И возвращается ветер на круги свои

Послушники в монастыре редко оставались одни — ни в трапезной, в которой с каждым днём от нештукатуреных стен тянуло сырой осенью всё сильнее, ни в кельях между близко составленных кроватей, ни в школьных классах на этаже с монастырской больницей. Отец Алексий говорил, что одиночество может пойти на пользу, но послушники пока слишком юны, чтобы не использовать его во вред. Настоятель любил общие молитвы, и каждый послушник знал, что написано в Евангелии от Матфея в восемнадцатой главе. А Антон всегда ждал, когда отец Алексий посмотрит на него и кивнёт. Он никогда не был его лучшим послушником, был слишком грешен, думал о том, чтобы сбежать и пойти против воли отца — но ведь щедрость Спасителя в том, чтобы даровать прощение. И Антон, вычистив воск с подсвечников, прислоняется спиной к стене. Шершавой через рясу и совсем рядом с подсобкой. Ведь так, если что, он сможет хоть на пару секунд узнать, что даже с его бесконечно неправильными мыслями и решениями, он всё равно чего-то стоит. Даже если он правда решится однажды, найдёт способ и окажется слишком далеко — и Антон чувствует, как сердце то липнет к стене, то всё старается быть ближе к подсобке. — Когда всю картошку уберут, тогда и вызовем этого твоего историка. Зачем он нам тут раньше начала учебного года? С нами будет уроки свои проводить? Антон не делает новый вдох, когда слышит отца Алексия, и знает, что сердце ему не простит, если он решит сейчас уйти. — Да за ним аппарат посылать заманаешься. Ты когда в скиты собрался? На следующей неделе? Ну, вот, потом и до города докатишься. Он — что надо, ампулу не тронет. Не то что ты. Однажды брат Сакердон сказал ему, что если бы Антон родился девкой, то точно бы стал потаскухой. Наверное, он видел и знал куда больше — и поэтому настоятель всегда поручал именно ему наказание послушников. — Всё во славу Божью. Но пустые бутылки — это уже совсем не о том, а очередь идти — твоя. Но ведь вчера отец Алексий сам наказал своего самого грешного послушника — и Антон уже готов к тому, что настоятель скажет, точно скажет хоть словом, хоть интонацией, да даже просто его именем. Это ведь должно чего-то стоить — и брат Сакердон выглядывает из подсобки. Его сердце не простило бы, если бы он ушёл, но сейчас оно так позорно липнет к стене, что у Антона не хватает сил, чтобы поднять на Сакердона глаза. Как будто это значит, что если отец Алексий и выделил его, то точно ошибся. — Ты посмотри, Алик, кого я тут нашёл. Этот же сегодня наглеть начал? Антон не сопротивляется, не поднимает глаза, не старается успокоить сердце. Быть может, так отец Алексий всё же решит, что это всё не было ошибкой. В подсобке жарко без окон, тесно от бесконечных коробок и бутылок и пыльно, как в сердцах грешников. — Антон, мальчик мой, я так разочарован. Почему же твоя душа всё тянется к греху? — и голос у него как будто мягче, как будто в чем-то вымоченный, и Антону вдруг хочется, чтобы отец Алексий, пускай и ругал, но всё говорил, говорил, говорил о нём. — Раз тянется, то мы сейчас ему покажем. Чтобы не забурел тут у нас. Сейчас буду молиться учить, раз сам не можешь. Отец Алексий вяло сдвигает кистью стакан от края и улыбается, когда Сакердон, плюхаясь на лавку перед низким столом и пошатываясь, закидывает рясу и стягивает растянутые штаны с паха. И Антон чувствует себя так, как будто отец Алексий снова укладывает свои большие ладони на его бёдра. Только сейчас голова кружится сильнее, и он совершенно не ощущает, как ряса касается его плеч и расцарапанной спины. — Давай-давай. На колени, маленький грешник. Я ведь знаю, что тебе такое понравится. От Сакердона тянет чем-то кисловатым, душным, и Антон медленно валится на колени, как будто снова опускается на гречку. Он знает, что, когда его так