Devil I know

1914 год       Дитя бывшего принца Ада.       Тьма дышала в унисон с болью, которая с каждым новым ударом расцветала внутри Азирафеля алыми вспышками, разрывая его сознание, смещая границы реальности, заполняя собой всё.       Слова Велигора разрезали воздух, словно рваные лезвия, впиваясь в сознание Азирафеля зазубренными когтями. Они падали тяжёлыми, гулкими ударами, торжественные, словно древний приговор, высеченный в камне.       А сам князь Ада просто стоял и наблюдал. Он не торопился, не наседал, не произносил лишнего — ему это было не нужно. Демон уже видел, как яд его слов впитывается в сознание Азирафеля, как ломает его, как проникает под кожу, и ему оставалось лишь ждать.       — Иисус отдал себя, чтобы спасти души, а ты отдашь себя, чтобы высвободить нас, — продолжил он, и в его голосе было что-то первобытное, что-то, что несла сама природа его существования. — Ты — сын демона Асмодея и смертной женщины Элизабет. В тебе течёт кровь демона, но твоё тело человеческое. Ни один из нас не может выйти за пределы этой тюрьмы, потому что мы принадлежим только Аду. Но ты… ты принадлежишь обоим мирам, ты стоишь между, и потому ты можешь разорвать ошейники на наших шеях.       Белфегор возвышался над ним, его массивная фигура заслоняла тусклый свет, пробивающийся сквозь клубящуюся мглу. Его рога, изогнутые подобно короне, поблёскивали в дрожащем пламени факелов, а хвост, лениво извиваясь, царапал когтями по камню, оставляя тонкие, глубокие борозды.       Азирафель уже видел его прежде.       Во сне.       В кошмаре, который сжигал его изнутри, оставляя тёмный след в памяти.       И тогда, во сне, он убил его.       Демон не торопился, не проявлял той кипящей ярости, что исходила от Агареса, он наслаждался, смаковал этот момент, знал, что этот позор, эта ломка будет запечатлена в Азирафеле навечно.       — Кроули ничего не сказал тебе, потому что он знал, каким ничтожеством ты окажешься, — голос его был медленным, густым, он сочился ядом, просачивался в каждую трещину его рассудка, пропитывал его сознание, сдавливал его изнутри, разъедая, как кислота.       Азирафель не успел даже осознать слова, когда новый удар, теперь уже ногой в грудь, бросил его на каменную плитку, воздух разорвался в лёгких, прерываясь хриплым полузвуком, кровь наполнила рот, растекаясь по губам металлическим привкусом.       Белфегор наступил ему на голень, медленно, с ленивым усилием, и Азирафель услышал, как кости поддаются, хрустят, ломаются, волна боли, слепая, нечеловеческая, пронеслась по всему телу, но он даже не смог закричать, только вскрикнул сдавленно, коротко, как животное, прижатое к земле.       Азирафель не чувствовал крови, стекающей по губам, не ощущал боли в выбитых рёбрах — он ощущал, как они зовут его.       «Сломай их… размажь их по камням, пусть их кровь окрасит пол, как клеймо на скоте…»       — Он знал, что ты слаб, что ты не готов, что ты, как жалкий человеческий щенок, будешь бегать с этими смертными, утопая в их грязи, думая, что ты один из них, думая, что твоя жизнь имеет хоть какое-то значение, — продолжил Белфегор, убирая ногу, но прежде чем Азирафель смог даже пошевелиться, другой голос, низкий, срывающийся на рычание, ворвался в его сознание.       Агарес схватил его за волосы, рывком поднимая вверх, заставляя смотреть в эти глаза, в которых плясал голод, ненависть, жажда разрыва, его морщинистое лицо исказилось звериным оскалом, когда он резко вонзил кулак ему в живот.       «Покажи, кем ты был рождён!»       Весь мир сузился до этого удара, до этого момента — грудь сдавило так, что казалось, лёгкие вот-вот лопнут, тело дернулось, беспомощно, жалко, он снова рухнул вниз, сотрясаясь в кашле, вместе с кровью из его рта брызнули мелкие капли слюны, впитываясь в камень.       — Он знал, что, если бы ты узнал правду, ты бы сломался. И знаешь что? — Агарес пнул его в бок, так, что тело откатилось в сторону, оставляя за собой разводы крови, боль взорвалась в сломанных рёбрах, голова глухо ударилась об пол, воздух наполнился рваным, хриплым дыханием. — Он был прав. Ты слаб и ничтожен.       Тени в это время не просто нашёптывали — они кричали, вопили, рвались из теней, обвивали его шею, плечи, руки, скользили под кожу, ласкали, как преданные слуги, моля о приказе, моля о воле, моля о насилии.       «Ты был создан, чтобы править, а они тебя бьют, как уличного мальчишку… Покажи им, чья в этом мире кровь сильнее!»       Азирафель слышал, как демоны ходят вокруг него, слышал их шаги, гулкие, неторопливые, слышал, как что-то внутри него ноет, словно что-то треснуло в его сознании, что-то, что не подлежит восстановлению, но ничего не мог ответить.       — Сын Асмодея? — Белфегор расхохотался, этот смех не был живым, он был тяжёлым, скрипучим, будто сама реальность трескалась под его тяжестью. — Какая ирония! Асмодей был великим принцем, повелителем похоти, разрушителем, а ты, его порождение, даже не можешь взглянуть на своё собственное отражение без страха.       Агарес, словно подтверждая сказанное, схватил его за шею, рывком приподнял и швырнул вперёд, на старое, потускневшее зеркало, что стояло у дальней стены. Стекло было мутным, заплёванным, покрытым пылью веков, но в отражении он видел себя — разбитого, истерзанного, с кровавыми потёками по лицу, с глазами, в которых ничего не осталось, кроме пустоты.       