело? — Кроули приподнял бровь, сделав глоток виски. — Когда мы с тобой заставили всю ту обитель в Бордо думать, что они одержимы, а потом местный епископ обвинил во всём какого-то бедолагу-францисканца, сжёг его, а после сам же и устроил пьянку?       Асмодей ухмыльнулся, проводя пальцем по краю бокала.       — Ха! Вот именно! — Он щёлкнул пальцами, довольный этим воспоминанием. — А когда на Лудене поднялась та истерия с сестрицами? Ты же сам устроил представление с их помешательством!       Кроули лениво отмахнулся, будто это была пустяковая шалость.       — Ну, скажем так, я слегка подогрел атмосферу. Чуть-чуть.       Асмодей фыркнул, в его глазах загорелся весёлый огонь.       — Чуть-чуть?! — он с ухмылкой наклонился ближе, опираясь локтем на стол. — Ты, змеюка, превратил тот монастырь в театр, где монахини визжали, кричали, катались по полу и рассказывали всему городу о своих встречах с дьяволами!       Кроули лениво улыбнулся, делая очередную затяжку, его лицо почти скрывалось в клубах сероватого дыма.       — Да ладно тебе, это было в духе времени. А ещё это дало начало целому движению — знаешь, сколько потом экзорцистов на этом заработали?       Асмодей развёл руками, с видом невинного наблюдателя.       — Слушай, я тебе сразу говорил, что тот монах на самом деле был мошенником. Ты видел, как он одной рукой крестился, а другой деньги с прихожан тянул?       — Да, но что меня больше всего повеселило — это как он, увидев меня, умудрился сам себя ударить распятием по голове.       Асмодей рассмеялся.       — Ладно, если говорить о настоящем искусстве, — тот лениво покручивая бокал, взгляд упал на игру золотистых бликов в густом напитке. — Ты ведь помнишь ритуалы любовницы Людовика XIV?       Глухой смешок вырвался из губ собеседника, рука, державшая сигарету, дрогнула, и слабый пепел сорвался с кончика, растворяясь в полумраке.       — О, чёрт возьми, как же можно забыть?! — Кроули покачал головой, глубоко затягиваясь, выпуская дым тонкими лентами. — Тётка была настоящим произведением искусства в плане безумия! Подношения демонам, алтари в подвале, кости младенцев, кровь голубей, дорогие вина… И всё ради того, чтобы заполучить короля в постель!       — Ты же знаешь, в те времена народ воображение имел богатое, особенно когда дело касалось власти и постельных утех.       Кроули посмотрел на вывеску бара.       — Да, только она немного просчиталась! Кто бы мог подумать, что её слуги — кретины, а вместо очищенного костного порошка для последнего ритуала ей подложили прах какого-то бедного дворецкого?!       Асмодей закрыл лицо рукой, трясясь от смеха.       — Да ладно тебе! Признайся, она же молилась тебе, а не мне. Кто в итоге сделал так, что Людовик не свёл её в монастырь, а провёл с ней ещё парочку бурных ночей?       Кроули шумно выдохнул, закатив глаза.       — Ну… допустим, я слегка подправил атмосферу. Немного изменил его восприятие. Совсем чуть-чуть. Меньше, чем капля вина в бокале!       Сдавленный смешок, скрытая насмешка в полуприкрытых глазах.       — Ты напустил на него иллюзию, что она — воплощение самой Афродиты, и он три дня не мог отлипнуть от неё!       Смех был лёгким, наполненным сладким послевкусием ностальгии, раскатился в воздухе подобно тихому эху прошлого. Виски в бокале чуть дрогнуло, когда пальцы Асмодея плавно провели по краю стекла.       — И что, тебе за это хоть что-то перепало?       Вопрос прозвучал с ленивым интересом, но в глазах мелькнул азарт — тот самый, что вспыхивал в моменты, когда речь заходила о проказах, ставших частью их бесконечного существования.       Кроули на секунду задумался, потом покачал головой.       — Судя по тому, что после этого меня пытались вызвать ещё десятки таких же дамочек, которые хотели стать любовницами королей — да, пожалуй, мне это аукнулось.       — Ты просто не ценишь свою славу.       Асмодей хмыкнул, покачав головой, глядя на него с тем самым выражением, каким можно смотреть на давнего друга, упускающего что-то очевидное.       — Я-то видел, как некоторые дамы были не против, чтобы ты сам в их постель заявился, без всяких магических ухищрений.       — Да кому они были нужны? Меня хотела сама графиня де Лавальер.       Бокал Асмодея с глухим стуком опустился на стол, когда тот вскинул голову и разразился хохотом, который был слишком контрастным по сравнению с атмосферой полузабытого бара, где даже время текло медленнее.       — И что ты сделал?       Кроули медленно улыбнулся, как будто смакуя момент, прежде чем беззаботно ответить:       — Сказал ей, что перепутал адрес.       Асмодей ухмыльнулся, опираясь локтями на тёмную деревянную столешницу.       — А помнишь Вюрцбург?       Кроули вздрогнул едва заметно, но быстро взял себя в руки. Виски было крепким, с долгим, обжигающим послевкусием.       — Сто сорок человек.       Голос был почти шёпотом.       Асмодей лениво кивнул, глаза его сверкнули в полумраке.       — Сто сорок жертв за три года. Самый масштабный процесс о колдовстве в Священной Римской Империи.       Сквозь глухие разговоры посетителей раздался приглушённый смех, где-то кто-то уронил бокал, бармен лениво протирал стойку. А Кроули сидел, глядя в свой виски так, будто в этом янтарном омуте можно было увидеть события того времени.       — Как по мне, это уже было чересчур.       Губы Асмодея изогнулись в лёгкой усмешке. Он не удивился такому ответу.       — Это мне говорит демон после случая с мясником?       Кроули отвёл взгляд, на секунду нахмурился, а его пальцы чуть крепче сжали бокал.       — Он успел зарезать троих детей, думая, что они принесут ему удачу в делах. Кроули, ты ведь не винишь себя за это, правда?       В голосе Асмодея не было осуждения, только лёгкий интерес.       — Но потом ты сам убил его за это после окончания контракта.       Кроули фыркнул, сухо усмехнулся, но было видно, что он не хочет продолжать эту тему.       — Давай вернёмся к чему-то более, скажем так, традиционному.       Асмодей вздохнул, закатил глаза и сделал ещё один глоток.       Его светлые волосы были гладко зачёсаны назад, будто зеркало повторяло каждую линию его идеального облика. Лёгкая ухмылка на губах, холодный блеск глаз — всё в нём говорило о внутреннем превосходстве.       — Хорошо-хорошо, — начал Асмодей, чуть откидываясь назад, а затем снова подался вперёд, словно смакуя слова. — А что насчёт месс в Ла-Воазен?       Кроули хмыкнул и чуть расслабился.       — Теперь ты говоришь по делу.       Взгляд сверкающих светлых глаз задержался на бокале, который он лениво покачивал в руке, будто проверяя терпкость виски.       — Ну так вспомни, какая это была роскошь. О, эта женщина была чертовски талантлива, если бы не её жажда славы, она бы ещё долго нас развлекала.       — Честно? Я тогда думал, что эта любовница Людовика XIV глупа, но Ла-Воазен переплюнула её в разы.       — А ведь люди сами к ней приходили, — произнёс Асмодей с лукавой улыбкой. — Просили привороты, деньги, смерть для врагов. А потом та же самая толпа в ужасе смотрела, как она сгорает на костре.       Кроули покачал головой.       — Люди любят сначала искать дьявола, а потом сжигать его, даже если сами к нему пришли.       Асмодей с ленивой грацией раскинулся, покачивая в руке бокал. Он хмыкнул, наблюдая за Кроули, который напротив него выглядел так, словно это вечер уже порядком утомил его.       — Хорошо мы тогда развлекались, змей, — протянул Асмодей, чуть покачивая головой. В его голосе звучало нечто тягучее, будто каждое слово было пропитано вкусом воспоминаний.       Кроули фыркнул, прикрыв глаза и провёл языком по зубам.       — Да уж, — коротко бросил он.       — Ты слышал, что нашу церковь сожгли в 1849?       Кроули чуть нахмурился, бокал остановился на полпути к губам. Он выдохнул через нос, делая ещё один небольшой глоток, и, подняв бровь, бросил вопросительный взгляд.       — Какую именно?       Асмодей хитро усмехнулся, будто наслаждаясь ожиданием реакции, и его губы растянулись в издевательской улыбке.       — Святого Михаила.       Кроули издал долгий низкий свист, поставив бокал на стол с лёгким стуком. Его взгляд устремился куда-то за плечо Асмодея, будто он мысленно прокручивал всё, что знал об этом месте.       — О, ну, это был не просто храм, а целая резиденция разврата и грехов, — наконец произнёс он, и его губы растянулись в ленивой ухмылке.       — Да, но знаешь, что самое смешное?       Его глаза блеснули, как у хищника, предвкушающего очередной укол.       — Это сделали ангелы.       Кроули резко поднял бровь, удивление мелькнуло на его лице, как вспышка молнии. Он подался вперёд, не веря услышанному.       — Что?! Эти ребята настолько скупы на действия, что вмешиваются лишь раз в десятилетие.       — Это правда. Но иногда их равнодушие разбавляется странными порывами. Например, сохранить какой-то храм или защитить какого-то пастора. Они никогда не действуют напрямую, но всегда так, чтобы подчеркнуть свою грандиозность.       Кроули вздохнул, потирая переносицу.       — Вот это меня всегда раздражало. Они такие же равнодушные к людям, как и сам Бог, но при этом пытаются выглядеть благородными.       — Ага, — Асмодей громко рассмеялся, и его смех прозвучал низко и густо, будто наполняя собой пространство. — Но прикинь картину: храм, на бумагах посвящённый святому Михаилу, а внутри творится такая чернуха, что даже я иногда диву давался.       Кроули прикрыл глаза, его улыбка стала шире, превращаясь в хищную. Он сцепил пальцы на затылке, откинувшись назад, и с ленивой грацией перекинул ногу на ногу.       — О, помню. Я тогда впервые видел, как епископ, полностью осознавая, с кем он заключает сделку, всё равно подписал контракт.       — С кровью, — согласился Асмодей, слегка поднимая бокал в тосте за прошлые дни.       — Своей собственной кровью, — уточнил тот.       Несколько посетителей бара бросили в их сторону любопытные взгляды, но быстро вернулись к своим напиткам, будто какое-то необъяснимое чувство удерживало их от пристального внимания.       — Так вот, — продолжил Асмодей, немного отдышавшись, снова наклоняясь вперёд. Его локти опирались на стол, а взгляд вновь загорелся. — Ангелы, видимо, наконец обратили на это внимание. И что же они делают, когда сталкиваются с мерзостью, которую не могут просто замести под ковёр?       — О, я даже боюсь спросить.       — Они спалили к чертям весь храм. Они сожгли церковь священным огнём.       — Великолепно! Значит, они решили, что если не могут изгнать тьму, то просто уничтожат всё к херам?       — Как будто они только что узнали, что райские врата — это просто декорация, — Асмодей криво усмехнулся, закатив глаза.       — Мм, теперь туда не вернёшься, — продолжил он. — По крайней мере, не сразу.       Кроули качнул головой, устало прикрывая глаза, словно пытался осмыслить абсурдность услышанного.       — Они забыли, кто сделал церкви пристанищем демонов.       Асмодей кивнул, его губы снова изогнулись в ухмылке.       — Люди.       — Именно.       — То есть они боятся, что мы прорвёмся, но забывают, что именно их собственные действия позволяют нам проходить на Землю. Мы тут благодаря людям. Всё держится на нашей с ними бюрократии, — добавил он, и его голос на мгновение стал серьёзным, но быстро сменился на обычный ленивый тон.       Лёгкая усмешка играла на губах Асмодея, а глаза светились каким-то лукавым огоньком, как будто он наслаждался знанием чего-то, что остальные никогда не смогут понять.       — Церкви — это священные места, магические структуры, приближённые к небесам. Они были созданы как оплот света.       Кроули, лениво качнул головой, его золотые глаза блеснули из-за затемнённых стёкол очков.       — Вот только проблема в том, что сами люди извратили этот смысл, — усмехнулся Асмодей, поднимая взгляд на собеседника. — Они же сами превратили свои же храмы в рассадники тьмы.       Кроули чуть приподнял бровь, задумчиво накручивая тонкую прядь волос на палец.       — Слушай, вот кто первым додумался, что вызвать демона можно прямо в церкви?       — Какой-нибудь особо продвинутый священник, не иначе, — лениво бросил Асмодей, подмигнув. — Я даже знаю его имя.       — Да ладно.       — Батюшка Гаспар, тринадцатый век, Франция, — тот хитро улыбнулся. — Бедняга решил, что если вызывать демонов прямо у алтаря, то они будут подчиняться быстрее, потому что «свет Божий их ослабит».       Кроули захохотал, поставив бокал на стол так резко, что жидкость чуть не выплеснулась.       — Ох, ох, да ну, серьёзно?!       — Абсолютно, — кивнул Асмодей, медленно подливая себе виски. — И знаешь, что самое смешное? Оно ведь действительно сработало… первые пару раз.       — Ага, и с этого всё началось, да? Мы начали давать людям то, что они хотят.       Асмодей кивнул, его пальцы лениво барабанили по краю бокала.       — Люди всегда хотят больше, чем могут понять. И мы стали давать им то, о чём они мечтали: тайные знания, силу, власть, богатство. Мы буквально научили их создавать мосты, через которые мы могли приходить.       Кроули пригубил свой бокал, его глаза подёрнулись дымкой размышлений. Асмодей слегка наклонился вперёд, как будто хотел подчеркнуть каждое своё слово.       — Вопреки популярному мнению, демоны не могут просто так разгуливать по Земле, — начал он, потому что любил говорить об очевидных вещах и его голос стал ниже и серьёзнее. — После проигрыша в Великой Войне, когда нас вышвырнули из Рая, ангелы позаботились о том, чтобы закрыть все двери. Они создали барьер, крепкий, как сама их гордыня, чтобы удерживать нас только в Аду.       — И мы остались там гнить, — с язвительной усмешкой добавил Кроули, затянувшись новой сигаретой и выдыхая дым. — Пустая бесконечность, где единственная забава — это наблюдать, как другие страдают.       — Но люди… О, люди.       Кроули прикрыл глаза, ухмыляясь.       — Всё началось в церкви, конечно же.       — Точно, — Асмодей поднял палец, его тон стал почти игривым. — Они даже не подозревали, что церковь — это магический узел, место, где Небеса ближе всего к Земле. А если Небеса ближе, то и мы можем приблизиться, потому что всё взаимосвязано.       Кроули покачал головой, усмехаясь.       — Мы были привязаны к этим местам и их ритуалам.       Асмодей прищурился, наблюдая за своим собеседником.       — Знания, — протянул он, постукивая пальцем по стеклу бокала. — Мы начали рассказывать им о себе. Делиться тайнами.       — О, да. Они записывали всё. Книги о демонах, пентаграммы, ритуалы. Мы становились всё более реальными. Люди начали видеть нас, описывать, изображать. Их вера в нас становилась сильнее, — Кроули чуть прищурился, его голос стал низким, почти шёпотом. — Мы начали выходить за пределы храмов. Но всегда оставалась одна вещь, которая держала нас на поводке.       — Контракты. Мы по-прежнему привязаны к их условиям. Без их воли мы не можем здесь находиться. Они думают, что это даёт им власть, — Асмодей фыркнул. — Как будто, если они диктуют условия, они держат нас в узде.       Кроули выдохнул дым.       — Они приглашают нас, думая, что мы служим им. А на самом деле…       Асмодей поднял стакан, его улыбка стала хищной.       — И именно поэтому мы здесь, змей, — лениво ответил он. — Они думают, что могут нас подчинить, думают, что могут вызывать нас, приказывать, брать выгоду. Им кажется, что они в этой игре хозяева.       Кроули усмехнулся, наклонив голову чуть ближе к собеседнику.       — Да-да, «слушайся меня, демон, ибо я взываю к тебе именем твоим…» — его голос стал театрально громким, насмешливым, он передразнил старый ритуальный текст, которым его призывали сотни лет.       Асмодей тяжело вздохнул, покачал головой, глаза его блестели от смеси раздражения и веселья.       — А потом носятся в панике, когда их душа начинает истекать кровью, — его глаза блеснули за очками, а голос стал почти весёлым.       — На самом деле, Асмодей, мы — единственные, кто играет честно. Мы никогда не обещаем больше, чем можем дать, и всегда берём ровно столько, сколько они сами готовы отдать.       Кроули закатил глаза, потушив очередную сигарету и лениво облокотившись на стол. Его взгляд был направлен куда-то мимо Асмодея, словно он смотрел сквозь него, в бездну времени.       — Как бы то ни было, при этом мы тут благодаря людям и нашему… папочке.       Голос его наполнился язвительной насмешкой, когда он произнёс последнее слово.       — Он нас приютил, спас, он сделал нас теми, кто мы есть, когда настоящий Отец нас бросил.       Кроули фыркнул, прикрыв глаза, словно хотел отгородиться от разговора, но вместо этого, как будто увлечённый воспоминаниями, заговорил.       — Не нравится мне Сатана. Слишком он уж самонадеянный. Думал, пошёл против Отца, против ангелов. А теперь что? Мы сидим и гниём в этом Аду, пока он всё ещё строит свои глупые планы мести.       — Сатана дал нам право быть теми, кем мы хотим, — ответил Асмодей, чуть приподняв бровь. — Не притворяться. Мы только на пути к полному величию, Кроули.       Кроули лениво рассмеялся, в этом смехе звучала какая-то горькая усталость.       — Ну конечно. Папочка сделал тебя принцем в Аду, и теперь ты поёшь ему гимны.       Он скрестил руки на груди, словно выставляя невидимый барьер между собой и собеседником. Взгляд его блеснул из-за тёмных стёкол очков, и уголки губ изогнулись в кривой усмешке.       — Фигня всё это. Такой спектакль устроить ради того, чтобы отомстить тому, кому уже давным-давно нет никакого дела до нас.       Его голос звучал чуть тише, лениво, но в нём слышался тихий укол сарказма.       — Богу всё равно на нас, Асмодей. На людей ему тоже всё равно. Я думаю, демоны слишком высокого о себе мнения. Только людям есть до нас дело. И то, только для того, чтобы получить выгоду.       Асмодей вскинул бровь, но улыбка с его лица не исчезла. Он сделал небольшой глоток виски, наблюдая за реакцией собеседника.       — А мы берём выгоду с них, — продолжил он, его голос стал мягким, почти шелковым. — В сто раз больше выгоды, чем они могут себе представить.       Кроули слегка качнул головой, его лицо стало серьёзнее, но взгляд оставался ленивым, почти равнодушным.       — Что с тобой, Кроули? — вдруг спросил Асмодей, его голос был слегка насмешливым, но в нём звучала доля искреннего удивления. — Я тебя не узнаю. Ты какой-то… усталый в последние года.       — Мне скучно. Вы меня все раздражаете и бесите.       — Было бы странно, если бы демоны питали друг к другу любовь, — сказал он, чуть поднимая стакан, как в шутливом тосте.       — Ладно, змей, — начал он, сделав вид, будто собирается сказать что-то обыденное, но тут же перешёл на чуть более низкий, почти заговорщический тон. — Скажу тебе то, чего, по идее, знать ты не должен.       — Опять что-то новое?       — Это секрет. Между несколькими князьями, Сатаной… ну, и мной, разумеется. — Он сделал драматическую паузу, наблюдая за реакцией собеседника.       — И ты решил, что я достоин? Впечатляет.       — Конечно, ты достоин, — отозвался Асмодей с лукавой улыбкой. — Мы через столько прошли вместе. Я доверяю тебе, Кроули.       — Вот это новость, — насмешливо бросил Кроули, его голос звучал ровно, но в глазах блеснул интерес. — Слова «доверие» и «демон» в одном предложении — это что-то новое.       Асмодей, проигнорировав колкость, наклонился ближе. Его тень, падающая на стол, казалась живой, извиваясь в такт движениям пламени свечи.       — Мы обсуждали большой план.       — Что-то большее, чем твои привычные фокусы? Уже интересно.       — Мы хотим разрушить барьер, — тихо произнёс Асмодей, глядя прямо в глаза собеседнику.       — Барьер между Адом и Землёй? — переспросил Кроули, нахмурившись. — И… как вы собираетесь это провернуть?       Асмодей на мгновение замер, словно раздумывая, стоит ли ему продолжать. Затем он медленно выдохнул и заговорил:       — Нужен ключ. Что-то… или кто-то, кто сможет разрушить этот барьер. Что-то среднее между нашим миром и их.       