Everything Except

      Номер простой и скромный, совершенно не соотвествующий кричащему внешнему виду отеля. Посередине стоит двуспальная кровать, по бокам от неё — потёртые прикроватные тумбочки. Как только они входят, в нос ударяет резкий запах дешёвых духов, вызывая головокружение.       Виоле нервно сидит на кровати, ожидая возвращения Куна из ванной комнаты, его пальцы теребят белые простыни под ним.       Он задаётся вопросом, что бы подумал о нём Кун, если бы узнал его истинную сущность; тот факт, что он стал таким человеком — тем, кто может убивать по команде, не задумываясь, кто живёт только для того, чтобы выполнять приказы. Как этот когда-то невинный мальчик из Этажа Испытаний теперь сидит на кровати в отеле, легко поддаваясь на уговоры Куна, как только тот попросит.       Возненавидит ли он его?       Сглотнув, Виоле понимает, что боится узнать ответ на этот вопрос.       Матрас рядом с ним прогибается, и когда он поднимает взгляд, видит раскрасневшееся лицо Куна, который смотрит на него сверху вниз, а в правой руке вертит недопитый стакан с алкоголем.       Виоле не может удержаться и хмурится — почему он всё ещё пьёт?        Но Кун просто подползает ближе к нему. Однако к нему приходит осознание факта, что он никогда ни с кем не целовался, не говоря уже о том, чтобы с кем-то спать. От понимания этого его сердце начинает бешено колотиться в груди, а в животе скручивается тревога.       Звук, с которым Кун ставит свой стакан на прикроватный столик, звучит намного громче, чем следовало бы, и по всему телу Виоле пробегает напряжение, когда он снова смотрит на него, анализируя.       — Как мне тебя называть? — ни с того ни с сего спрашивает, и Виоле сдерживает сухой смешок. Его сейчас волнует только это?       — Я думал, ты знаешь, — таки тихо отвечая, имея в виду ту первую ночь, когда тот спросил, был ли он с FUG. Это не мальчик из пещеры, которого Кун встретил на Этаже Испытаний — этот человек давно умер, когда его столкнула Рахиль.       Кун лишь криво улыбается, небрежно пожимая плечами.        — Я знаю, кто ты, Кандидат в Убийцы. Но... — кидает, наклоняя голову. Его щеки слегка краснеют от алкоголя, а глаза горят любопытством. — Ты хочешь, чтобы я так называл тебя, когда мы будем трахаться?       Виоле замирает, чувствуя, как лицо пылает, и немедленно отводит взгляд. Он абсолютно не ожидал такой прямолинейности от Куна, даже после того, как тот прямо спросил, хочет ли он его. Несмотря ни на что, у него едва ли получается выдавить из себя очевидный ответ. Это имя — он его больше не заслуживает.       — Виоле, — хрипит он, признавая своё поражение, и на языке у него появляется горький привкус.       — Виоле, — повторяет Кун, и он не может не возненавидеть это.  — Я Кун, но... ты, наверное, тоже это знал, — говорит, указывая на символ FUG на его одежде       В груди у него пустота, и пробивалась лишь тоска по чему-то другому, по более лёгким дням, когда Кун вместо этого называл бы его Баамом, смех в его голосе и голубые глаза были такими нежными, что заставляли его сердце биться чаще.        — Ты не боишься меня? — выпаливает он, переходя на шёпот, всё ещё не осмеливаясь встретиться взглядом с чужим.       Рука Куна поднимается к лицу Виоле и останавливается в полудюйме от его лба. Он хмыкает, как будто обдумывая это.       — Нет, — его голос звучит ровно и уверенно. — Я не знаю, кто выбрал тебя на роль Кандидата в Убийцы, но это звание слишком тяжёлое для тебя. Ты чересчур мягкий для этой роли.       Я убил человека у тебя на глазах, хочет сказать Виоле, но слова застревают у него в горле, когда кончики пальцев Куна осторожно касаются его волос, лёгкое, как перышко, прикосновение эфемерно, и он не может вымолвить ни слова.       — Можно мне? — спрашивает, и Виоле кивает, даже не успев подумать об этом, затаив дыхание.       Медленно и осторожно он откидывает пальцами челку, открывая глаза, чтобы Кун мог увидеть. Сверху доносится тихий вздох, и тот, кажется, теряет дар речи, как и он сам. Его челюсть слегка приоткрывается, во взгляде горит что-то инородное.       А затем его губы внезапно оказываются на губах Виоле, лишая воздуха его лёгкие. Это заставляет его вздрогнуть, в голове происходит короткое замыкание, говорящее ему, что это не может быть сном. Резкий запах духов возвращает его к реальности, и он инстинктивно хватается за чужую рубашку, дорогая ткань сминается между его пальцами.       