Воспоминание пришло резко, словно кто-то с силой толкнул его обратно в ту ночь, в ту комнату, в тот миг, когда он стоял над Харрисом, сжимая в руках окровавленный осколок стекла, когда его пальцы дрожали, когда дыхание сбивалось, когда мир вокруг него разрушался.       Он помнил, как стекло в его руках было скользким, как по его запястьям стекала чужая жизнь, горячая, пульсирующая, как его хриплое дыхание вырывалось из рассечённого горла, как страх, настоящий, первобытный, блестел в его глазах, когда он осознал, что его конец был предопределён.       Тогда Азирафель пообещал себе, что это никогда не повторится.       Он сказал себе, что больше не позволит ярости управлять им, что никогда не позволит себе стать таким, как в ту ночь.       Но что, если вся его жизнь — это не путь к спасению, а только медленное осознание своей истинной природы?       — О, но Кроули знал, что делает, — продолжил Белфегор, подходя ближе, его рога отбрасывали длинные тени, глаза горели тусклым огнём, мёртвым, угасшим, в них не было жизни, не было эмоций, только древняя, незыблемая власть. — Он назвал тебя Азирафелем… таким ангельским, таким светлым именем…       Азирафель любил своё имя.       Он любил его не потому, что оно звучало гордо, не потому, что оно значило нечто великое, а потому, что оно было данным ему не случайно, не слепым роком, не беспристрастной судьбой. Оно было подарком. Оно было чем-то особенным. Оно было его.       И теперь он узнал, что это Кроули дал ему это имя.       Оно было светлым, было тёплым, было противоположностью всего, что текло в его венах, всего, чем он, по их словам, должен был стать. Оно было чем-то чистым в его испачканном мире, чем-то, за что он держался, чем-то, что заставляло его верить, что он может быть больше, чем просто следствие тьмы.       Азирафель хотел быть этим именем.       Он хотел быть его смыслом.       Агарес усмехнулся, его губы растянулись в уродливой ухмылке, обнажив клыки.       — Как тонко. Как прекрасно иронично. Ведь знаешь, что означает твоё имя?       Тени вокруг завыли, загудели, заволновались, но их шёпот больше не был тихим, он перешёл в кричащий гул, многоголосый, раздирающий реальность.       — Страж.       — Тот, кто охраняет.       — Тот, кто должен был открыть нам путь.       Кроули дал ему это имя не потому, что хотел напомнить ему, кем он должен был стать, а потому, что видел в нём нечто иное.       Потому, что верил в него.       Голос Белфегора прорезал этот гул, как лезвие:       — Посмотрите на него.       И Агарес вонзил его голову обратно в зеркало.       Стекло треснуло, тонкие линии пробежались по его лицу в отражении, кровь стекала вниз, по лбу, по щеке, по подбородку, но он не мог даже пошевелиться.       «Они смеются над тобой, как над побитой псиной… Ты позволишь им?»       — Маленький бастард, вылезший из греховной утробы, несостоявшееся чудовище, недоделанное создание, чей смысл существования был предопределён.       — Кроули взял тебя под крыло? Кроули?! — Агарес отпрянул, его рука сомкнулась на плече Азирафеля, ломая кожу когтями, он снова рванул его назад, бросая на каменный пол, и в этот раз Азирафель не пытался встать.       — Жалкий, убогий, сломанный змей, который даже не смог выбрать, кому служить. Он предал Небеса, но никогда не стал демоном. Он сотни лет пускал пыль в глаза, строил из себя великого изгоя, а в итоге, знаешь кем стал?       Кем он стал?       Азирафель зажмурился, но не от боли.       От чего-то большего. От того, что прокатилось внутри него, тяжёлой волной, сжало сердце и замерло в груди теплом, которого не могло быть здесь, среди этих теней, среди этих голосов, среди гнили, крови и чужой жестокости.       Кем он стал?       Он стал тем, кого Азирафель любил больше всего.       Не убогим, не сломленным, не ничтожным.       А самым любимым.       Голос Белфегора капал чистым, тягучим ядом.       — Сторожевой псиной у твоих ног.       — Ты — дитя нечисти, которого Кроули пытался скрыть от всего мира, — Агарес сплюнул ему под ноги, в его глазах не было ничего, кроме звериного презрения.       И, лежа на холодном камне, чувствуя, как кровь стекает по губам, как вокруг кричат тени, как демоны продолжают издеваться над ним, он вдруг понял — они могли забрать у него всё.       Но не его любовь.       Она всегда будет принадлежать только Кроули.       — Жалкий, слабый, сломленный. Ты думал, что ты кто-то? Думал, что твоя жизнь что-то значит? Нет, ты живёшь лишь потому, что Кроули не нашёл в себе сил убить тебя тогда, когда это ещё можно было исправить.       «Покажи, кто ты!»       «Разорви их!»       «Ты сильнее!»       Азирафель уже не слышал, или, может быть, не хотел слышать. Он лежал, кровь растекалась под ним, окрашивая пол багровыми тенями, пальцы слабо дрожали, а вокруг него сгущалась темнота, тени больше не шептали — они ревели.       Белфегор наклонился, его тень закрыла собой весь свет, оставив Азирафеля лежать во мраке.       — И всё ради чего? — его голос был тягуч, он проникал в каждую рану, в каждую трещину сознания, заполняя его своим ядом. — Ради чего? Ты лежишь здесь, в крови, жалкий, растоптанный, скулящий, пока Кроули гниёт в кандалах, потому что связался с тобой.       