Кроули прищурился, его полуулыбка исчезла, сменившись напряжённым выражением лица.       — Кого?       — Этот ключ нужно создать, — продолжил Асмодей, его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась странная сила. — Мы говорим о существе, которое будет наполовину человеком, наполовину демоном. Он станет стражем, который откроет нам проход.       Асмодей лениво откинулся назад, наблюдая за реакцией Кроули. В глазах читалось веселье, но за ним пряталось нечто более глубокое, почти первобытное.       — Ты даже не представляешь, сколько это изменит. Если барьер падёт — Ад станет свободным, — его голос был мягким, почти бархатным, но в нём слышалась угрожающая нотка. — Мы сможем свободно находится на Земле и человечество склонится перед нами. Они же и так всегда нас боялись, они искали нас, вызывали, пытались подчинить. Только вот всё это время они не понимали, что это мы позволяли им верить, что они держат нас на поводке. Как только мы выйдем из клетки, никто не сможет диктовать нам условия.       Кроули замер. Его губы чуть дёрнулись в напряжённой усмешке, но на этот раз она была почти машинальной, без настоящего веселья. Он сжал пальцы на стакане, но так и не сделал глотка.       — Оказавшись на свободе, ты думаешь, что демоны просто устроят себе новую счастливую жизнь на Земле? — в его голосе была язвительность, но скрытая за ней тревога не ускользнула от внимания Асмодея. — Что, заведут семьи, пойдут работать в лавки, начнут продавать яблоки на рыночной площади?       Асмодей рассмеялся, и его смех был низким, почти вибрирующим, как глухие раскаты грома перед бурей.       — Ха! Ну, конечно нет, — он сделал ещё один глоток, пристально глядя в лицо Кроули. — Мы подчиним всё человечество. Они сотни лет пытались подчинять нас, теперь настала их очередь. Мир будет наш. Земля станет нашим царством, а потом… — он чуть наклонился вперёд, его голос стал почти шёпотом. — Потом мы заберёмся и выше.       Кроули резко поднял бровь, его тело напряглось, но он не двигался. Он понимал, к чему ведёт этот разговор, и от этого внутри него неприятно холодело.       — Ты хочешь сказать… — он чуть сузил глаза, — что после того, как вы разберётесь с людьми, вы пойдёте и на Небеса?       Асмодей лишь ухмыльнулся, в его глазах сверкнуло что-то тёмное, почти фанатичное.       — Ангелы веками вмешиваются лишь тогда, когда им удобно. Они боятся действовать, боятся нарушать баланс. Сколько раз они могли уничтожить нас? Сколько раз они могли остановить нас? Но они этого не сделали. Они дрожат перед последствиями. Их Небеса трещат по швам, а мы, змей… — он сделал короткую паузу, наслаждаясь каждым словом, — мы сможем добраться до них.       Кроули медленно потянулся за сигаретой, прикурил, сделал глубокую затяжку, а затем выдохнул дым так медленно, будто тянул время, чтобы осмыслить услышанное. Его голос, когда он наконец заговорил, был тихим, но в нём звучала отчётливая настороженность.       — И ты думаешь, что я вот так просто скажу: «Конечно, дружище, давай уничтожим человечество, а потом завалим Небеса». — Он сухо усмехнулся, потирая переносицу. — Извини, но я не спешу разносить в пыль всё, что хоть как-то имеет смысл.       Асмодей внимательно изучал его, с лёгким интересом склонив голову.       — Ты слишком привязался к этому миру, Кроули, — в словах не было ни осуждения, не издёвки, а нечто похожее на разочарование. — Ты слишком долго ходил среди людей. Забыл, кто ты?       Кроули резко взглянул на него поверх очков, его золотые глаза сверкнули.       — Нет, — его тон стал холоднее, чем обычно. — Я помню, кто я. Просто я не идиот. Я не хочу, чтобы Земля превратилась в ещё один Ад.       — Змей, — Асмодей наклонился вперёд. — Земля уже и так ад. Люди сделали её такой. Мы просто доведём это до логического завершения.       Кроули молча смотрел на него, чувствуя, как внутри него поднимается странное беспокойство. Он не был наивным, он всегда знал, что у Асмодея есть амбиции, но то, что он сейчас услышал, было чем-то совсем иным.       — И ты правда считаешь, что это того стоит? — спросил он наконец, его голос был ровным, но в глазах мелькнула опасная искра. — Что уничтожение этого мира и начало новой войны с Небесами — это твоя великая цель?       В воздухе повисло напряжение, тянущееся между ними, как туго натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего толчка.       — Да, змей, — его голос стал ниже, почти шелестящим. — Я считаю, что это наша судьба.       Асмодей улыбнулся — медленно, лениво, почти нежно. В этом выражении лица было что-то пугающе-спокойное, будто он уже давным-давно принял своё решение.       Он перевёл взгляд на бокал с виски, поставил его на стол и, не отводя глаз от собеседника, сказал, выдыхая с усмешкой:       — Я принесу себя в жертву.       Кроули напрягся.       — Ты… — он шумно выдохнул, чуть покачав головой. — Ты, чёрт побери, серьёзно?       — Абсолютно, — кивнул Асмодей. Его пальцы легко пробежались по серебряной портсигаре, которую он вытащил из внутреннего кармана. — Эта жертва должна быть значимой, Кроули. Не просто кровь смертного. Не просто кровь демона низшего ранга. Нет. Нужно нечто большее.       Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, и на мгновение слабый, тёплый свет пламени выхватил его лицо из полумрака. В глазах плескалась смесь решимости и чего-то более глубокого — какого-то странного спокойствия.       — Моя кровь, — он сделал глубокую затяжку.       Демон выдохнул дым в сторону и с лёгким усмешливым выражением посмотрел на Кроули.       — Этот ребёнок станет ключом. Он родится с моей кровью и с человеческой кровью. Он будет одновременно частью этого мира и частью Ада.       Кроули медленно разглядывал Асмодея, его взгляд за тёмными очками был непроницаем, но внутри него полыхал огонь. Гнев, ледяной и сосредоточенный, аккуратно сворачивался в узел где-то в груди, пронизывая каждую жилку его существа. Он был настолько напряжён, что казалось, если его тронуть, он взорвётся.       В его голове уже вырисовывался план. Простой, как удар кинжала в горло: убить ребёнка.       — Когда?       Асмодей довольно усмехнулся, сделал последнюю затяжку.       — Завтра, змей.       Кроули медленно поднял голову.       — Завтра?       — Завтра, — подтвердил Асмодей, чуть щурясь, как кошка, наблюдающая за птицей. — Когда будет кровавая луна. Когда миры соприкоснутся. Когда влияние потустороннего станет сильнее, чем когда-либо.       Кроули ненавидел Ад.       Этой ненависти не было места в громогласных проклятиях или гневных речах, она не пылала ревущим костром, не вспыхивала молниями в глазах. Она была тихой, выверенной, заточенной под самое его нутро — ядовитым дымом, стелющимся по лёгким, вползающим под кожу, от которого невозможно избавиться, сколько ни проветривай сознание.       Ад был удушающей, жирной гарью, которая впитывалась в душу, пока ты не переставал замечать, что дышишь не воздухом, а серой, болью и обещаниями, которые никогда не сбудутся.       Демоны ненавидели всё: ангелов, смертных, друг друга, даже сами себя, но Кроули ненавидел Ад за то, что он вообще существовал.       Дураки ждали славы, войны, нового порядка, где их, конечно же, вознесут в ранг правителей. Кроули ничего не ждал. В ожидании не было смысла, как и в величии, которое толком никто не мог объяснить. Он видел этих демонов, вырезающих на стенах планы битв, слышал их речи, полные пафоса и яда, видел, как они, надменно выговаривая друг другу титулы, с трудом скрывали, что готовы перегрызть горло за чуть большее место под зловонным адским солнцем. Убогая суета, разыгрываемая с лицами, полными самодовольства.       Сатана. Ах да. Великий Полководец. Он поднял знамя против Бога, упал, обрушив за собой тысячи, и теперь бессмертно клокочет от гнева в недрах той тюрьмы, что сам же создал. Великая победа, ничего не скажешь. Ад давно стал пародией на то, чем хотел быть. Бесполезная злоба, напыщенные амбиции, вечные споры о будущем, которого не будет.       Кто-то считал, что Ад — это боль. Кроули знал, что Ад — это бесконечная скука.       В Аду приходилось играть роли, и Кроули играл мастерски. В точности такой, каким его хотели видеть: тёмный, язвительный, преданный делу, изворотливый, скользкий, держащий руку на пульсе интриг, умело орудующий своими маленькими пакостями и тем, что демоны называли «демонским обаянием».       Велигор, князь Ада, всегда смотрел на Кроули косо, как будто тот был пятном на безупречно выглаженном тёмном плаще его амбиций. Этот демон никогда не скрывал своего недоверия. Он искал любую возможность, чтобы принизить, подловить, намекнуть на предательство, обвинить в симпатиях к смертным. Как будто Кроули интересовало, что о нём думает этот напыщенный козёл.       Но в Аду быть не таким означало одно — рано или поздно тебя сожрут.       Асмодей заступался за Кроули.       Это было выгодно, когда тебя защищает принц Ада, на тебя смотрят иначе. Не как на отброса, не как на изгоя, а как на того, кто может быть полезен. Того, кого лучше оставить в покое.       Никто не хотел открытого конфликта с Асмодеем, потому что если ты был его врагом, твои дни в Аду становились тягучими, мучительно долгими и по-настоящему неприятными.       — Велигор, — говорил он с ленцой, с тем самым коварным блеском в глазах, — знаешь, почему Кроули здесь, а не где-то в луже собственной крови? Потому что он умнее тебя.       Кроули это знал. Знал, что не стоит верить в простые жесты доброты среди демонов. Знал, что Асмодей не делает ничего просто так.       Демон всегда помнил: в этой игре никто не делает ходов бесплатно.       О, как же они его переоценивали. Асмодей когда-то сказал, что его недооценивают. Да ну? Если бы.       Они ждали верности делу, хотя Кроули никогда не был верен ничему, кроме себя. Он не рвался к славе, не хотел власти, не стремился попасть в великие хроники Грядущей Войны.       