Губы Куна встречаются с его губами снова и снова, разрушая его оборону. Несмотря на то, что это кажется таким настойчивым, это всё равно нежно, эффективно обезоруживая его, затуманивая его чувства.       Образы того, чего Виоле не заслуживает — того, чего он слишком боится хотеть, — кажутся похожими на дразнящие иллюзии. Они принимают форму рук Куна, притягивающих его ближе, настойчивого прикосновения его губ, низкого стона, которому он не может не подчиниться.       К его нижней губе прикасается что-то влажное, словно прося его открыться, и по всему телу пробегает дрожь, когда он понимает, что это язык Куна. У Виоле перехватывает дыхание, и он не может сдержать тихого стона.        Словно находя его реакцию забавной, Кун улыбается в поцелуй, воспользовавшись тем, что он был настороже, и позволяет себе проникнуть. Вкус алкоголя пробуждает в Виоле что-то чуждое, дезориентирующее и обжигающее.       Ладонь Куна ложится ему на шею, и его холодные пальцы начинают экспериментально выводить бессмысленные узоры на коже, посылая электрический ток по позвоночнику.       Он вспоминает, когда в последний раз Кун прикасался к нему каким-либо образом — это было совсем по-другому, когда он был ещё мальчишкой, когда он не знал ничего лучшего. Воспоминание кажется горько-сладким, на мгновение отвлекая его, и он изо всех сил старается не думать об этом.       Язык, исследующий внутреннюю часть его рта, вырывает его из задумчивости, возвращая к настоящему. Нет, он не может предаваться воспоминаниям о таких невинных временах; не тогда, когда он вот так предлагает себя своему самому дорогому другу, обманывая его, как лжец.       Но тот остаётся совершенно равнодушным к его внутреннему смятению, целуя его с такой жадностью, что Виоле вскоре начинает не хватать воздуха. Кун укладывает его на кровать, и его обычно ловкие руки кажутся неуклюжими, когда они расстегивают его одежду, обнажая грудь.       Кончики пальцев нежно ласкают обнажившуюся кожу, но прикосновения обжигают, как клеймо, горит так глубоко, что кажется, что шрамы никогда не исчезнут.       Желания, которым у него никогда не хватало смелости дать название, материализуются в виде того, как Кун опускается ниже, целует и посасывает его шею, оставляя на нём метки. Этот жест кажется почти собственническим, однако выдавая его мягкое поведение, когда зализывает синяки, что почему-то болят не так, как раны, которые Виоле обычно получает на тренировках.       Он представляет, каково это — испытывать неизведанный трепет от того, что тебя хотят.       Кун не торопится, медленно исследует его тело, словно пытаясь понять, как Виоле нравится, когда к нему прикасаются. Он теребит большими пальцами соски, заставляя вздрогнуть, и снова схватиться за его рубашку.       — О, — произносит, на мгновение отстраняясь и внимательно глядя на него. — Ты чувствительный, не так ли?       Виоле замолкает, пряча покрасневшее лицо за рукой.        — Я… Я не знаю. Я никогда раньше не делал ничего подобного, — признается он, тихо выдыхая.       Промычав, Кун склонил голову набок, как будто что-то обдумывая. Его губы растягиваются в улыбке, которая совершенно не похожа на те выражения, с которыми он улыбался ему с тех пор, как они воссоединились, и от этого Виоле чуть не вспыхивает.        — Всё в порядке, — в ответ. — Так даже лучше.        До Виоле не очень доходит, что пытается сказать ему Кун, но, поскольку чужой рот возобновляет атаку на его шею и ключицы, он не может заставить себя спросить. Опускаясь еще ниже, тот оставляет за собой дорожку из цветущих отметин, и в конце концов достигает его груди.        И он понимает значение слова “чувствительный”, когда кончик языка Куна заменяет его пальцы, почти заставляя его подпрыгнуть на кровати. Его спина выгибается сама по себе, инстинктивно стремясь к большему, и Кун подчиняется, посасывая.       Незнакомый звук, высокий и резковатый, пугает его, и он с ужасом понимает, что тот вырвался из его собственного горла. Это, похоже, не обескураживает Куна, его руки опускаются ещё ниже, кончиками пальцев касаясь нижней части живота.       