Велигор стоял все это время и просто наблюдал.       — Ты заметил? — Белфегор наслаждался каждым словом, растягивая их, смакуя, испытывая чистое удовольствие от того, как ломался Азирафель. — Замечал ли ты, как они все умирают рядом с тобой? Как ты приносишь только гибель?       Кровь внутри него сгустилась, пальцы слабо дёрнулись, но он не мог ответить.       — А солдаты? — Белфегор склонился ниже, он был слишком близко, слишком давящим, слишком реальным. — Ты помнишь их лица? Ты слышишь их голоса во сне? Они умирали вокруг тебя, Азирафель.       Азирафель стиснул зубы.       — И что ты сделал? — Белфегор усмехнулся, глаза его вспыхнули в темноте. — Ничего.       Тишина внутри Азирафеля была тяжелее, чем боль.       — Джордж, Анна, Кроули. Все они сейчас рядом с тобой. — Белфегор присел рядом с ним, вытянув когтистые пальцы, осторожно проведя ими по его щеке, оставляя тонкие, неглубокие порезы. — Ты ведь знаешь, что это вопрос времени.       Азирафель замер.       — Ты знаешь, что рано или поздно они тоже умрут с нашей помощью, как это сделали солдаты с твоего батальона.       Его дыхание сорвалось с губ.       — И это будет. Твоя. Вина.       Азирафель не думал, не осознавал, не взвешивал решений — его тело двигалось раньше, чем разум успел бы усомниться.       Здоровая нога взметнулась резко, молниеносно, а ступня, пронзив воздух, будто разорвала само пространство. В тот же миг удар с глухим, влажным звуком врезался в лицо Белфегора.       Демон, что секунду назад возвышался над ним, что наслаждался его падением, вдруг резко дёрнулся назад, его массивное тело потеряло равновесие, хищные клыки в оскале сомкнулись с глухим щелчком, когда он отшатнулся.       Тени взвыли, взметнувшись вверх, разрывая воздух своими криками, их голоса заполнили пространство, сливаясь в дикую, безумную симфонию, они смеялись, они восхищались, они признали его.       Азирафель дрожал, его тело разрывало болью, мышцы судорожно сжимались, отказываясь повиноваться. Боль, пронизывающая грудь, билась в его рёбрах, с каждым вдохом отзываясь хрипом. Вкус крови заполнял рот, вязкий, металлический, он стекал по губам, каплями падал на каменный пол.       Но эта боль — ничто. Ничто по сравнению с тем, что кипело внутри.       Слёзы текли по его лицу, горячие, жгучие, как лава. Они не приносили облегчения, только размывали мир перед глазами, превращая его в красную, пульсирующую бесформенную массу.       Азирафель всхлипнул, его тело содрогнулось, обожжённое гневом и отчаянием. Он попробовал подняться, но боль прострелила его позвоночник, сковала мышцы, не давая сделать даже один шаг. Ему казалось, что его рвут изнутри, словно каждый нерв вспыхнул, крича в унисон с бесами.       Но он не мог упасть. Не сейчас. Не перед ними.       Рука в отчаянии потянулась вперёд, он вцепился в край деревянного сиденья, пальцы дрожали, кожа вспыхнула от натуги, ногти впились в дерево, но он подтянул себя, сжав зубы до скрежета. Его ноги были ватными, колени подламывались, каждое движение отзывалось в костях грохочущей молнией боли, но он всё равно встал.       Бесы чувствовали его боль. Они её впитывали. Они её воспевали.       Им не нужен был слабый, им не нужен был жалкий мальчишка, валяющийся в крови и грязи, неспособный ни защитить себя, ни тех, кто ему дорог. Им нужен был тот, кто станет их правителем. Тот, кто поведёт их. Тот, кто разорвёт мир и перекроит его заново.       Он задохнулся в собственных эмоциях, гнев сливался с болью, а вина — с ненавистью.       — Вы… вы убили их…       — О, конечно же, нет, — голос Агареса капал ядом, пропитывал воздух липким холодом. — Но некоторые генералы охотно слушают наш шёпот… но решения они принимают сами.       Азирафель задохнулся, его тело содрогнулось, охваченное дрожью, что шла не снаружи, а изнутри, из самой глубины его истерзанной души. Боль пронзала его не как обычная рана — нет, она была древнее, глубже, её невозможно было залечить временем. Она жила в его крови, в его костях, в каждой дрожащей клетке, отдаваясь в сознании тяжёлыми раскатами глухого, умирающего грома.       Он больше не мог.       Он устал.       Устал от своей беспомощности. От того, что вся его сила, всё его знание, вся его вера не значили ничего, когда вокруг него рушились судьбы. Когда кровь друзей впитывалась в землю, оставляя алые следы, а он стоял, застыв, сжимая руки в тщетных молитвах, надеясь, что на этот раз кто-то услышит.       Азирафель не был слабым.       Но всегда оказывался слабее обстоятельств.       Сколько раз он прятался за словами, за верой, за светом, ожидая, что кто-то вмешается, что кто-то решит за него, что чья-то рука сойдёт с небес и заберёт с его плеч этот груз?       Но никто не пришёл.       Бог не защитил их.       Значит, защитит он.       — Теперь моя очередь, — его голос был низким, хриплым, сломанным, но в нём звучало нечто большее, чем просто слова. Это было обещание.       Он поднял руку, пальцы сжались в кулак, и в этот момент пространство содрогнулось.       