Войны, которая, к слову, была такой же шуткой, как и всё остальное.       Он не любил ангелов не потому, что их называли врагами. Он не любил их потому, что они были зеркалом демонов. Золотым, сияющим, но таким же застывшим, таким же неспособным на выбор. Он видел, как они слепо следуют приказам, не думая, что может быть иначе. Видел, как они улыбались, а потом вычеркивали жизни, как ставили печати, закрывая двери обратно в Рай, как опускали мечи только тогда, когда это было выгодно.       Они ничем не были лучше демонов, просто у них был блестящий покров на этой отвратительной системе.       Но Земля.       С её сумасшедшим ритмом, её запахами выпечки и гниющих фруктов, её гудками поездов, криками на рынках, её смехом и слезами, её ошибками, которые были настоящими, а не предопределёнными.       Кроули видел людей, которые делали выбор, глупый, неправильный, но свой. Он видел, как они разрушают и строят, как целуют друг друга на узких улицах, не задумываясь, кто за ними наблюдает, как влюбляются, ссорятся, напиваются, падают в грязь, но снова поднимаются. Как они смотрят в небо не с мольбой, а с надеждой.       Он полюбил её.       Полюбил её абсурдность. Её хаос. Её мелкие, никому не нужные истории. Он не верил в великую судьбу, но верил в момент, когда можно просто стоять, вдыхать запах свежескошенной травы и знать, что никто не зовёт тебя назад в этот чёртов Ад.       Но теперь Ад снова решил потянуть к нему свои липкие когти.       Кроули сидел напротив Асмодея, неподвижный, словно вырезанный из мрамора. Завтра. Великая ночь, кровавая луна.       Отец Мортимер, сутулый, с дрожащими руками, с глазами, в которых затаилась надежда, едва успел понять, кого он вызвал, а именно — Кроули.       Это не была его идея. Он никогда бы не осмелился. Но отец Миллер, его коллега, тот, кто уже давно жил на тонкой грани между светом и тенью, кто знал, какие тайны прячутся за страницами скрытых манускриптов, тот, кто шёпотом произносил чужие имена в тёмных углах собора, именно он дал ему совет.       — Если Бог не слышит тебя, — сказал он однажды, его голос был медовым, мягким, как шелест ветра между колоннами, — значит, ты должен найти того, кто услышит.       Отец Миллер уже пользовался этим знанием, потому что вызвал самого Асмодея. В его глазах было что-то слишком уверенное, слишком спокойное. Возможно, он знал, как играть с огнём, возможно, он считал, что может удержать баланс, танцуя на краю пропасти.       И Асмодей давно взял его под своё влияние.       Кроули не чувствовал себя демоном. Не сегодня. Сегодня он чувствовал себя зверем, которого загнали в угол, которого вынудили делать выбор там, где его не должно было быть. Он смотрел на бедного Мортимера и видел страх, разливающийся по его лицу, видел, как тот падает на колени, понимая, что сотворил.       Кроули не сделал ничего. Не угрожал, не двинулся в его сторону, даже не заговорил. Но одного его присутствия было достаточно, чтобы загнать человека в первобытный ужас.       Мортимер задыхался, сжимая руки, словно пытался спрятаться в себе самом, забиться в угол своей души, где демоны не могли бы его достать. Но Кроули был здесь. Он видел. И ему не нужно было даже шевелиться, чтобы заставить мир этого человека рухнуть.       Священник станет заикой, если вообще сможет когда-нибудь заговорить. Он будет прятаться, избегая взглядов, вздрагивая от звуков ночи. Возможно, он больше никогда не сможет приблизиться к алтарю. Возможно, он оставит свою веру.       И всё это лишь потому, что Кроули был слишком зол.       Отец Мортимер не просил богатства. Он не жаждал власти, как короли и герцоги, не тосковал по утраченной молодости, не умолял о запретной любви, не предлагал душу ради сиюминутного удовольствия.       Он просто хотел, чтобы Генри жил.       Когда ты смотришь в глаза мальчику, который слабеет с каждым днём, который цепляется за жизнь, а ты — священник, ты должен дать надежду.       И при этом этот мальчик — твой племянник.       И в этот момент, когда ночь снова сомкнулась вокруг него, Кроули понял, что ненавидит Ад ещё сильнее.       Позже Кроули сидел рядом с Асмодеем, лениво откинувшись на кресле, глядя в потолок, словно пытался найти там смысл жизни или, по крайней мере, способ избежать всего этого.       Слабый свет свечей рябил на их лицах, и, будь он проклят, если это не было похоже на какую-то последнюю посиделку перед концом света.       Впрочем, концом света это в каком-то смысле и было.       — Кто-то должен занять моё место, — произнёс он, как будто речь шла о вакансии кассира в местной лавке, а не о звании принца Ада.       — Ага, и кто-то, разумеется, это я, — пробормотал он.       — Разумеется.       Кроули шумно выдохнул и потер переносицу.       — Черта с два мне оно сдалось.       — Ты всегда так говоришь, — протянул Асмодей, беззастенчиво ухмыляясь, — а потом делаешь всё как надо.       Кроули зыркнул на него из-под очков.       — А ты всегда так говоришь, будто знаешь, что у меня в голове.       — Ну, змей, если у тебя вообще есть голова, то да.       Кроули стиснул зубы и откинул голову назад. Всё это звучало как заранее спланированная засада, и он был почти уверен, что где-то в глубине Ада Велигор уже скрипит зубами от злости. Если кто-то ненавидел Кроули больше, чем сам Кроули ненавидел Ад, то это был этот старый ублюдок.       Асмодей между тем потянулся, опираясь локтями на подлокотники, и медленно произнёс:       — Я выбрал тебя, потому что ты прямолинеен и гадок, не лижешься к моей власти и статусу.       Кроули без особого энтузиазма взмахнул рукой, словно пытаясь отмахнуться не только от разговора, но и от всей этой идиотской ситуации, в которую его снова втянули.       — И что, это зачлось мне в карму? — он приподнял бровь, криво ухмыляясь.       В взгляде Асмодея скользнуло что-то почти мягкое, но тут же спряталось за привычной усмешкой.       — Не знаю, что у тебя с кармой, но именно за это я тебя ценю.              Он сделал паузу, будто специально натягивая тишину, а затем с ленцой добавил:       — Проведи этим ребёнком путь Ада на Землю, пусть Земля станет открытой для всех демонов, а затем станешь принцем Ада.       Кроули вздрогнул, резко подняв голову, как будто его только что ударили чем-то тяжёлым по затылку. Несколько секунд он просто смотрел на Асмодея, затем медленно, с чрезмерным драматизмом потер лицо руками.       — Ну конечно, почему бы не поручить мне самую ответственную работу! Давай, Кроули, стань нянькой для младенца, который сломает мироздание!       Асмодей выглядел исключительно довольным. Он усмехнулся, хлопнув Кроули по плечу с такой лёгкостью, будто просто подбадривал старого приятеля.       — Ты справишься, змей. У тебя талант брать на себя то, чего ты никогда не хотел.       Кроули сжал зубы, зарычал сквозь них, запрокинул голову и драматично застонал, словно пытался прожечь взглядом потолок.       — Когда же ты уже сдохнешь? Я тебя ненавижу.       Асмодей довольно прищурился, хитро улыбаясь, прежде чем откинуться назад и довольно развести руками.       — А я тебя, дорогой друг.       Кроули ненавидел демонов. Ненавидел их насквозь прогнившую иерархию, их вечную злобу, их пафосные речи о власти и мести, которые никогда не имели реального смысла.       Но, будь он проклят, если он скажет это вслух, но Асмодей хотя бы не был таким мерзким, как остальные. Он не нуждался в бессмысленных речах, не скрывал, что во всей этой войне каждый за себя, и не строил из себя всеведущего манипулятора, хотя, несомненно, им был. Асмодей делал то, что хотел, без излишнего пафоса, но с той ленцой, которая делала его не таким раздражающим, как остальных.       Асмодей не пытался делать вид, что Ад — это высшая форма существования. Он знал его цену, знал его недостатки, но всё равно с ухмылкой продолжал эту игру. И если Кроули был вынужден находиться в этом фарсе, то пусть хоть с кем-то, кто не вызывал желания выброситься в лавовую реку.       Кроули не мог сказать, что доверял ему. Он не доверял никому, да и в Аду доверие было не просто слабостью — это была почти смертельная ошибка. Но Асмодей был куда проще — он мог налить виски, ухмыльнуться, сказать какую-то язвительную шутку, дать поручение, от которого нельзя было отказаться, и при этом выглядеть так, будто ему абсолютно всё равно, какое решение примет Кроули.       И именно это бесило Кроули сильнее всего.       Асмодей никогда не упускал шанса повеселиться перед чем-то значительным. Он любил грандиозные прощальные акты, любил оставлять после себя хаос, который ещё долго отзывается эхом в сердцах смертных.       Если это была его последняя ночь, если рассвет должен был встретить его мёртвым, если Кроули действительно должен был взять на себя его место, то почему бы не устроить представление?       Собор Святого Павла, этот древний бастион веры, давно нуждался в том, чтобы стены его задрожали от чего-то более реального, чем старые молитвы.       Он позволял этому страху накапливаться, позволял смертным осознать свою беспомощность перед неведомым, позволял отчаянию просочиться в каждую трещину их душ.       Где-то священник в ужасе распахивал старую книгу, надеясь найти там защиту, но страницы блекли у него на глазах.       Где-то сестрица Мэри, до этого верящая в святость этого места, вдруг чувствовала, как колени подкашиваются, как губы дрожат от молитвы, в которую она уже не была уверена, когда Асмодей втрахивал её в кровать.       Он доводил всех до предела, играл с ними, как с живыми куклами, не торопясь заканчивать представление.       Но даже в этом хаосе, даже в этом идеальном, растянутом до грани безумием, Кроули знал, что это лишь прелюдия. Всё это было ради одного — ради уединённой комнаты, скрытой за витиеватым лабиринтом коридоров. Там, в полумраке, среди старых каменных стен, в которых когда-то молились святые, Асмодей ждал последнего акта.       Элизабет.       