Everything Except

      На утро Куна уже не было.        Виоле следовало бы ожидать этого, но по какой-то причине эта мысль причиняет боль. Он оказывается один в старой пустой комнате, и утренний свет бьёт прямо в лицо.       На прикроватном столике лежит аккуратно сложенный листок бумаги. Открыв его, видит контактную информацию, буквы и цифры, чётко выведенные чёрными чернилами.       Кажется, он уже видел это в прошлом, в некоторых глупых фильмах Ванг Нана — любовники оставляли свой номер телефона для главного героя. Они встречались, влюблялись друг в друга и жили долго и счастливо.       Его пальцы рассеянно играют с листком бумаги, и Виоле чувствует острое покалывание, когда случайно ранит себя его краем, и маленькая капелька крови скатывается по большому пальцу.       Для него это не ново, просто то, к чему он привык. Он полностью осознаёт это, ведь он даже не может испытывать боль, как человек.       Неважно, как сильно они страдают и борются, в конце концов, у монстров не должно быть счастливого конца.

☆

      Ванг Нан недоверчиво уставился на него, разинув рот.        — Что значит, тебе нужно воспользоваться моим карманом?! И связаться с парнем из клуба! — его тон преувеличенный, драматичный, и это немного напоминает Виоле Шибису, когда он капризничает.       — Ванг Нан-щи, пожалуйста, говорите тише, — бормочет, пытаясь успокоить его. Меньше всего ему нужно, чтобы кто-то ещё узнал об этом.       Тот лишь молча скрещивает руки на груди, ожидая объяснений, нетерпеливо постукивая ногой по полу. На самом деле, единственное, чего он хочет, — это сплетен, чтобы точно узнать, что происходит.       Тем не менее, Виоле смиренно выдыхает. Он пытался расспросить Хва Рьюн, однако она лишь дала ему загадочный ответ, прежде чем уйти. Так что, честно говоря, это его единственный шанс.       — Как я уже объяснял ранее, — повторяет он вежливым и чрезмерно терпеливым тоном. — Я должен был встретиться с ним снова в ближайшее время, но я не могу воспользоваться своим собственным карманом.        — Я знаю, Виоле, — отвечает, широко улыбаясь. — Я просто прикалываюсь над тобой.        Выражение лица Ванг Нана меняется за долю секунды, и он в глубокой задумчивости поглаживает свой подбородок. Это похоже на то, как если бы пытался придумать развязку одного из своих глупых фильмов, прежде чем тот закончится, — он делает это со всеми фильмами, а не только с детективными.       Теперь его лицо совершенно серьёзно, улыбка исчезла с его лица.       — Ты уверен, что он не опасен? Если он причинит тебе боль, я—        Виоле тут же качает головой, его сердце учащенно бьётся при воспоминании о той ночи — Кун был с ним до боли нежен, обращался с ним так, как никто никогда не обращался раньше.       — Нет, Ванг Нан-щи. Он совсем не такой, я обещаю.

☆

      На этот раз они обошли бар стороной.       Кун просто отправил ему сообщение о местоположении, не добавив к нему ни слова.       Виоле предпочёл одеться в простую рубашку и чёрные брюки, один из тех нарядов, которые Мастер купил для него не так давно. Ткань вызывает зуд и причиняет неудобство, и он отстранённо размышляет, не следовало ли ему надеть свою обычную мантию.       Они встречаются прямо в отеле, на двадцать втором этаже. Когда Виоле спрашивает, почему тот другой, Кун объясняет, что они не совсем обычная пара — Кандидат в Убийцы и кто-то из десяти семей вместе наверняка вызовут интерес. Поэтому лучше не ходить в одно и то же место. Он может понять логически.        Эмоционально? Не особо.        В нём есть упрямство, которое не хочет принимать тот факт, что он не может быть вместе со своим другом на публике. Но, конечно, весь смысл того, чтобы стать другим человеком и не быть рядом со своими друзьями, с самого начала заключался в том, чтобы обезопасить их.       И всё же, рациональность этого не уменьшает тяжесть в его груди.       Отель, в который их отвёз Кун, на этот раз выглядит просто роскошно и совершенно не похож на тот, что находится на двадцатом этаже. Элегантный чёрный цвет с золотыми вставками, тонкий аромат чая и цитруса, приглушенное освещение стойки регистрации затрудняет обзор.       Виоле интересно, какова цена на такое жильё, как это, и как Кун вообще может себе это позволить. Чувство вины поселяется у него в животе, потому что он жалеет, что не может предложить заплатить за это — в конце концов, раньше он без проблем покупал целый дом. К сожалению, FUG следит за его транзакциями, поэтому он просто молчит, пока Кун занимается этим вместо него.       Короткая поездка в лифте проходит в напряженной тишине, и Виоле топчится на месте. Кун не утруждает себя светской беседой, и ему ничего так не хочется, как спросить его, как у него дела, нервничает ли он перед следующим экзаменом, всё ли в порядке с остальными.       Однако он проглатывает каждое слово, беспомощность обжигает его, как холодная кислота.