Зубы нежно, почти игриво, покусывают сосок Виоле, и его рот открывается в беззвучном крике.        — К-Кун, — зовёт он. Этого слишком много, пытается он сказать, но голос его подводит. — Пожалуйста, — единственное, что удаётся выдавить из себя.       — Что тебе нужно?       Голос Куна пронизан шёлком, полон терпения — совсем как тот, которым он разговаривал с ним, когда тот был Баамом. Внезапно становится трудно дышать, и Виоле в глубине души хочется, чтобы Кун вернулся к тому, как вёл себя до того, как они вошли в эту комнату; чтобы вместо этого он обращался с ним грубо.       После стольких лет, проведенных в FUG, он привык к боли. Привык к леденящему душу чувству, когда его отталкивают, к подавляющей темноте пещеры, к безразличию людей, проходящих мимо него.       Нежность переносить гораздо труднее.       Несмотря на это—       — Ещё, — не может не умолять, преодолевая стыд. Как только это слово слетает с губ, рука Куна опускается на его прикрытую одеждой промежность, заставляя его прогнуться.       Чужая ладонь надавливает, вызывая у Виоле бесчисленные смущающие звуки, отчего кровь приливает к его лицу. Как в лихорадке, ему одновременно жарко и холодно, отчего его бёдра дрожат.       Он не может удержаться от того, чтобы не потереться о руку Куна, даже зная, что это ошибка, даже понимая, что всё это ложь. Тот что-то разжигает в нём — безымянный голод, опустошающую потребность.       И тогда его рука просовывается сквозь все барьеры, его кожа, наконец, соприкасается с кожей Виоле. Всё, что казалось неправильным, теперь каким-то образом становится правильным; блеск в голубых глазах Куна, мягкая ладонь, медленно распутывающая его.       Кун ещё не обхватывает его как следует, но продолжает намеренно поглаживать, и этого прикосновения едва хватает, чтобы успокоить ноющее желание Виоле.        — Ну давай же, — слабо протестует он, не обращая внимания на стеснение в лёгких и на то, как комната кружится вокруг него. — Пожалуйста, не дразни меня больше—        Ему остаётся задаваться вопросом, пожалеет ли он завтра об этом, о том, что поддался таким порывам, был так откровенен в своих желаниях. Виоле не может позволить себе зацикливаться на чем-либо из этого, на серьёзности своих решений, на последствиях своих поступков; не сейчас, когда пальцы Куна обхватывают его эрекцию, двигаются в устойчивом темпе, заставляя его издавать ещё более компрометирующие звуки.       Губы Куна снова встречаются с губами Виоле, и по какой-то причине именно это доводит его. Давление, накапливающееся внутри него, растёт и внезапно обрывается, заставляя его хныкать, его разум отключается, когда он кончает в руку Куна, унизительно быстро.       — Я, я сожалею, я—        Пытаясь хоть как-то объясниться, Виоле резко садиться, и извинения это первое, что приходит ему в голову сквозь пелену.       — За что ты извиняешься? — спрашивает, гладя его по щеке чистой рукой, его глаза полны любви и нежности. Его голос обманчиво сладкий, успокаивающий, как мёд.       — Я... — он сглатывает, с трудом подбирая нужные слова. Что-то в этом кажется неправильным, в том, как Кун обращается с ним, несмотря на то, что считает его незнакомцем, но разум Виоле ещё недостаточно ясен, чтобы понять это.       Кун ждёт, пока он закончит, продолжая ласкать лицо, не обращая внимания даже на то, что ему требуется время, чтобы заговорить снова. Тепло разливается по телу Виоле без разрешения, его шея горит.       Такой нежный жест, и он не знает, как с этим справиться. Это слишком много, этого недостаточно, это—       — Я закончил слишком быстро, — выдыхает, чувствуя, как уязвимость пронизывает его насквозь.       На чужом лице появляется мягкая улыбка, которая обещает вещи, не предназначенные для такого существа, как Виоле; что-то чистое и светлое, похожее на спасение. Ему остаётся только отвести взгляд, тоска по тому, чего у него никогда не будет, становится почти мучительной.       — Тебе понравилось, не так ли? — Кун произносит это медленно, задумчиво.       Виоле не может говорить, но его длинная челка успокаивает, скрывая выражение его лица, когда он кивает. Если бы Кун мог видеть его лицо прямо сейчас, это выдало бы слишком многое.       — Что ж, для меня этого достаточно. К тому же, я могу заставить тебя кончить снова, — бормочет в ответ. В его голосе слышится жар, который Виоле воспринимает как потенциально смертельный. — И снова, — добавляет он, придвигаясь ещё ближе.       Ему кажется, что он не выдержит ещё хоть одного слова, но Кун продолжает, несмотря ни на что, как будто ему нужно убедиться.       — Тебе бы этого хотелось?       По спине Виоле пробегают электрические разряды, заставляя его напрячься, всё ещё не до конца оправившись от эйфории. Он начинает слишком отчётливо слышать звук собственного дыхания, слишком громкий в тихой комнате.       И всё же он не может сказать “нет”, что-то более сильное, чем он сам, берет верх. Виоле не знает, что это такое, не знает, как справиться с тем, что его притягивает, с магнетическим притяжением, которое невозможно отрицать.       И, как слабый человек, он сдаётся; у него сжимается горло.        — Я бы хотел, чтобы... — в его тоне есть что-то хрупкое, что невозможно скрыть.       Сильные руки немедленно притягивают его ближе, настолько близко, что дыхание Куна снова сливается с его в поцелуе. Его губы автоматически приоткрываются, как будто он потерял всякое подобие контроля, как будто всё его существо принадлежит Куну.       Если бы Виоле сейчас стоял, он уверен, что его колени подогнулись бы, тихий стон сорвался с его губ, когда Кун наклонил голову набок, чтобы углубить поцелуй, и его язык жадно присоединился к его языку.       И он чувствует, как снова возбуждается, как его лёгкие пытаются адекватно дышать, когда чужие губы снова спускаются, целуя его шею, а ладони скользят по животу.       — Это... это всего на один раз? — Виоле выпаливает это прежде, чем он успевает подумать.       Кун замирает, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, явно застигнутый врасплох его вопросом. Кажется, он на мгновение задумывается, и биение сердца Виоле громко отдаётся у него в голове, тревога в нем осязаема, она впивается ему в грудь острыми клыками.       — Ну, — начинает, обдавая тёплым дыханием его плечо. — Два было бы неплохо.       Виоле не знает, радоваться этому или разочаровываться. Его сердце трепещет при мысли о возможности ещё одного раза, но более тонкая часть его души решает, что этого недостаточно, что он не может отпустить Куна так скоро.       В любом случае, последний раз лучше, чем ничего, так что он примет его — как и всё остальное, что тот захочет ему дать.       Он выходит из оцепенения, когда Кун опускается ещё ниже, его язык скользит по груди, дразня прямо под пупком, слишком близко к—       — Подожди… — выдыхает Виоле, его лицо пылает. — Это…       Смущающе. Грязно. Слишком уязвимо.        Он ничего из этого не говорит.       — Это будет приятно, — заявляет Кун, однако его взгляд полон терпения, такого обращения Виоле не заслуживает. — Ты определённо можешь доверять этому.        Этому. Не ему. В некотором смысле, он благодарен Куну за выбор слов.       Виоле с трудом сглатывает, крепко зажмуривает глаза и прерывисто выдыхает.        — Хорошо...       Во взгляде Куна есть что-то тяжёлое, когда он прижимается губами к головке, покрывая её лёгкими поцелуями, высовывая язык, чтобы слизать предэякулят. Виоле вздрагивает, ощущение почти невыносимое; он всё ещё чувствителен с тех пор, как кончил в последний раз.       Его член окутывает тепло, когда Кун обхватывает губами, пробуя на вкус. Бёдра непроизвольно дёргаются, руки дрожат. Он не знает, что с ними делать, поэтому сжимает в кулаках ткань чужой рубашки, держась за неё, пока тот всё глубже опускается.        Сначала он идёт медленно, втягивая щеки. Покачивает головой вверх-вниз, не торопясь, время от времени останавливаясь, чтобы провести языком по всей длине. Вскоре Виоле начинает бредить, выкрикивая мягкие просьбы и проклятия, что кажется ему невероятно непохожим на него.       Он старается не думать об этом, о том факте, что Кун, кажется, точно знает, что делает, о том факте, что тот так же искусен в этом, как и во всём остальном, — Виоле кажется, что он не справился бы с этим, если бы слишком зациклился.       Но Кун постепенно набирает темп, погружаясь всё глубже и глубже, смывая все сомнения. Виоле не может не пойти ему навстречу, неуверенно растворяясь во влажном жаре его рта, медленно растворяясь в нём.       