Кроули не знал её. Не знал, что за человек скрывался за этим именем, не знал, почему именно она оказалась здесь, в этом водовороте событий.       Она была всего лишь очередной частью ритуала, инструментом, сосудом для того, что не должно было появиться на свет.       Девушка была смертной, а смертные всегда были игрушками в играх демонов, даже если им казалось, что они действуют по своей воле. Она, возможно, думала, что служит чему-то великому, может быть, даже верила, что её роль имеет значение.       Но она долго не проживёт.       Кроули это знал с болезненной уверенностью, с тем самым холодом в груди, который напоминал ему, что, кем бы он ни притворялся, он всё ещё демон.       Этот ребёнок, этот несостоявшийся ключ, не появится на свет.       Кроули сделает всё, чтобы этого не случилось.       Он не допустит, чтобы Ад пробрался на Землю, не допустит, чтобы глупая война, которую никто не сможет выиграть, началась из-за младенца, который не попросил быть частью этой игры.       Элизабет не знала этого. Она не знала, что всё это было бессмысленно, что её короткая жизнь закончится раньше, чем она успеет осознать последствия. Кроули не чувствовал к ней ни жалости, ни сострадания — лишь равнодушную уверенность в том, что он сделает то, что должен.       Смех Асмодея эхом разносился по уединённым залам. А где-то в тёмном углу Кроули уже принимал решение, которое изменит всё.       Уже ночью Кроули стоял у массивной двери, опираясь на холодный камень, ощущая, как древние стены собора будто дышат чем-то чуждым, наполняясь неведомым напряжением.       Он не хотел слышать.       Он не хотел знать.       Но стены были тонкими, а стоны, сливаясь с рваным дыханием, пропитывали воздух, проникая в самое нутро, отравляя всё вокруг.       Это было мерзко.       Влажно.       Пропитано чем-то липким, запретным, чем-то, что он не мог назвать словами, но что безошибочно отзывалось первобытным отвращением.       Тьма растекалась по комнате, как густое вино, оставляя на её поверхности всплески едва заметного алого свечения.       Кроули не хотел смотреть, но взгляд сам собой скользнул в щель между дверьми.       Он видел распущенные кудрявые волосы Элизабет, спадающие на её плечи, видел, как её тело выгибается в руках Асмодея, подчиняясь ритуальному танцу, который давно перестал быть чем-то человеческим.       Это было не просто соитие — это было жертвоприношение, исполненное с изысканностью предначертанного акта, безошибочного, выверенного, запрограммированного чем-то, что жило в самой ткани этого мира.       Кроули никогда не видел Асмодея таким.       В его движениях не было обычной ленивой грации, не было напускного равнодушия — лишь сосредоточенность, точность, будто он уже находился за пределами этой комнаты, будто видел больше, чем можно было разглядеть в зыбком свете мерцающих свечей. Его пальцы сжимали её бедра, губы касались кожи — всё это было театром, спектаклем, который завершался на единственной важной сцене.       А затем он увидел это.       Тонкий блеск лезвия, отражённый в пламени свечей. Мгновение — и его рука опускается, перерезая плоть на своём боку, глубоко, точно, без малейшего колебания.       Густая кровь хлынула на простыни, растекаясь по телу Элизабет, впитываясь в её кожу, вжимаясь в неё, просачиваясь в каждый пористый уголок её существа. Её тело выгнулось, но уже не от удовольствия — её рот раскрылся в беззвучном крике, а пальцы судорожно впились в простыни, словно в тщетной попытке удержаться за последнюю грань реальности.       Асмодей смотрел на неё с усмешкой, с абсолютной уверенностью в своём выборе. Его глаза сверкали, когда он наклонился ближе, позволяя своей крови стекать по её животу, проникать в неё, заполнять её изнутри.       Она стала сосудом. Новой границей между мирами. И в этот момент всё изменилось.       Воздух в комнате задрожал. Свечи вспыхнули ослепительным светом, а затем погасли разом, погрузив пространство в липкую, тягучую тьму.       Кроули отшатнулся от двери, ощущая, как его сердце сжимается в груди. Он видел достаточно. Он знал достаточно. Ритуал завершён.       Младенец был зачат.       И теперь оставалось только одно — не дать ему родиться.       Спустя несколько недель Элизабет стояла в тёмной монастырской келье, дрожа, как осенний лист на ветру, её руки сжимали края раковины, белея от напряжения. Слёзы стекали по её щекам, смешиваясь с каплями холодной воды, которой она умывала лицо, пытаясь смыть с себя что-то незримое, въевшееся под кожу, что-то, что она больше не могла вынести.       Она обхватила свой живот дрожащими руками, её пальцы сжались, будто хотели удержать его, защитить от чего-то, чего она ещё не осознавала, но уже боялась.       Воспоминания о том вечере сливались в размытое пятно, будто её сознание намеренно прятало истинные образы, но страх оставался, извиваясь змеиными кольцами вокруг её сердца. Ей казалось, что её разум сходит с ума, что что-то тёмное шевелится внутри неё, что это не просто ребёнок, а что-то другое — чуждое, запретное, неназванное.       Она закрыла глаза и начала молиться.       Но молитва, казалось, тонула в воздухе, не поднимаясь выше её губ.       И тогда она увидела это.       Зеркало перед ней, старое, мутное от времени, заискрилось странной тьмой. Чёрная, вязкая, густая, как смола, она начинала затекать в края отражения, сплетаясь в бесформенные тени, собираясь во что-то чудовищное.       Элизабет задрожала.       Её дыхание замерло в груди, сердце стучало в висках, отзываясь колоколами паники.       Силуэт в зеркале рос, вытягивался, чернел, приобретая очертания чего-то невыразимо жуткого. Глаза — пустые, горящие, словно в них кипело само бездушное ничто.       Элизабет сдавленно вскрикнула, отшатнувшись, ударившись спиной о стену. Её тело сотрясалось от ужаса, дыхание рвалось прерывистыми рывками, холод сковал пальцы, заставляя их неметь. Она не могла отвести глаз. Ей казалось, что это не просто отражение, что оно смотрит на неё изнутри, видит её насквозь, как будто давно уже поселилось в её сердце.       И вдруг тень дрогнула.       Мрак начал растворяться, оседая чёрным пеплом на зеркальной глади, и на его месте появилась фигура — высокая, сдержанная, слишком спокойная для этого момента.       Она не успела даже вскрикнуть, когда поняла, что он уже не в зеркале.       Он был здесь.       Слишком близко.       Элизабет захлебнулась от ужаса, прижавшись спиной к холодным камням, её пальцы крепко сжали живот, как будто этим можно было отгородиться от него, спрятаться, защитить себя.       Но Кроули не был существом, от которого можно спрятаться.       Он был неизбежностью.       Демон медленно шагнул ближе, его шаги звучали пугающе тихо в гнетущей тишине кельи. Свечи на стенах дрогнули, словно что-то невидимое нарушило сам воздух, заставив его колебаться в страхе. Он стоял перед ней, высокий, в своём чёрном костюме, идеально сидящем на его худом теле.       Элизабет резко вдохнула, её грудь вздымалась в рваном дыхании. Она стояла в уголке, её руки всё ещё обхватывали живот. В её глазах плескался чистый, незамутнённый страх, тот самый, который сковывает голос, делает тело беспомощным и податливым.       — Что… вам… нужно? — её голос был слабым, надломленным, едва слышным, но всё же сумел прорваться сквозь охвативший её ужас.       Её взгляд метался между его лицом и ножом в его руке, тонким, острым, отражающим тусклый свет свечей.       — Зачем так напугано, Элизабет? — голос Кроули был ленивым, бархатным, почти заботливым, но в нём скользила насмешка. — Ты ведь знала, что это не останется без последствий.       Её губы дрогнули. В глазах читалось отчаяние, но она всё ещё держалась, цеплялась за остатки воли, как ребёнок за край раскачивающейся лодки в шторм.       — Я… я не знаю… что со мной было… — её голос сорвался, сдавленный, наполненный паникой. — Это не я… Я не хотела… я…       Кроули чуть приподнял нож, заставляя слабый свет скользнуть по лезвию, и откинул голову назад, будто рассуждая вслух.       — В том-то и дело, что ты беременна, Элизабет, — он нарочито медленно выговорил её имя, словно пробуя его на вкус. — И это большая, очень большая проблема.       — Нет… — голос её дрожал, как нити паутины на сквозняке. — Этого не может быть…       — Оно не должно появиться на свет, — добавил он спокойно, переворачивая нож в руке, словно это было нечто обыденное, как разговор о погоде. — И ты знаешь это так же хорошо, как и я.       Её дыхание стало рваными глотками, слёзы стекали по её лицу, но она не осознавала этого. Она просто качала головой, будто это могло всё исправить, будто её отказ верить в реальность мог стереть уже произошедшее.       — Пожалуйста… — её голос был сломанным, едва слышным.       Кроули вздохнул, провёл пальцем по лезвию и, наконец, посмотрел ей прямо в глаза.       — Извини, девочка, но выбора у нас обоих нет.       Элизабет вцепилась в свой живот, как будто могла спрятать его, заслонить от взгляда демона перед ней. В глазах её было отчаяние, абсолютная слепая вера в то, что то, что растёт внутри неё, — это нечто святое, её часть, её плоть, её кровь.       — Но это ребёнок… кем бы он ни был… это мой ребёнок…       Одним движением демон схватил её за подбородок, крепко, с силой, заставляя её голову вздёрнуться вверх, её губы раскрылись в тихом вздохе испуга.       — Это не ребёнок, — прошипел он и склонился так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже, чувствовала его слова, проникающие в самую глубину её разума. — Это сотворение Ада. Ты стала сосудом, а не матерью.       — Я… я не могу… — прошептала она, её губы дрожали, но она продолжила, — я не могу убить его. Потому что это всё, что у меня есть. Всё, что у меня осталось.       Кроули не шевелился, его пальцы опустились, его взгляд оставался холодным, ожидающим, но он не прерывал её. Он видел достаточно смертных, чтобы знать — иногда им нужно было дать выговориться, чтобы они сами осознали свою слабость.       