☆

      Когда они, наконец, добираются до номера, первое, что делает Кун, — это снова идёт к мини-бару. Виоле со вздохом садится на огромную кровать, мягкая обивка которой прогибается под ним.       Тот выпивает целый стакан дорогого на вид виски за считанные секунды, а затем его внимание снова приковано к нему, пристально смотрящему на него с другого конца комнаты.        Его глаза внимательно осматривают его — руки, торс, бёдра, одежду, которая на нем надета. Взгляд останавливается на лице, почти полностью скрытом чёлкой. Кун подходит к нему, пересекая комнату, и протягивает руки.        Как и в первый раз, как будто это жизненно важный шаг во всем процессе, он откидывает чёлку Виоле назад, чтобы увидеть его глаза. Его рука дёргается, и Кун кивает сам себе, прежде чем оставить поцелуй на лбу, болезненно нежный, почти благоговейный по своей природе.       Это зажигает что-то внутри него, безымянное покалывание проникает в его конечности. Шинсу вокруг них мерцает своей интенсивностью, тишина в комнате почти сводит с ума.       И тут губы Куна оказываются на его губах, дыхание прерывается, прежде чем Виоле закрывает глаза, отдаваясь сладкому ощущению чужих уст. И в этот момент тот оказывается над ним, но не давит на него своим весом — обе руки обхватывают его, фактически удерживая в ловушке.       Их поцелуи вскоре становятся отчаянными, ненасытными; язык, проникающий в его рот, за считанные секунды заставляет Виоле сдерживать смущающие звуки. Чужие руки исследуют тело нежно, придирчиво, расстёгивая пуговицу за пуговицей на его рубашке, пока не обнажается грудь.       Он уже болезненно возбуждён, его член пульсирует в штанах. Словно прочитав его мысли, Кун мгновенно прикасается, проводя пальцем по очертанию его эрекции через плотную ткань, отчего дыхание Виоле прерывается у его губ.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает, когда отстраняется, намеренно поглаживая его. Его тон осторожный, терпеливый — Виоле слышал его раньше, в последний раз ровно неделю назад.       И если это последний раз, когда ему удастся увидеть Куна таким — тогда он примет это вместе со всем, что тот готов ему дать.       — Я— Я хочу… — пытается Виоле, но говорить это вслух ещё сложнее, чем он думал. Проглатывая вязкую слюну, продолжает: — Я хочу... чтобы ты трахнул меня, — тихо заключает, его лицо горит от стыда.       Кун выглядит совершенно невозмутимым, когда его губы исследуют подбородок, шею, раковину уха.        — Повтори это ещё раз, — шепчет он, и дрожь в его голосе выдает его тщательно сдержанное выражение лица.       — П-пожалуйста, Кун, — повторяет, и в горле у него пересыхает, как будто одни только слова разрывают его на части. — Трахни... меня.       — Ты сможешь это вынести? — чужой голос становится опасно тихим, когда его дыхание касается уха Виоле, ухмылка расползается по его коже, ощущение становится неоправданно соблазнительным.       — Д-да, пожалуйста—        Его его голос, наконец, срывается, и Кун усмехается. Звук мягкий и ласковый, от него у Виоле замирает сердце.       — Тогда снимай остальную одежду, — приказывает тот, и он замолкает.       Это…       Это—       Он думал, что Кун снимет её сам. Так или иначе, это гораздо более унизительно, но Виоле не может остановиться сейчас. Цепляясь за его слова, он раздевается как можно быстрее, чтобы у него не было возможности передумать, бросает рубашку и брюки на край кровати, от холодного воздуха у него мурашки бегут по коже.       Руки задерживаются на собственном нижнем белье, прежде чем, наконец, снять и его. Кун не произносит ни слова, его ярко-голубые глаза устремлены только на него.       