Тени, что оказались бесами взвыли, их вопли пронзили воздух, разрывая его, и они устремились вниз, извиваясь в рваных тенях, их когти впивались в воздух, их жажда разрушения пылала в их глазах. Они не просто смотрели на него. Они ждали. Они чувствовали, что он стал их. Он не молил о спасении, не искал защиты. Теперь он командовал. Теперь он вершил.       И бесы ринулись вперёд, как один, разрывая пространство, устремляясь к Агаресу. Они не знали жалости. Они знали только ярость, копившуюся веками, теперь слитую с волей Азирафеля. Они кричали, выли, их ненависть раздирала воздух, впивалась в плоть демона, вонзалась в него с беспощадной силой.       Азирафель стоял, его тело дрожало, пальцы ещё сжимались в кулак так сильно, что ногти впивались в ладонь, но он не отпускал. В груди бушевал огонь, сердце билось так сильно, что казалось, разорвёт его изнутри. Он больше не чувствовал боли в ранах, но чувствовал боль внутри.       Гнев и отчаяние смешивались в вихрь, разрывающий его разум.       — Ради чего? Ради чего вы это делаете? — его голос дрожал, сорвался, но в нём звучало столько боли, столько безысходности, что сама земля под ногами содрогнулась. И бесы ринулись вперёд, как единый, жадный, неумолимый вихрь. Пространство содрогнулось, вздрогнуло, словно сам воздух не смог вынести той тьмы, что разверзлась в соборе. Они не просто двигались — они рвались, раздирая реальность, вонзаясь в неё, как когти в мягкую плоть.       — Я не просил рождаться. Я не просил быть этим... Я не хочу этого! Я не хочу, чтобы из-за моего имени люди умирали.       Агарес сделал шаг назад. Его губы шевельнулись в неслышном проклятии, но он не успел.       Первый бес метнулся к нему — с глухим рёвом, с разинутой пастью, из которой сочился чёрный смрад. Его когти впились в грудь демона, разрывая плоть, вгрызаясь в неё, словно жадные зубы. Кожа лопнула с отвратительным влажным звуком, и алая кровь, густая, почти чёрная, брызнула на каменные плиты.       Агарес вырвался, его лицо было перекошено от ярости, глаза полыхали алым пламенем, он бросился вперёд, но Азирафель опередил его — его ладонь резко взметнулась вверх, и бесы рванули на него, словно на поводке.       Второй бес ударил в бок, вцепившись в рёбра, а затем с хрустом начал их выворачивать, раздвигая, словно сломанный каркас куклы. Агарес взвыл, его рык был не просто криком боли — в нём звучала ярость, в нём звучала обречённость.       Но бесы не слушали.       Они не знали жалости.       Демон дёрнулся, но третий уже впился в его бедро, его когти вошли глубже, прорезая мышцы, изрывая сухожилия, заставляя его упасть на одно колено.       Но это было только начало.       Они толпились вокруг него, их тени шевелились, переплетаясь с его собственной, поглощая её, сливаясь, растворяя в бездне. Один из бесов поднялся выше, его лапы сомкнулись на горле Агареса, сдавливая, впиваясь в кожу, в мышцы, в трахею. Длинные когти разошлись в стороны, и, когда он с силой дёрнул, шея демона треснула, хлынувшая кровь залила его грудь.       Глаза Агареса, некогда горевшие адским огнём, теперь были затянуты пеленой боли и ужаса. Его когти в последний раз скользнули по камню, царапая его в тщетной попытке вырваться.       Но он уже принадлежал им.       Они сцепились с ним в последнем рывке.       Один из бесов взобрался на его спину, его когти вошли в лопатки, словно пытаясь добраться до самой сути, до его души. Агарес хрипел, захлёбываясь собственной кровью, его руки дрожали, но уже не могли сжаться в кулаки.       Он был сломлен.       И тогда последний бес, склонившийся к его лицу, разинул пасть и вонзил зубы прямо в его череп, смыкая клыки с сухим хрустом.       И когда всё закончилось, от Агареса осталась лишь груда истерзанных останков, бессмысленных и бесформенных.       Белфегор шагнул вперёд, он смотрел на Азирафеля, пристально, изучающе, как хищник, встретивший равного, его когтистые пальцы сжались, и воздух вокруг них запульсировал, потемнел, тяжесть давила, как груз тысячелетий, древняя, неумолимая сила вздымалась вокруг него, клубилась, собиралась в раскатистый, безмолвный шторм.       — Ты решил поиграть в Бога? — Белфегор склонил голову набок, его голос был глубоким, змеящимся, проникающим под кожу, оставляя ощущение чего-то зловеще-сладкого, словно обещание власти, которой не должно существовать. — Именно эту силу мы хотели пробудить в тебе... но не забывай, откуда ты её берёшь. Азирафель сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него задрожал.       — Но я не играю в Бога. Я просто устал ждать Его милости.       Бесы взвыли, их вопли прорвали воздух, разрывая его на куски, они рванулись к Белфегору, к тому, кто смеялся над его болью, кто бил его, кто пытался сломать его душу. Они вгрызлись в него сразу, без промедления, без паузы, словно хищные твари, что ждали этого момента веками.       Белфегор попытался вырваться.       Его когтистые руки дёрнулись, воздух вокруг него завибрировал от мощного выброса адской силы, но тьма уже сомкнулась вокруг него. Она больше не подчинялась ему. Она принадлежала Азирафелю.       Когти сотни лап разорвали его спину, вспоров её от плеч до самого низа. Вспыхнула кровь, густая, тёмная, дымящаяся в воздухе, но бесы не отступили, не дали ему времени на ответ.       — Ты думаешь, ты победил? — выдохнул Белфегор, его голос был хриплым, полным отвращения. — Надеешься, что можешь изменить свою природу и пойти против нас?       Азирафель посмотрел на него, его лицо было безмятежным, только губы чуть дрогнули, когда он заговорил.       — Я больше не надеюсь.       Белфегор дёрнулся, его руки взметнулись вверх, он собирал силу, концентрируя её в ладонях, его кожа полыхала багровым пламенем, но прежде чем он успел ударить, один из бесов сомкнул челюсти на его запястье. С сухим, хлёстким звуком, наполненным хрустом разрываемых сухожилий, его кисть отделилась от руки.       Он завопил.       Не от боли. От осознания.       Он не мог спастись.       Его силу рвали, вытягивали, пожирали. Бесы проникали в него, раздирая его нутро, его плоть, его душу.       — Я не позволю вам больше забирать их.       Его кулак сомкнулся, и бесы зарычали, их тела сомкнулись ещё крепче, их когти впились в демонов, тьма накрыла их, поглотила, они исчезли в этом всепоглощающем шторме, оставив после себя только боль, только крики, только исчезающее эхо.       Азирафель чувствовал, как его собственная боль, его отчаяние переплелись с этим разрушением. Он не радовался, не торжествовал. В этом не было победы.       Был только конец.       Бесы разрывали его врагов, потому что они разделяли его боль. Они становились её продолжением, её воплощением, её неумолимой силой. Они делали то, что он не мог сделать сам.       Азирафель выдохнул, тяжело, медленно, едва удерживаясь на ногах, его грудь болезненно вздымалась, в рёбрах пульсировала тупая, ноющая боль, и он с трудом потянулся к синяку под ребрами, пальцы прошлись по ноющей коже, впитывая в себя горячее напряжение мышц, дрожь, что ещё не отпустила тело.       Он мог бы жалеть себя, проклинать свою природу, но вместо этого он чувствовал только одно — безграничное, выжигающее нутро отчаяние.       Парень медленно повернулся, взгляд остановился на старом, покрытом пылью и трещинами зеркале, в которое его вбивали демоны.       Он смотрел в это лицо, испещрённое кровавыми потёками, разбитое, чужое, но в нём не было того, чего он боялся увидеть. Там не было той жажды мести, что однажды захлестнула его, когда он был подростком, когда сжимал в руках окровавленный осколок стекла, когда смотрел в глаза Харрису, наблюдая, как из них уходит жизнь.       Но сейчас всё было иначе.       Сейчас не было жажды убийства. Не было наслаждения в разрушении. Была только одна истина: он готов использовать всё, что у него было, до последней капли, до последнего вздоха, чтобы никто больше не умирал. Чтобы больше никто не становился жертвой. Чтобы больше никто не умирал из-за него.       Азирафель ненавидел то, кем родился. Ненавидел, что его существование всегда несло за собой страдания других. Он не просил этого, не хотел этого, не выбирал этот путь, но вся его жизнь сводилась к одному — к тому, что кто-то всегда умирал рядом с ним.       Он ненавидел, что за его кровь платили другие.       Велигор, всё это время стоявший в стороне, наконец двинулся. Он медленно захлопал в ладони, этот звук разнёсся по опустевшему пространству, наполненному тяжёлым дыханием Азирафеля, шепчущими тенями, скулящими бесами, что всё ещё прятались в углах.       — О, Азирафель, — голос его был глубок, исполнен той усталой, вечной мудрости, что бывает у тех, кто видел слишком много. — Всё, что ты сделал, всё, чего ты достиг, весь твой путь… Ты ведь правда думал, что идёшь против судьбы? Что ты, дитя тьмы, проклятое с момента своего первого крика, можешь найти искупление в свете?       Он склонил голову набок, словно изучая его, словно пробираясь глазами в самую глубину его души.       — Те, кто рождены Адом, никогда не познают ни покоя, ни любви, ни света. Мы, осквернённые, существуем лишь ради страдания, и неважно, пытаемся ли мы его избегать или принимаем его с гордостью. Оно всегда находит нас.       Азирафель провёл запястьем по щеке, смахивая слезу, что скатилась по иссечённой, испачканной в крови коже. Горячая, солёная, она оставила за собой дорожку, но он даже не заметил этого.       Его сердце колотилось слишком быстро, грудь сотрясалась от напряжения, от ярости, от бесконечного, разъедающего отчаяния, что теперь кипело в нём, заполняя собой всё.       Он не дал Велигору закончить.       Бесы рвались в воздухе, их силуэты скользили в тенях, они ещё слышали его, они ещё подчинялись. И когда он поднял руку, их вой разорвал пространство. Они метнулись вперёд, резкие, ненасытные, голодные, рвущиеся к единственной цели — к тому, кто стоял перед ним.       Но Велигор даже не моргнул.       Он только взмахнул рукой.       И бесы исчезли.       Просто… исчезли.       Они растворились в пустоте, оставляя за собой лишь гробовую тишину, такую глубокую, такую абсолютную, что даже кровь, стекающая по подбородку Азирафеля, казалась громче, чем мир вокруг.       Велигор посмотрел на него, и в его лице было что-то по-настоящему древнее, что-то, что не нуждалось в ярости, в гневе, в крике.       — Я не просто демон, Азирафель, я князь Ада, — мягко сказал он, словно обращался к ребёнку, который никак не может усвоить урок.       И тогда он ударил.       Азирафель не успел ничего сделать.       