Элизабет глубоко вздохнула, силясь успокоить бешеный ритм сердца, и заговорила, её голос был тихим, но наполненным болью:       — Я была рождена в холодной, гнилой лачуге за пределами города. Моей матери было всего шестнадцать, когда её оставил мужчина, который поклялся любить её. Он был торговцем, обещал, что вернётся, но не вернулся никогда. Она ждала, молилась, верила… а потом я родилась, и ей пришлось вымаливать у людей хлеб, работая, пока кровь не шла из её рук. Она никогда не говорила мне, что жалеет о том, что я появилась, но я видела это в её глазах.       Кроули наблюдал за тем, как её лицо изменилось, как во взгляде появилось нечто далёкое, застывшее в воспоминаниях.       — Когда мне было семь, она заболела. Я пыталась заботиться о ней, как могла, но она становилась всё слабее, а потом однажды просто не проснулась.       Она сделала короткую паузу, закрывая глаза, будто в её памяти возник этот день, эти ледяные пальцы, которые она так крепко сжимала, надеясь, что они снова согреются.       — Меня отдали в сиротский приют при церкви. Там меня учили, что всё в этом мире происходит по воле Бога. Что если я буду послушной, если буду молиться, если стану хорошей девочкой — Он позаботится обо мне. Я верила…       Кроули знал этот тон. Он слышал его сотни раз. Это был голос тех, кто отчаянно пытался найти смысл в своих страданиях.       — Но Бог не заботился. Когда настоятель послал меня работать на богатых людей, которым нужна была прислуга, я поняла, что люди, которые называют себя праведными, могут быть худшими из всех. Я мыла их полы, штопала их одежду, ела объедки с их столов и молилась, молилась, молилась…       Она судорожно вдохнула, словно в горле застрял ком, словно эти воспоминания всё ещё не оставили её.              — Когда я стала старше, один из мужчин, хозяин дома, стал заглядываться на меня. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на своих руках, когда мыла посуду… Я молилась, чтобы он перестал, но Бог не слышал. Или ему было всё равно.       Она зажмурилась, сдерживая слёзы, но голос её стал твёрже, наполненным сталью:       — Я убежала. Убежала в монастырь, надеясь, что там я буду в безопасности. Что среди молитв и благословений я наконец-то смогу почувствовать покой.       Её губы дёрнулись в горькой усмешке.       — Но потом… потом появился он. Асмодей. Он не выглядел, как чудовище. Он был красивым, уверенным… Он говорил мне слова, которые никто никогда не говорил. Он говорил, что я — не просто сирота, не просто лишняя душа, которая никому не нужна. Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел.       Она покачала головой, её пальцы крепче сжали ткань на животе.       — Я не знаю, почему я поверила ему. Может, потому что мне так хотелось, чтобы хоть кто-то… хоть раз…       Она не закончила фразу.       — Но теперь я знаю одно. Я знаю, что больше никогда не буду одна. Я знаю, что больше никто не сможет забрать у меня то, что принадлежит только мне.       Её глаза, наполненные слезами, поднялись на Кроули, полные мольбы, но и чего-то большего.       — Этот ребёнок… кем бы он ни был… это мой ребёнок. И я не позволю тебе его убить.       Кроули молчал.       Нож в его руке больше не был просто оружием — он стал символом, точкой невозврата, границей, которую он должен был пересечь, но почему-то не мог. Он видел, как её руки судорожно сжимают живот, как слёзы дрожат на ресницах, как на бледном лице отражается не страх смерти, а что-то иное, невыразимо глубокое и человеческое. В её глазах не было вызова, не было сопротивления — только чистая, до безумия отчаянная вера в то, что она говорила.       Она не боролась за себя. Она боролась за того, кого даже не знала.       Сколько раз он видел это? Как матери бросались в огонь за своих детей, как люди умирали, защищая тех, кого любили, как они предпочитали разрушение, лишь бы остаться верными своему выбору.       Это было абсурдно, нелогично, неправильно.       И всё же именно эта нелогичность была их силой. Они не подчинялись законам Вселенной, они не склонялись перед Судьбой, они шли против самого мироздания, даже если это вело их к гибели.       Кроули ненавидел этот человеческий идиотизм, это непреодолимое желание идти против судьбы, этот вечный вызов миру, даже когда мир сжимает их в кулаке. Они были такими с самого начала, и всё же он снова смотрел на неё и понимал, что это единственная причина, по которой он не мог выполнить то, зачем пришёл. Он ненавидел себя за это, ненавидел этот момент, ненавидел слабость, которая просочилась в его сущность, как яд, разъедающий камень.       Вдруг осознал, что не может этого сделать.       Не потому, что не хотел.       Не потому, что у него был другой план.       Не потому, что у него не хватало сил.       А потому, что если он убьёт её, если он вырвет у неё последнюю надежду, то станет ничем не лучше Ада, которому так отчаянно пытался не принадлежать.       Кроули ненавидел Ад.       Он ненавидел его бессмысленную жестокость, ненавидел его пафосные речи о власти, ненавидел его холодную, бесконечную пустоту, в которой не существовало ни тепла, ни света. Он ненавидел слепую преданность демонов, их желание разрушать ради разрушения, их бессмысленные войны за место под чёрным солнцем Преисподней. Но больше всего он ненавидел саму идею того, что он был частью этого. Что он, такой умный, изворотливый, свободный, на самом деле не был ничем иным, как инструментом, винтиком в механизме, который служил системе, которую презирал.       Если он убьёт её, он докажет, что он — такой же, как они.       И это было тем, чего он не мог себе позволить.       — Он единственное, что у меня есть в этой жизни, — прошептала Элизабет, глядя в глаза Кроули.       Он хотел ответить, что у неё есть хоть что-то. Что у людей всегда есть хоть что-то. Семья, друзья, дом, вера — даже если их жизнь рушилась, даже если их судьба была переписана сотни раз, они всё равно цеплялись за что-то, находили смысл в самом бессмысленном. Они были жалкими, но в этом была их сила.       Но он не смог сказать этого.       Потому что у него никогда ничего не было.       Кроули вдруг осознал это с болезненной ясностью. Осознал, что всё его существование — это пустота, спрятанная за ленивыми ухмылками, за продуманной игрой, за тысячей маленьких пакостей, которыми он развлекал себя веками.       Он никогда не принадлежал ни Раю, ни Аду, ни людям.       Он был вечно кем-то между.       У него не было прошлого, к которому можно было бы вернуться. У него не было будущего, ради которого стоило бы бороться.       Кроули мог бы сказать ей, что её вера — иллюзия. Что этот ребёнок не спасёт её, что он погубит её быстрее, чем она успеет понять. Он мог бы разрушить её надежду, растоптать её мечты, сделать то, что делал всегда — но что-то в его нутре бунтовало против этого. Он слишком хорошо знал, что значит не иметь ничего. Он слишком хорошо знал, каково это — цепляться за пустоту, потому что больше не к чему.       Он хотел её ненавидеть. Хотел видеть в ней лишь смертную женщину, попавшую в ловушку демонов. Но демон видел в ней что-то большее.       Он видел в ней себя.       В одно мгновение его рука сильно сомкнулась на её шее, холодная, как змеиная кожа, сдержанная, но без малейшего намёка на слабость. Он не сжимал слишком сильно, но Элизабет чувствовала, как её дыхание замедляется, как воздух в комнате вдруг стал густым, тягучим, почти непроницаемым.       Тени вокруг сгустились, извиваясь, как будто что-то древнее и голодное проснулось в глубине темноты. Кроули прижал её к себе, его губы почти касались её уха, и голос его был не голосом человека.       — Ты не понимаешь, с чем играешь, Элизабет. — Его голос был шелестящим, змеиным, низким, будто тёмный шёпот, который слышат умирающие перед тем, как их забирают в Ад. — Ты думаешь, что держишь что-то святое, что-то чистое, но внутри тебя не ребёнок, а проклятье. Это ошибка, которую ты сделала, и тебе придётся за неё платить.       Кроули почувствовал, как она задрожала в его руках, как её пальцы слабо сжались на его запястье, но она не отстранилась.       — Ты хочешь подарить этому миру его жизнь? Хорошо. — Его губы растянулись в ледяной усмешке, но её она не увидела. — Но знай, что если ты оставишь его жить, я никогда не оставлю его в покое.       Демон медленно провёл кончиками пальцев по её щеке, прежде чем взять её руку и вложить в неё нож, с которым сам пришёл. Лезвие было ледяным, тяжёлым, оно дрожало в её пальцах, как будто знало, что её рука слишком слаба для того, чтобы сделать нужный удар.       — Если ты не убьёшь его сама, то знай: я буду преследовать его, где бы он ни был, куда бы он ни убежал. Он будет видеть меня в каждом углу своей комнаты, слышать мой голос в своих снах, чувствовать мои когти на своей шее, даже когда вокруг будет светлый день.       Он наклонился ниже, и его дыхание было холодным, как ветер с кладбища.       — Я выжгу его душу медленно. Заберу его разум по кусочку. Раздавлю его тело, когда он будет молить о пощаде. Я буду ждать, пока он найдёт надежду, а потом растопчу её у него под ногами. Каждый раз, когда он попытается подняться, я ударю сильнее. Я буду его тенью, его страхом, его ночью. Я обещаю, что он пожалеет, что вообще родился на этот свет.       Её пальцы задрожали сильнее, но он сжал их, заставляя держать нож крепче.       — Но если ты будешь хорошей девочкой… — его голос вдруг стал мягче, почти ласковым, как змеиный шёпот, обвивающий горло. — Если ты сделаешь правильный выбор, я обещаю, что ты никогда больше не будешь унижаться. Никогда не будешь голодать, никогда не будешь просить. Тебе не придётся доедать крошки со стола, прислуживать ублюдкам, терпеть их взгляды, их грязные руки. Тебе не придётся бояться завтрашнего дня, не придётся скитаться, не зная, что с тобой будет.       