наказывают, ни в коем случае нельзя шевелить коленями. Ни в первый, ни в последний час. Отец Алексий говорил, что испытания, которые им посланы, не должны заставлять забывать Спасителя — и Антон всегда ему верил. только быть может ведь ведь отец Алексий не позволит случится с ним того, чего он не заслуживает? И среди пустых бутылок, пылящихся свеч и рождественского фарфора в стразы коробках брат Сакердон за отросшие волосы притягивает его к себе, заставляя вжаться губами в обтянутую сероватой кожей головку. Встряхивает, чтобы он раскрыл рот. Бьёт носком туфли по бёдрам, чтобы он показал язык и хорошенько облизал. Однажды, когда отец Алексий расспрашивал его на исповеди, о каких грязных мыслях его послушник молчит, Антон сказал, что пару лет назад так отчаянно и долго смотрел на своего соседа, пока тот уже спал. Это было так давно — а Сакердон оттягивает его голову и зажимает нос свободной рукой сейчас. Это было резью под рясой и кожей — а Сакердон втискивает член между отчаянных вдохов сейчас. Это было всегда напоследок в его молитвах — а отец Алексий улыбается, пока брат Сакердон ритмично насаживается на рот самого грешного послушника, сейчас. И Антон, всхлипывая и давясь кислеющей от чужой смазки слюной, уже не знает, правда ли это было. С ним или с кем-то ещё. Может, это уже вовсе не он сейчас и здесь. Не он на ноющих коленях, не он с растянутыми губами вокруг чужого члена, не он задыхается и все никак не может решить, что ему важнее. Тогда он ведь верил, что был самым чистым — а сейчас от этой чистоты ничего не остаётся. И отец Алексий смотрит на него, как будто это правильно. Как будто он правда это заслуживает. наверное бывает ведь если а если отец Алексий больше не хочет спасать его душу? и больше нет смысла пытаться? Антон упирается в скользко-потные бёдра Сакердона, чтобы не потерять равновесие, и пытается вспомнить, о чём бы он стал молиться, если бы эта глупая идея не пришла в его голову. Если бы он остался один. У него бы не начала ныть челюсть, не немели бы пальцы, не текла слюна. Его бы не тошнило и не трясло, когда Сакердон говорит ему провести языком от головки до яиц. Когда брат Сакердон кончает, крепко держа Антона за волосы и не давая отстраниться, когда горло обжигает, а связки слипаются, отец Алексий едва заметно, едва ощутимо кивает. И Антон перестаёт упираться ладонями, оседая, когда его отпускают. значит значит, так и надо? это цена искупления? а если он решится, найдёт способ и окажется слишком далеко — отец Алексий выберет для него наказание, которое избавит его от самого большого греха? — И зачем тебе эти жучки? Во, какой есть, — Сакердон опускает рясу, расставляя ноги шире и вытирая рукавом красно-бугристые щеки, пока Антон так и не может решить, что важнее. Остаться и заслужить как угодно, через что угодно, но заслужить эту обещанную любовь или вырваться, но больше никогда и ни от кого её не получить. — Я думаю, ему бы не помешало пожить немного в скитах, чтобы смирить дух, — и отец Алексей снова кивает. Только не ему, а брату Сакердону. — Хотя бы до зимы. до зимы до зи-мы И вдруг всё, что ему было так важно, становится так далеко — как будто он уже там, глубоко в лесах, в этих маленьких разбросанных между сотен деревьев кельях, в которых он никогда снова не увидит, как отец Алексий кивнет ему, и из которых он точно не сможет сбежать. В которых его оставят, как оставили Антошу в ту холодную зиму, когда он ещё точно знал, что ему важно. И Антон, чувствуя, как горло становится сухим и тонким, размыкает губы. Даже если отец Алексий уже и решил — он должен попробовать. Попробовать умолять или показать то смирение души, которое так хотел увидеть в нём отец Алексий. Ради этих коротких кивков, мыслей о чужой свободе и каждого нового дня, когда у него ещё этот выбор есть.