И возвращается ветер на круги свои

Ему кажется, что он перестаёт чувствовать ладони и кончики пальцев, когда вместо матушки в кабинет заходит отец Алексий — слишком быстро, слишком резко, слишком близко к тому, чтобы узнать обо всём. Обо всём, что случилось, и о том, чего больше нет. — Иди ко мне, — и Антон запоздало чувствует, как кожа под его подрясником, рядом со швом, где у него глубокий-глубокий карман, раскаляется и плавится. По форме спрятанного паспорта. Настоятель падает в кресло, ставя на стол кружку с водой слишком размашисто — и Антон, смотря на вспухающие брызги, хочет больше никогда не уметь знать, что будет дальше, по тону голоса, по выражению лица, по жестам и слишком сильной резкости. Хочет, чтобы это ушло с потерянной святостью. Осталось в той келье, на том крыльце, в руках Сакердона. Только не у него — потому что он больше не сможет, не справится, не найдёт нужных слов, когда придётся открыть сердце и говорить слишком честно. Ему всё ещё больно от каждого шага, всё ещё кружится голова, когда он смотрит в другую сторону, всё ещё едва помнит, как ступни касаются земли. Всё ещё — только теперь под рясой у него, чуть ниже опустевшего зареберья, физическое доказательство его потери, его падения. Единственное, что пока не известно о нём отцу Алексию. И Антон вдруг чувствует себя так, как будто не сможет теперь дожить даже до восемнадцати, не сможет, не переломав руки, вынести каждый свой год, не сможет, не оказавшись в тех палатах, что за стенку от их учебных классов, вместиться в новом дне. Это оказывается слишком — слишком больно, страшно, пусто, одиноко, слишком для его забывшей все молитвы души — слишком, чтобы сделать ещё один шаг. Слишком, чтобы сдерживать новые слёзы. Слишком, чтобы не позволить себе оказаться в этом бесполезном не святом теле. Слишком — и Антон слышит, как настоятель встаёт. Слишком — и Антон слышит, как щёлкает ключ. Слишком — и Антон слышит ответ на вопрос, хватит ли у него сил, чтобы завтра снова проснуться в прежнем мире, а потом вдруг чувствует руки. Чувствует, как его тянут за собой. Чувствует, как его, его, его, грязного, вымученного, в ожогах от чужого тела, усаживают на колени и прижимают к себе. Антон вжимается в настоятельскую рясу, не находя в себе сил беспокоиться о том, что он, почти не раздумывая, спрятал в глубоком-глубоком кармане. Откуда ему всё известно. Что будет, если отец Алексий обнаружит его предпоследний грех — Антон чувствует, как поскальзывается, но вместо расцарапанной щеки у него гематомы и смещения по всему телу, и он цепляется за тёмную ткань. Это не спасёт от падения — как не спасут ладони отца Алексия, запутавшиеся в его растрёпанных волосах. Как не спасёт его сердце, которое Антон слышит и к которому жмётся, зная, что не достоин и никогда не был. Не спасёт ничего — но перед тем, как приземлиться, ему нужно хотя бы пару минут. И отец Алексий мягко касается его лба губами. — Ты знаешь, почему это случилось, мальчик мой, — Антон знает, что это уже другой тон, значит, и последствия другие. Он к ним, конечно же, не готов, и он прячет лицо в покатом настоятельском плече. Пока можно, пока так разрешено утолить боль, пока не швыряют и не избавляются. — И ты знаешь, что я никогда не хотел, чтобы тебе приходилось сталкиваться с последствиями. Я всегда хотел, чтобы ты вырос юношей, которым я бы мог гордиться и на которого бы не гневался Всевышний. В твоём сердце должно быть слово Божье, а ты взрастил неповиновение. Ты так отчаянно стремился к отречению, ты осознаешь это? Антон поворачивает голову, всхлипывая и прирастая к рукам отца Алексия, и смотрит на полку, где лежат паспорта других послушников. Всех, кроме его. Он запоздало думает, что, наверное, матушка всё рассказала отцу Алексию — и ему повезло. Глупо, по-детски, случайно, как новое утро в его жизни — но повезло. И он это осознаёт. Как и то — что больше ему не будет дозволено так много. До этого осталось всего ничего, и Антон отчаянно липнет к последнему теплу в его жизни. — Я готов быть щедрым в своём принятии, если ты готов пойти мне навстречу. Антон не сопротивляется, когда настоятель поворачивает его голову к себе за подбородок. Не сопротивляется и слабо кивает. Не зная, на что. Не зная, о чём. Не зная, зачем отцу Алексию нужно обязательно осмотреть его. Приподнять рясу и увидеть всю это грязь, засохшую сперму, почему-то слабо красноватую, опухшую дырку, темнеющие пятна на бёдрах от пальцев. Только настоятель касается так легко и нежно, что Антон снова всхлипывает. Быть может, отцу Алексию и понравилось бы, но его послушник снова ошибся — так сильно, что уже не исправить. Ему до кости жжёт спрятанный паспорт, он виноват, ужасно виноват, он предал и себя, и настоятеля, и предал бы всех, кто был бы ближе к нему, но в последнюю минуту можно забыться в ласке касания. — Обратись к душе своей, мальчик мой, и найди брешь там. Молись усерднее обычного, открывай помыслы свои и не прячь грехи. Отец Алексий мочит край своей рясы и водит по его бёдрам, оттирая, смывая — как будто это правда может очистить. Заживить гематомы и залечить смещения. Ткань медленно ползает по осквернённой коже, и Антон думает о том, где спрячет паспорт и что бежать нужно будет быстрее, чем обнаружат пропажу. О том, что настоятельские пальцы касаются его почти так же, как касались утром, таким далёким и ненастоящим, Антон практически не успевает подумать. Не успевает ни следующим утром, в котором зачем-то вдруг оказывается. Ни через день, когда прячет паспорт в тощую наволочку. Ни через неделю, за которую у настоятеля не находится времени, чтобы провести с ним личную исповедь, а у брата Сакердона — желания снова сжимать его руки до синяков. Ни через две, когда октябрь влезает в ноябрь, а отец Алексий с матушкой Мариониллой собираются в город. Антону всю неделю снится, как у него от морозов трескаются мозоли на пальцах — и он решает, что пора бежать. В ночь, как настоятель уедет, когда не будет ночной службы, когда никто не заметит и не хватится — и у него кружится голова от мыслей о том, чтобы оказаться так далеко, что ему больше не будет так пусто без святости в рёбрах. Не будет так пусто без чужих ладоней. Только, проснувшись, он слышит, как, задыхаясь, кашляет его сосед. Видит, как он не может встать. Касается лба и чувствует жар. В больнице ему говорят, что свободных коек нет — так что ему как соседу придётся пару дней поухаживать. И Антон, зная, что только матушке Марионилле было бы не всё равно на больного послушника, трёт глаза. За стеной кого-то снова отпевают, и он чувствует, как у него кружится голова. До ночи остаётся всего ничего.