То, как тот смотрит на него, когда он откидывается на спинку кровати, заставляет его чувствовать себя неловко, почти смущающе. В его глазах есть что-то такое, странный блеск, который вынуждает член Виоле дёрнуться, что Кун наверняка замечает.       — Тебе не о чем беспокоиться, — заверяет он, доставая прозрачную пластиковую бутылку из своего маяка. — Я буду нежен.        Почему-то это его беспокоит меньше всего.       В данный момент у него в голове сплошная каша. Тревога скручивается внутри, мысли путаются, заставляя напрячься, но всё это превращается в помехи, когда рот Куна опускается на его член, посасывая кончик, прежде чем он обхватывает его губами.       Виоле резко вдыхает, тепло рта контрастирует с холодным скользким пальцем, который прижимается к его входу, обводя его по краю.       Он задерживает дыхание.       — Тебе нужно расслабиться, — произносит Кун, отстраняясь и время от времени целуя головку его члена, тон тёплый и проникновенный. — Дыши для меня.       — Хорошо, — растягивая, отвечает Виоле, зажмурившись. — Я постараюсь.       Он вдыхает и выдыхает, процесс почти механический. Это ни на йоту не успокаивает его нервы, и рот Куна покидает его член, а за ним и палец.       Когда Виоле снова открывает глаза, готовый запротестовать, то обнаруживает, что тот сидит на коленях в изножье кровати и спокойно наблюдает за ним.       — Так не пойдет, — говорит он. — Если ты не сможешь расслабиться, будет больно.       Ему хочется сказать ему, что не нужно беспокоиться об этом, что боль — это то, что он привык испытывать ежедневно. Но заботливое выражение лица приковывает его к месту, лишая дара речи.       — И я не хочу причинять тебе боль, — добавляет Кун едва слышно, и это что-то пробуждает в Виоле. В его глазах появляется жжение, слёзы вот-вот выступят.       Но они этого не делают.       — Ты не сможешь причинить мне боль, — медленно произносит, и слова даются ему тяжелее, чем он намеревался. Кун на секунду кажется ошеломлённым, как будто это неожиданные слова для Кандидата в Убийцы.       Наступает короткая пауза, и тот, кажется, погружен в свои мысли.       — Тогда, по крайней мере, позволь мне попробовать что-нибудь ещё.        Как только Виоле кивает, Кун обхватывает его колени сзади и осторожно подтягивает к себе. Он опускается, покрывая поцелуями внутреннюю поверхность бёдер, посасывая небольшие синяки на коже, медленно подбираясь всё ближе и ближе к—       Дрожь пробегает по его телу, когда он чувствует, как чужой язык ласкает вход, заставляя его ахнуть от удивления. Это ощущение сильно отличается от всего, что Кун делал до сих пор, зубы Виоле стучат от того, как сильно он дрожит.       Кун замолкает с лёгкой улыбкой, тонкие пальцы обхватывают его эрекцию.        — Я вижу, здесь у тебя тоже чувствительное место, — бормочет, обдавая кожу горячим дыханием.       Начиная медленно поглаживать член, Кун смазывает вход слюной, периодически покрывая его поцелуями. И в ответ Виоле может только беспомощно извиваться, вода в его лёгких только поднимается.       И тут в его голове всё затуманивается, когда чужой язык надавливает, заставляя вздрогнуть, когда он запрокидывает голову. Его охватывает трепет, незнакомое ощущение вырывает из горла прерывистые звуки, до такой степени, что Виоле больше не может ясно мыслить.       — А-ах, — выдыхает он, и свободная рука Куна ложится на его дрожащую руку, рисуя успокаивающие узоры на коже. Другой рукой он двигается немного быстрее, его язык неумолимо входит и выходит из него, медленно приближая его к освобождению. — Кун—       От этого ласкового жеста его конечности наливаются тяжестью, вплетая электрические разряды в его сопротивление. Его пальцы переплетаются с пальцами Куна, как будто так и должно было быть, и он ободряюще сжимает его руку в ответ.       — Нет, нет, подожди, я, я не могу, — бессмысленно бормочет, больше не в силах сдерживать стоны, его дыхание неровное и хриплое.       Кун гладит его, пока он не достигает кульминации, и это единственное, что Виоле может воспринимать какое-то время. Когда приходит в себя, тот отстраняется, прерывисто выдыхая, прежде чем вытереть рот тыльной стороной ладони.       — Боже, ты такой... — шепчет, и в его голосе звучат эмоции, которые Виоле никак не может распознать.       Тот болезненно возбуждён в штанах — это заметно, — и он протягивает руку, чтобы прикоснуться, ему не терпится дотронуться до Куна, показать ему, как сильно он заставляет его чувствовать то же самое, после многих лет заточения в тёмном месте, когда был нечувствителен ко всему, кроме боли.       Левая рука Куна останавливает его, снова переплетая их пальцы. Его голубые глаза полуприкрыты, они блестят и полны решимости.       — Всё в порядке, — говорит он терпеливым тоном. — Тебе не нужно ничего делать.       Что-то сжимается у него в груди, подавляя желание. Виоле тоже хочет прикоснуться к нему, хочет доставить ему удовольствие.       — Пожалуйста, — слабо настаивает, всё ещё не до конца успокоившись. — Я хочу.       Кун останавливается перед ним, его рука сжимает руку Виоле чуть сильнее. Кажется, он на мгновение задумывается, его взгляд устремлён вдаль.       — Мне это не нужно, — качает головой, и он видит, что тот тщательно подбирает слова. — Мне достаточно того, что ты такой.        Но, как бы честно это ни звучало, в его голосе есть что-то такое, что заставляет Виоле мгновенно протрезветь, туман в голове постепенно рассеивается.       Кун не хочет, чтобы он прикасался к нему. Это факт.       Несмотря на это—       Последнее, чего ему хотелось, это повторения прошлого раза, когда Кун заставил его кончить и ничего не получил взамен. Если то, чего хочет Кун, — это трахнуть его и оставить все как есть, то Виоле примет и это.        — Хорошо, — неохотно соглашается он, и на языке у него появляется горьковатый привкус. — Я понимаю.       Тот, кажется, замечает, что с ним что-то не так, поэтому он убирает руку, чтобы погладить его по лицу.        — Не выгляди таким разочарованным. Просто… позволь мне доставить тебе удовольствие, хорошо?       Он кивает и закрывает глаза, прижимаясь к мягкой ладони Куна. Она уже согрелась, и его обычно холодные пальцы успокаивают. Возможно, у него ещё нет нужных слов, но—       — ...Я хочу этого, — вместо этого произносит он, надеясь, что это правильные слова.       Едва замечает, как кончик пальца, намазанный свежей смазкой, снова ласкает его вход, кровь приливает к его лицу. Над ним Кун прищелкивает языком, изображая извиняющуюся улыбку.       — Ах, — говорит он, когда палец постепенно проникает внутрь, и кажется, что это уже так сильно. — Я должен был сделать это, пока пользовался языком, — сокрушаясь, его глаза сосредоточены только на Виоле.       — В-всё в порядке, — пытается успокоить его, в то время как палец погружается глубже, за вторую костяшку, отчего у него кружится голова. — Это... это не больно.       Выражение лица Куна смягчается, от его взгляда у Виоле внутри всё вспыхивает.       — В следующий раз, хорошо? — шепчет, совсем как тогда, и он вздрагивает от этих слов.       В следующий раз?       Сердце тяжело бьётся в груди, надежда и облегчение переполняют его тело.       Но у него в голове происходит короткое замыкание, когда оставшийся палец скользит в него, конечности застывают на месте. У Куна такие длинные пальцы, что член Виоле дёргается при мысли о том, что он может оказаться внутри него.       Он понимает, что ещё ни разу не видел того обнажённым, и у него пересыхает во рту, воображение разыгралось, отчего дыхание в предвкушении прерывается.        