for the spilled blood?

                    Пряди тёмных волос, упрямо выбившиеся из небрежного пучка, развеваются под настойчивыми взмахами бумажного веера в лицо. Взгляд Бомгю то и дело скользит к губам Кадзухи, надувающимся в уточку при каждом упоминании предстоящего счёта и нужды закупать продукты, и на короткие шорты, и на майку с плюшевым мишкой по центру — тоже. Ну, он бы и в самом деле не дал ей тридцать пять.       — Ужас жара. Почему вчера вообще весь мой огород пострадал от ливня и шторма, а сегодня ни вдохнуть, ни выдохнуть? — жалуется она, усиливая размах веером. — Естественно, всё дело в этих погодных аномалиях. В газете написали. Это, наверное, опять из-за того, что в соседней префектуре построили тот убогий завод.       Она смачно щёлкает веером, будто подчёркивая важность своих слов.       — Конечно. — Бомгю отпивает каркаде, держа между пальцами кисть. — Вчера — мировой заговор против твоего огорода. Сегодня — климатическая катастрофа на кухне. Завтра что? Вторжение вампиров?       Кадзуха раздражённо закатывает глаза.       — Если вампиры привезут вентилятор и пару ящиков ледяного пива, я лично их встречу с флагом, — заключает она, но после только обессиленно растекается на столике, почти сбивая чашу с водой прямо на Иччи, мирно отдыхающую у его ног.       — Кадзу-нэ! — кричит он.       Иччи пугливо подскакивает, громко мяукает, подняв хвост кверху, и быстро скрывается из гостиной.       — Гю-гю… — Она выглядывает из-за локтей, пряди волос непроизвольно спадают на лицо. — Я… хотела сказать… я уезжаю через неделю. В Мацукаву.       Глухой стук удара кисти о бумагу сливается с мерцанием фиолетового неба и разбросанных красных вкраплений, которые он старался уловить на картине (и да, он решил попытать удачу в обычных пейзажах). Влага растекает краски, аккуратный пейзаж превращается в размытую, почти жалкую копию задуманного. Бомгю едва ли не жалостливо косит брови, но моментально понимает, что можно аккуратно промокнуть лишнюю влагу, подчистить края и добавить ярких акцентов.       — Не волнуйся только и внимательно следи за моим огородом! Это наша прибыль.       — Зачем тебе в Мацукаву? — серьёзно спрашивает он, переводя на неё взгляд.       — Мне… э… Я нашла в газете объявление о работе в кафе. Деньги хорошие, плюс это опыт. Сам же знаешь, что я мечтаю о Токио, которое… — Она вновь утыкается в локти и не заканчивает предложение. «Которое мне всё равно не светит». Бомгю готов поспорить с кем угодно, что именно это она и хотела сказать. — И овощи с ягодами буду продавать на рынке. Яблоки у нас тоже хорошие, спелые и вкусные. Думаю, ценник можно неплохой набить.       — Значит… ты нашла объявление в газете и через неделю уезжаешь? — тихо произносит он, пытаясь полностью переварить полученную информацию. — И я буду здесь охранять… прибыль… твоего огорода?       — Да, Гю-гю… Береги всё, ладно?       — Подожди… а где ты будешь жить? А жильё оплачивать как? А если что-то случится?       Кадзуха вздыхает и смотрит на него своим мягким сестринским взглядом, который действует на него моментальным успокоительным.       — Я справлюсь, — отвечает она спокойно. — Ты же знаешь. Я уже взрослая женщина, которая может за себя постоять. Только вот за тебя переживаю. Вдруг, когда я приеду, моего огорода больше не будет, дом будет разгроблен, а ты превратишься в отшельника с бородой до пояса.       — Ты уже преувеличиваешь. И огород у тебя не «мой», а баа-тян. Не присваивай.       И сразу же жалеет о сказанном, завидев погрустневшие глаза и услышав тихий выдох, невольно сорвавшийся с её губ. Ей явно ещё слишком тяжело после смерти бабушки. До сих пор.       — Извини, не подумал, — произносит он, поджимая губы, и снова подхватывает кисть.       — Да забей, — вздыхает Кадзуха и безжизненно машет рукой. — Пора бы уже привыкнуть. — Потом наконец отрывается от локтей, оглядывается, бормочет «господи, ну и срач» и вдруг резко оживляется: — Гю-гю! А давайте в Хакубу в онсэн съездим перед моим отъездом?       — О боже… Под «давайте» ты имеешь в виду я, ты и…       — И Субин, и Химе-тян, конечно!       Бомгю моментально меняется в лице.       И ещё раз меняется в лице, когда к нему уже надоедливо клеится Химеко. Ему и вправду не верится, что он смог вытерпеть её шесть часов. А впереди ещё целый вечер. Спасибо. Огромное. Она тарахтит без остановки: странная соседка, какие-то «важные» пустяки, прыжки с темы на тему, как кузнечик с травинки на травинку. Его собственные мысли уже где-то далеко — в том месте, где тихо, прохладно и нет людей, которые считают нормальным стоять, сидеть, дышать вплотную и трогать за рукав каждые тридцать секунд.       Жара, впрочем, всё только портит. Солнце шпарит даже в рёкане с таким фанатичным энтузиазмом, что пот течёт нескончаемыми ручьями со всех частей тела. Воздух здесь тянется влажной древесиной и татами, вкрадчивым дымком углей с кухни. И сквозь всё это упорно пробивается древесная пряность: лайм, перец, смола, корица, шафран. Бомгю взглядом цепляет виновника запаха. Субин сидит на футоне отстранённо в своих солнечных очках (это выглядит странно, учитывая, что они в помещении, но он недавно пояснил: носит их исключительно из-за сильного жжения глаз днём), слушает что-то в одном наушнике на правое ухо и читает сборник.       