Он так близко, что его плечи заметно напрягаются, и он вцепляется в рубашку Куна, как в спасательный круг, единственную нить, всё ещё связывающую его с реальностью.       — Кун, Кун—! — пытается предупредить, мягко отталкивая его руки. — Я, я—        Тем не менее тот, кажется, понимает, что он пытается сказать, но вместо того, чтобы отстраниться, он останавливается на кончике, усердно посасывая. Виоле почти кричит, прикусывая губу так сильно, что выступает кровь, а рубашка практически рвётся по швам от того, как отчаянно он её тянет.       — А-ах, Ку—        Он кончает в чужой рот, когда всё его тело содрогается в конвульсиях, его оргазм намного интенсивнее первого, переворачивая его мир с ног на голову. Проглатывая всё, Кун снова облизывает головку. Виоле даже больше не в состоянии ни смущаться, ни говорить.       Когда Кун, наконец, отстраняется, на его лице кривая улыбка, и он вытирает рот тыльной стороной ладони, по-видимому, довольный.       — Я же говорил тебе, что это будет приятно, — самодовольно произносит, и если бы Виоле не кончил только что дважды, он, возможно, смог бы ответить устно. Так что просто кивает, снова пряча глаза за чёлкой.       Кун, похоже, встаёт, чтобы сходить в туалет, и что-то в этом заставляет Виоле напрячься, импульсивно протягивая руку, чтобы схватить его за запястье.       — Подожди, — пытается он, и Кун вздрагивает от внезапного прикосновения. У него саднит горло от перенапряжения. — Ты не—        Он бросает взгляд на всё тело Куна, на то, каким довольным и расслабленным тот казался до того, как схватил его, но не сейчас. Его эрекция под одеждой всё ещё видна, и Виоле решает, что должен что-то с этим сделать, особенно после того, как Кун заставил его кончить дважды.       — Ты... не собираешься... трахнуть меня? — спрашивает он с большим трудом, и это слово странно вертится у него на языке.       Кун, в свою очередь, моргает и наклоняет голову, словно обдумывая услышанное.       — Ты сказал, что сделаешь это, — застенчиво добавляет Виоле, что является неудачной попыткой договориться.       Выражение лица Куна в ответ вызывает у него трепет: он высовывает язык и проводит им по губам, отчего они кажутся блестящими и пухлыми. У Виоле внезапно пересыхает в горле.       — А ты жадный, не так ли? — мурлычет. На его лице появляется ухмылка, почти хищная по своей природе, и его щёки вспыхивают ещё ярче.       — Я... Наверное, так и есть, — признаёт он, отводя взгляд.       — Ты вообще можешь продолжать ходить после того, как кончил дважды? — в тоне Куна слышится некоторая резкость, плохо скрываемое волнение, как будто он находит это забавным, и Виоле остаётся только затаить дыхание.       То, как тот обращается с ним, вызывает у него жуткую ностальгию и одновременно что-то чужое. Он не может не жаждать этого, неизведанного ощущения тела Куна, прижимающемся к нему, разваливающегося под кончиками его пальцев. Они зашли так далеко, но, кажется, этого недостаточно, чтобы подавить огонь, разгорающийся у него под кожей, то, как он проникает между его костями и лишает его дыхания, заставляя только просить о большем.       — Пожалуйста, позволь мне, — упрямо говорит Виоле, его глаза полны решимости.       Холодные пальцы скользят по его размякшему члену, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. Он слишком чувствителен, даже чрезмерно.       Кун недовольно хмыкает, однако Виоле уже не может остановиться.       — Я, я могу—        И всё же он прерывает его, слегка надавливая большим пальцем на мягкую головку. Виоле заметно морщится, закрывая глаза, и Кун немедленно отпускает его.       — Я не думаю, что ты сможешь, — бормочет, его глаза полуприкрыты и такие глубокие. Ему хочется сказать ему, что он неправ, что он может продолжать, но усталость, несомненно, овладевает его телом, делая конечности тяжёлыми.       Мысль о том, что это единственный раз, когда он может вот так побыть с Куном, делает его беспечным и нетерпеливым, даже когда тот сказал ему, что они могут сделать это снова. Виоле ничего не может с собой поделать, он слишком привык к тому, что всё ускользает у него из рук.       — В следующий раз, хорошо? — Кун говорит осторожно, его голос болезненно нежен.       Но Виоле не успевает ответить, его тело неизбежно изнемогает от усталости, и следующие чужие слова неразличимы, поскольку они сливаются с белым шумом.