И возвращается ветер на круги свои

— Сколько ударов ты заслужил? — Я приму всё, потому что я действительно заслужил наказание. Антон кутается плотнее в тонкую флиску, которую ему дала матушка Марионилла. Ему всегда казалось, что за дверью кабинета отца Алексия всё по-другому. Там куда холоднее, чем в храме, там потолок выше на сто голов, там его голос тише, там его руки бесполезнее и длиннее, там Антону кажется, что он куда ниже, куда меньше, куда грешнее и куда более уставший. Голодный и одинокий. — Я хочу услышать число, мой мальчик. И помни, что, помимо твоих обычных грехов, у тебя есть ещё один. Скажешь мне, что это за грех? Отец Алексий не всегда назначал наказание сразу. Заставлял ждать, думать, на что-то надеяться. Когда Антон ещё той ночью, в храмной подсобке, падал на колени, хватался за чужую рясу и задыхался от никак не выступавших слёз, он так хотел узнать исход сразу, сейчас, чтобы не пришлось гадать, бояться, не знать ничего другого. Утыкаясь лбом в большеватое колено настоятеля, Антон знал, что не сможет выйти из храма, не узнав, что решит отец Алексий. У которого всегда было так много власти над его душой и телом. — Вместо того, чтобы принять всё, что вы хотели мне дать, чтобы дать мне шанс исправиться, я начал сопротивляться и упрашивать вас этого не делать. — Ты начал жаловаться, Антон, — отец Алексий улыбается, как улыбался в ту ночь, смотря на своего послушника перед братом Сакердоном. — А Господь ой как не любит, когда слышит от детей своих не слова послушания, а жалобы. Так сколько ударов ты заслужил? Отец Алексий в ту ночь сказал брату Сакердону выпроводить Антона, отцепить от его рясы, вернуть на одиночную молитву. И ни слова про то, что будет через неделю. — Тридцать? — Думаю, всё же сорок. За эту неделю Антон дважды опоздал утреннюю молитву и, когда его снова вызвали помогать убирать картошку, не успел перетаскать до амбаров всё. За эту неделю Антон во снах каждый раз видел пустую дорогу, то заснеженную, то всю в мутной стоячей воде. И каждый раз просыпался, когда до скитов оставалось меньше, чем его новая попытка вымолить прощение. — Сорок дней и ночей продолжался всемирный потоп, — отец Алексий подходит к большому, больше на сотни антоновских голов, шкафу. — Сорок дней жители Ниневии каялись после грехов своих, — отец Алексий тянет руку не к стопкам паспортов послушников, не к заявлениям о переводе в школу, с которой у монастыря связи, не к письменным признаниям братьев и сестёр в самых ужасных грехах — а к широкому толстому ремню. — Сорок дней постился Спаситель наш перед началом проповеди Царства Небесного, — отец Алексий взвешивает в руках ремень, кожаный, чуть потрёпанный по краям, и кивает Антону. Который, быть может, завтра окажется на этой пустой дороге со стоячей мутной водой, только не сможет проснуться до того, как окажется слишком далеко от всего, что может быть так важно. И которому вдруг кажется, что это до отчаяния нечестно. На коленях отца Алексия почти мягко, почти удобно — если при этом не нужно едва-едва касаться пола пальцами и стопами. Если не нужно считать удары про себя, а потом, когда в любой момент остановятся и спросят, не ошибиться, иначе всё начнётся сначала. Если не нужно терпеть и не кричать — потому Господь не любит жалобы. — Я бы дал тебе меньше, мальчик мой, но тебе нужно научиться смирять душу. А язык боли ты понимаешь лучше всего. Когда наказывал брат Сакердон, он никогда не начинал со слабых ударов, никогда не увеличивал силу постепенно — всегда порол с оттяжкой и крепко. До синяков и рубцов. Первый удар отца Алексия кажется Антону слабее — как будто это даже не будет настолько плохо. Так больно и до желания тереть глаза. Ремень попадает по обеим ягодицам, и Антон всего лишь дёргается. От второго до пятого по заднице расползается тепло. Такое, которое хочется расчесать и растереть. К десятому у него так разгоняется сердце, что Антон почти задыхается. От пятнадцатого, уже сильного, как у брата Сакердона, положенного чуть ниже, ближе к ногам и где кожа нежнее, он до судороги напрягает ноги. К двадцатому Антон уверен, что его кожа вся красная, разгоряченная — осквернённая. Тепло становится жаром, который