Он сжал её подбородок пальцами, заставляя её поднять голову, заглядывая прямо в её глаза.       — У тебя будет всё. Смысл. Дом. Жизнь, о которой ты даже не мечтала. Тебе останется только выбрать. Убить его… или смотреть, как я уничтожаю его, превращая каждый его вдох в мучение, хуже, чем смерть.       Кроули чувствовал, как её дыхание стало неровным, как где-то в глубине её сознания его слова начали укореняться, запуская корни, заворачивая её страх в сладкий шелк соблазна. Ему не нужно было видеть её лицо, чтобы знать — он победил. Он чувствовал, как её решимость, эта жалкая, отчаянная попытка противостоять судьбе, начала рушиться под тяжестью предложенного выбора.       Он видел это сотни раз. Люди думают, что могут устоять. Думают, что у них есть принципы, воля, непоколебимая вера в свою правоту. Но всё, что нужно — это ударить в нужное место, сказать правильные слова, приоткрыть перед ними дверь в мир, который они всегда желали, но боялись признать, что желают. Кроули знал, что люди никогда не меняются. Они всегда сломлены. Они всегда готовы продать что-то, если цена достаточно высока.       И Элизабет не была исключением.       — Я… — её голос сорвался, но она не попыталась прогнать его. Она не бросила нож. Она просто закрыла глаза, позволив первому осознанию пронзить её, как удар молнии. — Я не могу… Я не могу позволить ему мучиться…       Кроули ухмыльнулся.       Вот так всегда. Люди называют это любовью, заботой, благими намерениями. Они убеждают себя, что делают это не ради себя, а ради кого-то другого. Как будто их можно оправдать, как будто их можно спасти от их же слабости.       Но в конечном итоге они просто люди.       Демон медленно провёл пальцем по её запястью, чуть сжимая её ладонь, заставляя нож плотнее лечь в её пальцы.       — Хорошая девочка, — прошипел он, змеей скользя возле её уха.       Она всхлипнула, словно отвращаясь от себя, но её пальцы не разжались.       — Мы заключаем сделку, Элизабет? — его голос был мягким, почти заботливым, но под этой ласковой оболочкой таилась жёсткая, непоколебимая тьма.       Девушка подняла на него взгляд, полный ужаса, слёз, боли… но в этом взгляде уже не было прежнего света.       Он его задушил.       Он его погасил.       Её пальцы дрожали, когда она медленно, неловко протянула руку, сжимая его в ответ.       Она заключила сделку.       Кроули дал ей время. Время, которое она могла бы использовать, чтобы избавиться от него, стереть его существование с этого мира, разорвать их сделку и спасти себя от неминуемой катастрофы. Он оставил её в одиночестве с ножом в руках, позволил ей провести ночи, разрываясь между отчаянием и надеждой, между страхом и безумием, оставил её наедине с этим растущим внутри неё проклятием.       Он ждал.       Дни, недели, месяцы.       Демон не приходил, не преследовал её, не напоминал о своём присутствии, он дал ей пространство, дал ей выбор, дал ей шанс.       Но когда он вернулся, Элизабет всё ещё была беременна.       Кроули чувствовал это ещё до того, как вошёл в её жалкое пристанище, пропитанное запахом старых молитв, несбывшихся надежд и чего-то ещё — неуловимого, почти призрачного, но до дрожи осязаемого, словно эхо чужого дыхания в пустых стенах.       Когда он переступил порог, воздух сгустился, стал вязким, душным, пропитанным чем-то чуждым, изломанным, неправильным. Его взгляд сразу упал вниз, к её животу — к выпирающему свидетельству её упрямства, её глупости, её смертной слабости.       Гнев вспыхнул в нём мгновенно, обжигающим, беспощадным пламенем, которое разом выжгло всё его существо. Она выбрала цепляться за это жалкое, растущее внутри неё отродье, выбрала идти против самой сути мироздания, выбрала стоять перед ним и смотреть ему в глаза, зная, что не сделает этого.       И весь мир задрожал вместе с его яростью.       Свечи взорвались разом, капли горячего воска осели на стенах, будто застывшие слёзы, пламя вспыхнуло на миг ослепляющим белым сиянием и угасло, оставив после себя только резкий запах гари. Стены затрещали, будто их начали сжимать невидимые когти, посуда, стоявшая на полках, с грохотом разлетелась на осколки, воздух застонал, как раненое животное. Это был не просто гнев. Это был сам Ад, впущенный в эту келью, позволяющий смертному миру ощутить вкус бездны, которая всегда ждёт.       Элизабет вжалась в стену, но не закричала, не молила о пощаде. Она только смотрела на него широко раскрытыми, наполненными ужасом глазами. И в этом взгляде было нечто, что бесило его ещё больше. Не просто страх, но и понимание. Она знала, что он был слаб перед этим порождением, которое она носила внутри себя.       И она была права.       Девушка протянула руку, схватила кинжал, который он когда-то вложил в её ладонь, как символ её выбора, и замахнулась. Свет скользнул по лезвию, словно в последний раз пытаясь предупредить её, остановить, но Кроули даже не пошевелился. Он видел, как её пальцы дрожат, как её дыхание становится сбивчивым, как глаза наполнены слезами, но она всё равно делает это. Она вонзает кинжал ему в плечо с силой, на которую, казалось бы, она не была способна.       Слабая, глупая, никчёмная смертная.       Он схватывает её за руку, сживает её запястье так, что кости почти болезненно хрустят, и медленно, почти лениво вытягивает кинжал из своего плеча, позволяя крови стекать по его пальцам.       Затем он бросает лезвие на пол, и его звонкий, металлический звук эхом разносится по сотрясающимся стенам.       Она не смогла избавиться от ребёнка, но и он не мог избавиться от неё вместе с ребенком.       Единственное, что ему оставалось, — это последняя карта. Последний ход. Последний шаг, от которого уже не будет возврата.       После нескольких месяцев Кроули стоял у изножья кровати, погружённый в вязкую, липкую тишину, пропитанную запахом крови, пота и смерти.       Грубые простыни были испачканы красным, рваные ткани под телом Элизабет уже начинали впитывать её тепло, которое покидало её с каждым ударом сломанного сердца.       Она была бледной, словно восковая фигура, волосы спутались на лбу, прилипли к влажной коже, её губы приоткрылись, будто она собиралась сказать что-то, но не успела.       Её руки, слабые, худые, с заострёнными костяшками, безвольно лежали по бокам, как сломанные крылья, её лицо не было искажено мукой, оно было тихим, почти умиротворённым, как будто в момент, когда её душа сорвалась с этой хрупкой оболочки, она наконец-то перестала бояться.       Кроули посмотрел на неё сверху вниз, взглядом, в котором не было жалости, не было облегчения, не было ничего, кроме глухого раздражения. Он знал, что она умрёт, знал с самого начала, знал, что она не переживёт этот день, но какая-то мерзкая, едва уловимая часть его всё же надеялась, что всё закончится иначе.       Младенец не плакал, только тихо дышал, свернувшись в мешковатой ткани, как маленький, беспомощный зверёк. Он был слишком крошечным, слишком тёплым, слишком… нормальным.       Кроули нахмурился.       Он ждал чего-то другого. Ждал чего-то, что выглядело бы, как порождение чистой тьмы, что-то уродливое, изломанное, мерзкое, что-то, что можно было бы раздавить без сожаления, без колебаний, что-то, что подтвердило бы его правоту, что дало бы ему повод закончить эту историю прямо здесь, не мучаясь с ненужными мыслями. Но этот ребёнок был обыкновенным.       Неправильно.       Он не должен был быть таким.       Кроули стиснул зубы, медленно, почти неохотно нагнулся, выхватывая маленькое, дрожащее тельце из разорванных пелёнок.       Он ждал, что его охватит отвращение, что его пальцы начнут жечь, как если бы он коснулся раскалённого железа, но ничего не случилось.       Младенец был лёгким, тёплым, крошечные пальчики бессознательно сжались в кулачки, губы чуть подрагивали, как у всякого новорождённого, который ещё не понял, в какой именно ад он родился.       Кроули раздражённо нахмурился и, крепко сжав малыша в руках, начал неторопливо расхаживать по комнате, пытаясь привести в порядок мысли.       — Ты же понимаешь, что мне всё равно, да? — пробормотал он, прижимая ребёнка к груди, словно пытался убедить самого себя, что это действительно так. — Абсолютно всё равно. Я не один из этих, которые растрогаются, уронив слезу над младенцем, о нет, со мной такие дешёвые приёмы не работают, — он зыркнул на ребёнка, будто ждал от него подтверждения, но тот только зашевелил крохотными пальчиками, делая что-то вроде неловкой попытки прижаться к источнику тепла.       Кроули раздражённо вздохнул, чуть плотнее кутая его в ткань, чтобы тот не дрожал.       — Слушай, ты бы хотя бы родился с рогами, ну, или там с копытами, с парой светящихся глаз — мне было бы проще! Но нет, ты, конечно, должен выглядеть, как обычный, никчёмный, глупый человеческий младенец, который не понимает, что он уже стал причиной величайшей головной боли во всей моей, прости, вечности.       Он посмотрел на ребёнка сверху вниз, ожидая хоть какой-то реакции, но малыш только сопел, словно ему совершенно не было дела до демона, который держал его в руках.       — Знаешь, тебе стоит меня бояться, — продолжил Кроули, начиная расхаживать по комнате туда-сюда, покачивая младенца так, словно это было вовсе неосознанное движение. — Я, вообще-то, жуткое, злобное, ужасное существо, без капли милосердия, так что не надо вот этого всего… — он кивнул на младенца, который вдруг сопел уже чуть спокойнее, его дыхание выровнялось, а маленькое тельце больше не дрожало.       Кроули недовольно сощурился.       — Ты хоть слышишь меня, а, чудо природы? — он остановился, чуть приподняв ребёнка выше, изучая его, словно пытался разглядеть в нём хоть что-то демоническое, хоть один признак, который оправдывал бы его появление на свет, но младенец просто издал тихий, сонный вздох и зевнул.       Кроули замер.       — О, прекрасно. Теперь ты ещё и считаешь меня скучным. Отлично.       