Грудь взорвалась болью, словно само время остановилось в этот миг, удар прошёлся по каждому нерву, прорезал каждую мышцу, разорвал лёгкие, вышиб дыхание из горла. Он рухнул вниз, на колени, не по своей воле — его тело просто не выдержало, не смогло противостоять этой силе.       Камень был холодным.       Его колени врезались в него с глухим звуком, эхом разлетевшимся по залу, но он даже не почувствовал этого. В его ушах всё ещё звучал этот удар, отголоском вибрируя в костях, в черепе, в разбитом сознании.       Он медленно поднял голову.       И увидел Велигора, который смотрел на него сверху вниз.       — Азирафель, что, если я скажу тебе, что ты уже проиграл?       Его рука потянулась вперёд, и когтистые пальцы сомкнулись на скуле Азирафеля. Сильные, ледяные, они сжались с точностью, что говорила о том, что он мог бы сломать его лицо одним движением, если бы захотел. Но он не торопился.       — Все они, Азирафель, все, кого ты впустил в свою жизнь — Анна, Джордж, каждый смертный, кому ты позволил быть рядом, — они обречены, и не важно, как долго ты будешь пытаться защищать их; их кости будут ломаться, их голоса срываться в криках, их жизни истекут в страхе и агонии, потому что ты — дитя проклятья. А Кроули…       Он улыбнулся, и воздух будто похолодел.       — Ты ведь знаешь, что его ждёт. Ты чувствуешь это каждой клеткой своего тела, ты знаешь, что я не лгал тогда. Я показал тебе его, и ты сам видел, сам слышал, сам чувствовал, как его время уходит. Ирония, не правда ли? Он мог быть свободным, мог исчезнуть, мог спастись. Но он выбрал тебя.       Азирафель закрыл глаза. Веки дрожали, дыхание сбивалось, а его тело, израненное, сломленное, больше не сопротивлялось. Он больше не мог.       — Тогда чего ты ждёшь? — его голос был хриплым, сорванным, будто он выговаривал слова через расколотое стекло. — Просто убей меня.       Взгляд затуманился болью, отчаянием, но в нём не было ни страха, ни мольбы.       — Что тебе нужно, Велигор? Моей крови? — он чуть склонил голову набок, его губы дрогнули. — Можешь взять.       Велигор продолжал держать его лицо, пристально наблюдая.       — Моей плоти? — его голос стал тише, но в нём звучало нечто сломанное, выгоревшее. — Разорви её, если тебе этого мало.       Азирафель выдохнул.       — Но зачем… зачем всё это?       Слова падали в пустоту, в тишину, в эту гнетущую бездну, что разверзлась между ними.       — Ты уже получил всё, чего хотел. Ты сломал меня, ты забрал всё, что мне было дорого. Чего ещё ты ждёшь? Азирафель не умолял. Он не просил пощады. В этом было нечто другое — бесконечная усталость, что пропитала его насквозь, проникла в кости, окутала сердце.       — Что, если я скажу тебе, что у тебя есть шанс всё исправить? Ты можешь спасти тех, кто ещё жив. Спасти Кроули.       Азирафель поднял взгляд, и в глазах его больше не было пустоты.       — Цена, — прошептал он. — В чём цена?       Велигор улыбнулся шире.       — О, ты уже знаешь её, не так ли?       И Азирафель понял.       Он медленно закрыл глаза, и в груди его словно что-то оборвалось.       — Нет, — прошептал он. — Нет.       Велигор склонился ниже, его губы тронула улыбка.       — Всё просто, — его слова лились, как раскалённый металл, плавясь в воздухе, прожигая сознание. — Ты хотел спасения? Ты хотел искупления? Тогда заплати за него.       Он чуть сильнее сжал его лицо, не давая отвернуться, не давая скрыться от истины, что вот-вот прозвучит.       — Обмен. Жизнь за жизни. Твоя — за их. Всё, что ты есть, всё, чем ты был, всё, что у тебя осталось, станет их свободой.       — Что… для этого нужно? — горло Азирафеля пересохло, и вместе с тем в нём звучала страшная, глухая покорность.       — Открой двери Ада на Землю.       Его пальцы мягко скользнули по щеке Азирафеля, словно утешая, но на его губах играла улыбка того, кто уже не сомневается в исходе.       — Сломай печати, сними преграды, позволь теням вытечь в этот мир, дай силам, что давно жаждут, взять своё.       Он отступил на шаг назад, но не отпустил, разглядывая Азирафеля сверху вниз, как падающего ангела, который ещё не понял, что его падение неизбежно.       — Если ты не сделаешь этого, если ты отвернёшься, если ты снова предпочтёшь бороться с судьбой, то знай… Те, кто уже умирал у тебя на руках, — Велигор наклонился ближе, его тень окутала Азирафеля, словно удушающий саван. — Их кровь, их страх, их боль… Всё повторится снова. И если ты думаешь, что видел достаточно смерти, ты ошибаешься.       Его улыбка стала ледяной, исполненной абсолютного знания.       — Твои друзья, твои смертные, твои любимые. Их вопли будут эхом греметь в твоих костях. Ты сможешь чувствовать, как их жизни гаснут у тебя на ладонях, ты будешь слышать их крики, даже если заткнёшь уши.       Страх накрыл Азирафеля, словно ледяная волна, обрушившаяся из темноты. Он с трудом сглотнул, его дыхание сбилось, стало рваным, спутанным. Мир перед глазами дрожал, затянутый пеленой отчаяния, а слова Велигора звучали в его голове, разрывая его изнутри, повторяясь, как приговор.       Все они умрут.       — Это… — голос его сорвался, он попробовал снова, глубже втянул воздух, пытаясь собраться. — Это… что, сделка?       — Разумеется, Азирафель. Всё в этом мире — сделка. Ты хочешь жизни для своих смертных? Ты хочешь спасти его? — он чуть прищурился, и в его глазах вспыхнуло нечто опасное. — Так заплати цену.       Азирафель сжал челюсти, с трудом удерживая себя на грани между отчаянием и чем-то другим. Чего ещё он ожидал? Он должен был догадаться. Это всегда была сделка. Всегда было «если ты хочешь спасти, ты должен пожертвовать».       — Если это сделка… — в словах звучала сталь, скрытая под слоями боли. — Тогда я могу продвигать свои собственные условия.       — Я слушаю.       — Если я открою эти двери, — Азирафель дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой решимости, от той боли, что пронзала его насквозь, превращаясь в гнев, в отчаянную, последнюю надежду, — то ни один смертный на Земле не пострадает.       Велигор скривился. Он не изменился в лице, не дрогнул, но что-то в нём на мгновение содрогнулось, как если бы он услышал нечто абсурдное, противоречащее самой природе этого мира. «Люди в безопасности.» Какая нелепая, какая жалкая наивность. Какая болезненно-сладкая, приторная вера в то, что можно заключить сделку с Адом и выйти из неё без потерь.       Он не мог выполнить часть этой сделки, не мог выполнить её полностью. Это было невозможно. Он не мог связать руки всем, не мог заставить демонов отказаться от того, чем они жили, что было их сутью. Даже он, даже князь Ада, не имел власти над теми, кто веками существовал в разрушении, кто не знал ни жалости, ни границ, кто жил на том, что забирал, кто чувствовал свою силу только в момент, когда что-то ломалось под их руками.       Но он сам — непременно мог.       Он мог дать это обещание.       От его руки не падёт ни один смертный.       Его пальцы не сомкнутся на горле человека, его тень не ляжет на их сломленные тела, его имя не будет прошептано в криках ужаса.       И он выполнит то, о чём просил Азирафель.       Но за других…       За других он не несёт ответственности.       Это было не его дело. Демоны не клялись, не подписывались, не были вынуждены следовать условиям, которые сейчас пытался навязать ему Азирафель.       И этого Азирафелю знать не обязательно.       Велигор был демоном.       А демоны всегда получают больше, чем отдают.       Они всегда находят лазейку.       Они всегда оставляют что-то невысказанным, не солгав, но и не раскрыв правду.       Они — искусны в этом.       А люди?       Люди слишком слабы.       Слабы перед страхом, перед болью, перед отчаянием. Они готовы распахнуть двери в бездну, лишь бы не видеть, как те, кого они любят, умирают у них на руках. Они идут в эту темноту, думая, что контролируют её, не понимая, что это темнота ведёт их, что она уже вплелась в их шаги, в их дыхание, в их сердце.       Люди всегда теряют больше, чем надеялись спасти.       Велигор знал это.       — Анна, Джордж и каждый, кто меня окружал будут в безопасности. А Энтони… Кроули будет свободен. Он не умрёт в этих кандалах, не исчезнет в огне, который не заслуживает. Он будет жить так, как сам решит, и даже после моей смерти демоны не посмеют тронуть его, не посмеют наказать. Это моя цена, Велигор. Это моё условие.       Он знал, что делает.       Он знал, что должен сделать.       Это был единственный путь. Единственный способ спасти их всех.       Единственный шанс, который он не мог позволить себе упустить.       — Хорошо, Азирафель. Я принимаю твою цену.       Но прежде чем Велигор успел договорить, Азирафель поднял голову, его дыхание ещё было сбивчивым, губы дрожали, но в глазах полыхало нечто неумолимое, нечто, что он не мог позволить оставить без ответа.       — Мне нужны гарантии, — его голос был твёрдым, несмотря на боль, на ужас, что стучал внутри, сковывая грудь, но он не мог позволить этому остановить себя. — Кроули будет на свободе. Я должен это знать. Я должен быть уверен.       — Не волнуйся, — его голос был глубоким, шелестящим, он змеился в воздухе, растекаясь мраком, заполняя пространство вокруг. — Ты сам его увидишь целым и невредимым. Насколько это будет возможно, конечно.       Азирафель не ответил. Он сжал губы, опустил взгляд, потому что если он заговорит сейчас, если позволит себе сказать хоть слово, его голос сломается.       Азирафель не хотел думать о том, что только что сделал.       Потому что самое главное было не в этом.       Главное — что Кроули будет в безопасности.       Кроули всегда выбирал его.       Он выбирал его, даже когда Азирафель отворачивался.       Выбирал его, даже когда не получал ничего в ответ.       Выбирал его, даже когда это означало, что он будет падать один.       Кроули пожертвовал всем миром и сохранил Азирафелю жизнь.       И теперь Азирафель спрашивал себя: почему он не может сделать то же самое?       «Хьюго снова взглянул на Азирафеля, и его глаза светились тем же теплом, что и в момент, когда он начал рассказ.       — Любовь — это не просто желание быть рядом. Это желание, чтобы другой человек был счастлив. Даже если не знаешь, как сделать это. Даже если мне придётся пожертвовать собой ради неё, то я это сделаю.»       Он не ответил тогда. Только посмотрел, только кивнул, только сделал вид, что понял. Тогда это было просто словами, просто красивым жестом, просто чем-то, что он не примерял на себя, не мог принять в свою душу, не мог осознать.       