оставит кровоподтёки — и их ни за что нельзя будет ни обрабатывать, ни лечить. От них будет больно сидеть ровно — и, если он снова провинится, от них следующая порка будет куда тяжелее с первого удара, как ремень начнёт ходить по его ягодицам. От тридцать первого удара у Антона так сильно дрожат бёдра, что настоятель укладывает ладонь на его задницу и с нажимом водит, пока его послушнику так отчаянно хочется, чтобы отцу Алексию правда хотелось приласкать его, а не заставить успокоиться. Чтобы отец Алексий простил его так, без этой бесконечной боли, из-за которой ему придётся снова спать на животе и делать вид, что всё в порядке, когда в трапезной Сакердон спросит, почему он ёрзает на своём месте. Чтобы он, ладно, даже через боль, через этот страх, эту неизвестность и рубцы заслужил хотя бы секунду быть принятым. И Антон всхлипывает, утыкаясь влажными губами в кулак. Почти от боли, когда ладонь легонько шлёпает его и тянется за ремнём, почти от того, как это всё нечестно. — Ты должен знать, что глаз Бога всегда направлен на тебя, — настоятель снова, и снова, и снова замахивается и оставляет удары, пока Антон жмурится так, что слёзы не текут, а рвутся вниз, распластываются на полу. Боль от новых приглушённых рясой хлопков сливается в одну, обжигающую, тянущую, жрущую кожу так, что никогда не избавиться. Розгами больнее, потому что поверхность меньше. В трапезной чувство стыда, облезлое, атрофированное, остаётся рядом с синяками. Стоя и согнувшись кожа натягивается сильнее, поэтому от каждого удара ожог куда больше. Антон всё это знает. Не знает только одного — а было бы так же нечестно, если бы он всё-таки остался с мамой. Отец Алексий не прерывает порку, чтобы спросить, сколько осталось, и начать заново, если число окажется не тем. Отец Алексий не сразу спихивает своего послушника с колен. Отец Алексий ныряет ладонью под рясу, под тонкое хлопковое бельё и вжимает пальцы в обожжённую красную кожу. Едва-едва. Легко-легко. Как будто правда простил и больше не хочет прятать заботу. Антон вспоминает, как настоятель касался его бёдер, как брат Сакердон сжимал его волосы — и ему кажется, что в этом касании есть что-то другое. Не похожее на наказание. Когда отец Алексий обводит пальцами контур ягодиц, когда чуть раздвигает и надавливает между. Когда водит по кругу и толкает вперёд. Антон дёргается, хлопает сырыми глазами и молчит. А отец Алексий мерно вводит пальцы между выпоротых ягодиц — и это похоже на что-то важное. Здесь и сейчас. Наверное, так и выглядит признание. Быть может, так и должна выглядеть честность. И Антон правда хочет в это верить. И когда наконец встаёт. И когда уже ночью ложится на живот. И когда утром, холодным, въевшимся в флиску, видит, как настоятель уезжает в скиты без него. Наверное, так и должно быть. И его скоро спросят об этом на очередной исповеди. Ведь если это не так — Антон так и не сможет это объяснить. Ни ладони на его бёдрах, ни зажатые в кулаке волосы, ни пальцы на его разгорячённом теле. Октябрь идёт слишком быстро. Сминает под собой закончившуюся картошку, начало учебных занятий, приезд нового историка. Антон почему-то почти не замечает, почему-то не чувствует облегчения и прощения — а потом его зовут, чтобы он помогал на кухне, потому что приезжают важные люди. Спонсоры монастыря или что-то в это роде. Ему почти перестаёт сниться та пустая дорога, только он постоянно думает, что было бы, если бы он, тот маленький и не знающий о любви Антоша, остался с мамой. И у него даже есть небольшой план. Глупый — это как обычно — но иначе он, кажется, не умеет. Всего-то — попросить у одного из спонсоров телефон, чтобы позвонить. Вряд ли отцу Алексию понравится, но он знает номер — если мама его не сменила. Выучил, пока они ехали по заснеженной дороге к монастырю. Хотя бы на пару минут или секунд — и Антону почему-то кажется, что так будет честнее. Хотя и ужасно глупо. Он не знает, что сказать, не знает, сможет ли от этого правда что-то понять, не знает, станет ли от этого легче и куда сложнее выбрать любовь или побег — но он оказывается в холодной маленькой кухне посреди заканчивающегося октября, вспоминая одиннадцать заученных цифр.