Он снова выдохнул, чувствуя, как гнев сменяется усталостью, как что-то неуловимо изменилось внутри него в тот момент, когда он осознал — этот ребёнок был его проблемой. И ему предстояло решить, что делать дальше.       Кроули сидел в тёмном углу, опершись локтями о колени, его пальцы медленно крутили тонкую серебряную цепочку с крошечным крестом, который он только что создал.       Он знал, что план был не самым изящным, но, откровенно говоря, он уже устал раздумывать, устал искать другие варианты, устал, чёрт возьми, сидеть в этом мёртвом помещении с этим младенцем, который сопел у него в руках так, будто ничего в этом мире не могло его тревожить.       Его план был прост: он отнесёт ребёнка в приют при церкви Святого Михаила — ироничное, но идеальное место.       Несколько лет назад эту церковь сожгли ангелы, разом очистив её от всей скверны, которая там накопилась.       Это было самое безопасное место для ребёнка, потому что туда не мог проникнуть ни один демон, а значит, никто не узнает о его существовании, никто не сможет найти его, никто не пронюхает, что этот крошечный свёрток когда-то должен был стать ключом к разрушению мира.       Кроули создал для него защиту.       Простой, ничем не примечательный крестик, не наполненный силой Небес, но не принадлежащий и Аду. Он был переплетением чего-то среднего, чего-то, что существовало между этими двумя мирами, как и сам Кроули, чего-то, что не вызывало подозрений ни у ангелов, ни у демонов.       Этот крестик защитит ребёнка от тех, кто охотится в тенях, от бесов, от сущностей, которые проникают в щели мира, прячась между светом и тьмой, он будет его невидимой бронёй, скрывая его даже от самого Ада.       Кроули раздражённо выдохнул, потянулся за своим пальто, натянул чёрную шляпу пониже, чтобы ветер не сорвал её с его головы, и, крепко прижав ребёнка к груди, вышел в ночь.       Холодный ветер рвал его полы. Он шёл быстро, но не торопливо, наслаждаясь этим странным моментом, когда мир казался на секунду затаившимся.       Он посмотрел вниз, на свёрток в своих руках, и тихо фыркнул.       — Знаешь, тебе чертовски повезло, что я не в том настроении, чтобы выбросить тебя в ближайший колодец, — пробормотал он, приподнимая уголки губ в ленивой ухмылке.       Ребёнок не ответил, разумеется. Он продолжал дышать тихо, ровно, даже не просыпаясь, даже не чувствуя, в чьих руках находится его судьба.       — Как же я тебя ненавижу, — продолжил Кроули, вздыхая. — Нет, правда, вот представь себе: жил себе демон, не тужил, пакостил, наслаждался мелкими радостями жизни, а потом — бац, и у него на руках грудничок, который должен был разрушить мир, но оказался самым обычным человеческим ребёнком, который даже рогов не отрастил! Если бы ты выглядел пострашнее, я бы с лёгким сердцем отдал тебя экзорцистам и помахал бы ручкой, но нет! Ты же решил всё усложнить!       Он покачал головой, крепче укутывая ребёнка в ткань, защищая его от пронизывающего ветра.       — Да я уже больше времени потратил на тебя, чем на какое-либо дело за последние пару сотен лет. Это совершенно не входит в мои планы, знаешь ли. У меня есть вещи поважнее, чем возиться с такими, как ты. Например, сидеть в баре и напиваться до беспамятства, стращать священников, разводить смертных на сделки… ох, золотые времена, где же вы.       Он вздохнул, чувствуя, как с каждой минутой этот разговор становится всё более абсурдным.       — Ну и ладно, будешь ты там, в приюте, расти, как самый обычный человечек, научишься ползать, говорить, влюбляться в кого-нибудь, ходить на работу, брать кредиты — фу, только подумай, быть человеком, что за наказание.       Демон снова посмотрел вниз, ожидая хотя бы какой-то реакции, но младенец был совершенно спокоен, и это почему-то злило Кроули ещё больше.       — Ты же всё равно ничего не понимаешь, — проворчал он, нахмурившись. — Ну, давай хоть скажем, что у нас есть маленькая договорённость: ты живёшь, растёшь, не вызываешь демонов, не вмешиваешься в судьбу мира и не становишься причиной апокалипсиса. Отличная сделка, да?       Ребёнок снова не ответил, лишь мягко, совершенно беззаботно дышал во сне.       Кроули закатил глаза, и его ухмылка стала шире.       — Что ж, будем считать, что ты согласен.       С каждым шагом приют приближался, его готические очертания вырастали в ночи, высокие своды скрывались в тенях, а чёрные витражи казались слепыми глазами, смотрящими прямо в душу.       Он снова посмотрел вниз, на свёрток в своих руках. Младенец спал, совершенно безмятежно, как будто совершенно не заботился о том, что его несёт демон, который буквально час назад разносил в клочья мебель от злости. Ни малейшего признака беспокойства. Ни писка. Ни намёка на осознание того, насколько катастрофична его судьба.       — Не, ну а тебе удобно, конечно, — пробормотал Кроули, хмыкнув. — Сопи себе спокойно, пока я, значит, в эту ледяную ночь несу тебя к приюту, чтобы спасти твою ничтожную человеческую жизнь. Прекрасно. Я в восторге.       Его голос был наполнен сарказмом, но младенцу, разумеется, было абсолютно всё равно.       Кроули прищурился.       — Знаешь, что хуже всего? Мне придётся придумать тебе имя.       Он замедлил шаг, слегка нахмурился, обдумывая возможные варианты.       Ну, назвать его в честь какого-нибудь страшного демона было бы забавно, но явно неразумно. «Люцифер-младший» звучало бы слишком вызывающе, а «Маликар» или «Абаддон» вообще не подходили. Обычные человеческие имена были слишком скучными — он ведь не мог назвать его просто Майклом или Кристофером.       Кроули помолчал, покачав головой.       — Может, что-нибудь грозное? Чтобы все сразу понимали, какой ты ужасный, пугающий, таинственный…       Ребёнок даже не шелохнулся.       — Ох, ладно, кого я обманываю? — он закатил глаза. — Грозный — это явно не про тебя.       Он уже собирался продолжить путь, как вдруг его осенила мысль, и он резко замер на месте.       — О, а что если… — его губы медленно изогнулись в ухмылке. — Азирафель.       Идея была настолько возмутительно дерзкой, что он едва не расхохотался вслух.       — Ну, конечно, — продолжил он, снова шагая вперёд. — Если уж я вынужден таскаться с тобой, то почему бы не сделать это хотя бы с каплей иронии, дав тебе ангельское имя?       Но ребёнок, конечно, ничего не ответил, только чуть вздохнул во сне, и Кроули покачал головой.       — Вот так всегда, — пробормотал он. — Ни благодарности, ни проклятий, только сопение.       Сестрица Агнес, невысокая, с резкими чертами лица, встретила его у двери, прищурив глаза, словно разглядывая нечто давно позабытое, и её пальцы машинально сжались на подвесе с крестом.       Она не сразу заговорила — словно выжидала, изучала, оценивая этого странного человека в чёрной шляпе, который держал младенца так, будто не знал, как именно его следует держать.       Кроули сказал только имя, которое ему дал — Азирафель.       Этого было достаточно.       Этого должно было быть достаточно.       Он видел, как её взгляд смягчился, как она осторожно приняла ребёнка, словно принимая не просто человеческую жизнь, но и тайну, которая должна была остаться неразгаданной. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но вместо слов был лишь кивок — молчаливое понимание, молчаливое обещание.       Демон смотрел, как она уносит его, как исчезает в глубине коридоров, как дверь за ними медленно закрывается, оставляя его одного в этом пространстве, пропитанном надеждой, с которой он, Кроули, никогда не знал, что делать.       Затем он исполнил желание несчастного священника Мортимера, который дрожал в своей келье, молясь за Генри, за мальчика, который теперь выживет, который вырастет, который, возможно, заведёт жену, у него будет дочь София, и когда-нибудь в шумном баре «Под крылом» он расскажет о ней самому Азирафелю и его друзьям, не зная, что всё это — результат сделки.       А когда Мортимер состарится, его волосы побелеют, а голос ослабеет, он передаст знания о том, как призвать демона Кроули, тому, кому суждено было рано или поздно узнать правду, — Азирафелю.       Но это будет потом.       Сейчас это неважно.       Кроули стоял перед троном в Аду, перед тьмой, которая дышала, перед огнём, который не согревал, перед тем, кого называли его повелителем, перед тем, кому врал так же легко, как дышал.       Сатана, сидящий во мраке, смотрел на него заинтересованными глазами, и Кроули почувствовал, как в его груди поднимается та самая искра адреналина, за которой он неосознанно скучал.       Он солгал.       Спокойно, уверенно, красиво.       Солгал, что план провалился, что Асмодей облажался, что ребёнок не родился, потому что это в принципе невозможно — невозможно, чтобы у демона и человека появилось дитя, что сама природа отвергла эту идею, разорвала её в клочья, оставив в этом мире лишь кровь и прах.       Он говорил уверенно, без запинки, с лёгким оттенком разочарования, которое можно было бы принять за истинное. И ему поверили. Как всегда.       Лгать Сатане было особым искусством, сродни хождению по канату над бездной, и Кроули любил это ощущение — ощущение контроля, ощущение тонкой игры, где один неверный жест, одно неверное слово могли развернуть Ад против него.       Но он справился.       Он повернул ситуацию так, что никто не стал сомневаться. Асмодея теперь не было, и винить некого. Планы рухнули.       Всё, что оставалось — забыть.       Но Кроули не забывал.       Теперь дорога на Землю ему была закрыта. Он мог быть только тенью, скользящей за Азирафелем, привязанным к нему самим контрактом, который он заключил с его матерью. До тех пор, пока тот сам не призовёт его. Тогда, и только тогда, Кроули сможет обрести свою оболочку, свою человеческую форму, своё лицо, свою роль в этом мире, который он знал, ненавидел и любил, но к которому теперь был привязан крепче, чем к самому Аду.       Когда это случится, он представится ему как Джей.       И судьба, от которой Кроули так отчаянно пытался их обоих защитить, окажется уже неизбежной.