Но теперь он понял.       Понял в самый болезненный, в самый невыносимый момент. Понял, когда уже было поздно. Понял, когда уже не осталось ничего, кроме этого осознания, кроме этой истины, разрывающей его изнутри.       Любовь — это не жадное желание удержать. Не страх остаться одному. Не отчаянная попытка прижать к себе и никогда не отпускать. Любовь — это дать свободу. Это поставить чужую жизнь выше своей. Это принять боль, принять страдание, принять пустоту, если это значит, что тот, кого ты любишь, сможет быть счастлив.       Кроули никогда не просил его приносить себя в жертву, никогда не требовал доказательств, не ставил условий, не заставлял выбирать между светом и тьмой, между долгом и сердцем. Он просто был. Был рядом, был неизменным постоянством в мире, где всё рушилось, был голосом в тишине и был просто тенью. Он был огнём, согревающим, но никогда не обжигающим, ярким, но не требующим сжигать себя дотла. Он был тем, кто всегда оставался, даже когда Азирафель отворачивался. Тем, кто следовал, даже когда их дороги расходились. Тем, кто ловил его, даже когда сам уже не мог стоять.       Азирафель был готов был пожертвовать собой, как Кроули жертвовал собой снова и снова и заплатить любую цену, если это означало, что Кроули будет жить.       Азирафель любил его.       И поэтому был готов отдать ему всё, даже если в этом всём не останется самого себя.       — Ещё… — голос Азирафеля дрогнул, но он всё же нашёл в себе силы договорить. — Кроули не должен об этом знать.       — Мальчишка, ты ведь понимаешь, что рано или поздно он и так узнает. Это неизбежно.       — Я… знаю. Но хотя бы до того момента, как я…       Он не смог закончить.       Не смог произнести это вслух.       Азирафель знал, что если Кроули узнает, если хоть на миг догадается, он не смирится. Он начнёт что-то придумывать, он будет искать выход, ломать схемы, подделывать судьбу, пытаться разорвать сделку, даже если это приведёт его к смерти. Он снова бросится в омут, не задумываясь о последствиях, снова поставит всё на кон, потому что он всегда так делает.       Кроули всегда идёт до конца. Всегда находит лазейку, всегда делает ставку, всегда выигрывает простой удачей. Но удача не вечна.       Азирафель видел, как Кроули раз за разом выбирал его, даже тогда, когда это стоило ему слишком дорого. Он ставил Азирафеля на первое место, а себя — всегда на последнем. Всегда сначала он, а потом мир, потом свои собственные шансы на спасение, потом свою жизнь, свою боль, свою кровь. И каждый раз это приводило к тому, что в итоге страдал только он.       Азирафель не мог этого допустить.       — Ты получишь то, что просил. Кроули будет свободен, твои смертные останутся невредимыми, их жизни пройдут так, как ты желаешь, и даже после твоего исчезновения никто не посмеет прикоснуться к Кроули.       Он выдержал паузу, позволяя словам проникнуть в суть Азирафеля, позволяя ему почувствовать тяжесть своего выбора. Но это была лишь первая часть.       — Но теперь ты выслушаешь мои условия.       Его лицо оставалось бесстрастным, но в этом бесстрастии было нечто ужасное — полное, безоговорочное принятие неизбежного.       — Ты сам принесешь себя в жертву. Своими руками, своей кровью, своей жизнью ты распахнёшь врата, которые закрывались веками.       Азирафель сидел перед ним на коленях, его дыхание было рваным, но он не дрогнул. Только пальцы едва заметно дёрнулись, словно пытались сжаться в кулак, но остались висящими в воздухе.       — Ты убьёшь себя, Азирафель, и сделаешь это собственными руками, как когда-то сделал твой отец.       Велигор слегка наклонил голову, позволяя своему взгляду пронзить Азирафеля насквозь.       — В кровавую луну, через пять дней. Именно тогда ты принесёшь великую жертву, ради тех, кого хочешь спасти. Проведи эти дни, как хочешь, но знай: твоя судьба запечатана.       Последние слова были сказаны тихо, почти ласково. Как смертный приговор, произнесённый с абсолютной уверенностью. Велигор смотрел на него с чем-то похожим на любопытство, но это не было сочувствием.       Его когтистые пальцы замерли в воздухе, дожидаясь последнего, решающего движения, момента, когда сделка будет запечатана, когда слово превратится в нерушимую цепь, когда пути назад уже не останется.       Азирафель смотрел на эту руку, на тьму, что словно клубилась вокруг неё, впитывалась в воздух, растекалась вязким обещанием.       Мир вокруг был глухим, отдалённым, словно он уже начал рушиться, начал рассыпаться в его сознании, но он всё ещё стоял, всё ещё чувствовал, как сердце тяжело ударяется о грудную клетку, как кровь гудит в висках, как воздух в лёгких становится горьким, слишком тяжёлым.       Он медленно поднял свою руку.       Пальцы его дрожали.       Не от страха — страха больше не было.       Не от сомнений — они сгорели ещё в тот момент, когда он принял решение.       А от осознания.       От осознания того, что в этой сделке было заключено нечто большее, чем просто жизнь и смерть.       Всё, кем он был, всё, кем он мог бы быть, все возможные дороги сузились в один путь, сужаясь, сжимаясь, заставляя его идти туда, откуда не будет возврата.       Их ладони сомкнулись.       Пять дней.       Только пять дней.       А потом — конец.