Кун-щи собирается трахнуть его.       — Ещё один? — спрашивает тот, другой рукой рисуя узоры на животе Виоле, лаская его бедро. У него мурашки бегут по коже, заставляя ноги раздвинуться шире, а из горла вырывается слабый звук одобрения.       И Виоле может быть всего лишь чудовищем, может быть, он был рождён, чтобы изменить эту Башню и убить её короля, может быть, он не способен любить и всё, что с этим связано. Но Кун—       Кун заставляет его на мгновение забыть обо всем этом, его мягкий голубой взгляд растапливает лёд в его венах, пальцы внутри него осторожно раскрывают его, рука на его бедре превращает комок в горле в ничто.       Это такое неожиданное открытие, что у него кружится голова; голос Куна звучит так далеко, что, когда он выстраивается у входа, он даже не может разобрать слов, только биение собственного сердца отдаётся в грудной клетке.       Если бы все было по-другому, если бы Баам всё ещё был здесь—       Он бы полюбил Куна.        Это чувство разрастается в нём, занимая каждый уголок его тела, когда Кун погружается в него, обжигающий взгляд оставляет неизгладимые следы на его коже.       Баам полюбил бы Куна.       Он задыхается от рыданий, всё его существо наполнено одним Куном, который поглощает всё, чем он является. Это немного похоже на скорбь, немного похоже на утопление, на ожидание чего-то, что никогда не может произойти. Кун застывает на месте, чистой рукой вытирая слёзы и заправляя волосы за ухо.       — Что не так? Я делаю тебе больно?        Тот обращается с ним деликатно, как будто прикасается к чему-то драгоценному, как будто держит в руках что-то хрупкое и совершенно новое. И в этом, на самом деле, трагедия — в том факте, что в другой жизни Кун мог бы научить его теплоте и преданности, мог бы показать ему, каково это — чувствовать себя желанным.       Но Виоле остаётся только качать головой и двигать бёдрами, побуждая его продолжать и максимально использовать этот момент между ними.       Кун медленно отодвигается, пока внутри не остается только кончик, а затем снова входит в него, и это движение что-то в нем пробуждает. Виоле резко вдыхает, усилие почти невыносимое, но всё же недостаточное. Баам бы этого хотел—       — Глубже, — стонет он, и его голос становится сам на себя не похожим, он изо всех сил вцепляется во всё ещё чистую чужую рубашку. — Кун…       Длинные пальцы обхватывают его член, двигая в такт своим толчкам, и Виоле запрокидывает голову назад, издавая такие громкие стоны, что кажется, завтра он не сможет говорить.       Волосы Куна щекочут его кожу, когда он наклоняется к нему, оставляя на шее и ключицах цветочные следы. Это заставляет его хныкать, потребность в нём всепоглощающая, опустошающий голод по чему-то, что монстрам недоступно.       Ещё—        — Кун-щи, — почти умоляет, огонь в нём разгорается всё сильнее и сильнее, каждый вздох, как битва, как натянутая струна. — Кун-щи, пожалуйста...       — Блять, — бормочет, уткнувшись в шею, и его выверенные движения становятся беспорядочными, а бёдра подрагивают.       Кун кончает, наполняя его, и вскоре за ним следует Виоле, его ноги сильно дрожат, и он не может удержаться от того, чтобы снова и снова выкрикивать чужое имя.       Постепенно приходя в себя, он отчётливо чувствует это—       Кун не издаёт ни единого звука, но слово, которое он произносит, касаясь губами кожи Виоле в перерывах между тяжелыми вдохами, безошибочно узнаваемо, настолько знакомо, что он почти слышит его — форма имени, которое у него когда-то было, вес человека, которым он был раньше.       — Баам, — беззвучно зовет тот, словно погруженный в транс. — Баам, Баам...       Что-то в Виоле разрушается, потому что Баам—       Баам бы полюбил Куна.