А ещё Субин оплатил всю поездку. Полностью. На кой чёрт — непонятно. И спрашивать не хочется, потому что, прежде всего, Субин же сам по себе странный (он, на секундочку, вампир); помимо этого, этот жест выглядит одновременно как «спасибо, низкий поклон» и как «пожалуйста, позвольте мне сгореть от неловкости прямо здесь и сейчас»; ну и, наконец, всё дело в прелестях богатых.       — Гю-кун, — тянет вдруг Химеко елейным голосом. Бомгю внутренне скрипит зубами: терпеть не может, когда она так его называет. — А что с твоими картинами? Кадзу-тян сказала, ты вдруг решил больше не рисовать этот ужас. Я когда на всю эту мрачность смотрела, у меня глаза чуть на лоб не лезли. — Она хихикает, прикрывая рот рукавом юкаты.       Бомгю поджимает губы. Глаза на лоб, ага. Ему на это какую реакцию использовать? Игнорирование? Язвительность? Или просто послать? Сердце — за третий вариант, мозг — за первый.       — Алло-о? Ты меня вообще слушаешь? — спустя паузу снова подаёт голос Химеко. Теперь в нём намёк на обиду, но, очевидно, для вида.       Бомгю поднимает глаза. Он правда собирался промолчать, но уголок губ сам лениво тянется вверх:       — Конечно. Ты сказала, что у тебя глаза на лоб лезут. Очень ценное наблюдение. Надо срочно записать.       Она морщит нос, будто не понимает: это шутка или оскорбление.       — Ну я же правда не понима-а-аю… Зачем рисовать такое? Всё мрачное, тяжёлое и пугающее. Как будто ты… другой. — Химеко театрально понижает голос. — Не как все нормальные люди.       — А что, надо писать твои цветочки и радугу? Чтобы все хлопали и говорили: «Какая прелесть прямо на тротуаре»?       — Да хоть как-то нормально выглядело бы! — упрямо повышает голос она. — Тем более ты сам начал рисовать эти свои «цветочки» и пейзажи! Тебе это ни о чём не говорит?       И тут вмешивается чужой голос. Бомгю, пожалуй, никогда не слышал настолько спокойный и ленивый тон. Воздух мгновенно тяжелеет в разы, желание втянуть его носом оседает где-то между сердцем и лёгкими.       — Нормально — это когда человек делает то, что хочет, а не то, что кому-то удобно.       Химеко оборачивается к Субину:       — Но Суби-и-и! Разве тебе нра-а-авится вот это? Эти его рисунки?       Тот снимает наушник, медленно смещает очки чуть ниже на переносицу и в следующую секунду взглядом скользит по Химеко так тяжело и внимательно, что даже Бомгю становится не по себе.       — Мне нравится, что он пишет. А что именно — это уже не твоё дело. И да, — Субин наклоняет голову, — для тебя я — Чхве-сан.       В комнате повисает тишина.       Ого. Прямо «Чхве-сан».       Химеко краснеет, щурится, её губы складываются в тонкую обиженную линию. Что-то острое, режущее в груди после слов Субина, притупляет облегчение и раздражение вперемешку со злостью. Ведь именно он громче всех всегда твердит, что его творчество — бессмыслица, безвкусица. В итоге остаётся только криво усмехнуться да пробурчать, откинувшись на локти:       — Спасибо, конечно, за адвоката. Только я бы и сам как-нибудь справился.        Субин чуть смещает подбородок в сторону, и уголок его губ едва касательно задевает улыбка.       Почему-то хочется домой.       И эта хотелка не исчезает даже тогда, когда ужасная жара сменяется прохладным и освежающим вечером, к телу прилегает лёгкая хлопковая юката, кеды подменяются гэта, Химеко с Кадзухой сваливают в женскую половину, а шаги по дорожке начинают отдавать глухим стуком дерева о камень.       В том числе потому, что в раздевалке мягкий свет ламп под бумажными абажурами создаёт иллюзию уюта, но Бомгю видит лишь силуэт Субина, расправляющего ворот юкаты. Потому что ткань причудливо плавно соскальзывает с плеч, и он успевает только торопливо опустить взгляд — сначала на свои гэта, потом на плетёную корзину с одеждой, — пытаясь игнорировать учащённое дыхание и жаркий воздух (и хотелку уехать домой). Потому что в зале омовений потоки воды эстетично льются из бамбуковых труб, разбиваются о камни, разлетаются брызгами, а Бомгю лишь мажет по дорожке из скатывающих и светящихся капель на чужой коже.       Всё абсолютно в порядке. И это всё происходит вовсе не потому, что, блять, рядом Субин без одежды.       Бомгю бы и подумать не мог, пока в голову не закралась смущающая мысль о близком физическом контакте (опустим тот факт, что можно не сидеть вплотную), когда они полностью обнажённые. Это не должно смущать, вводить в ступор, подкашивать ноги.       Но оно смущает, вводит в ступор и безжалостно подкашивает ноги.       Камни по краям бассейна блестят от капель, небо чёрное, бездонное, луна еле видна. Фонари то гаснут, то горят, и их свет тонет в белёсом тумане. Бомгю опускает полотенце на край камня и старается осторожно ступить в воду. Горячая волна сразу накрывает, обжигает, а потом становится так хорошо, что хочется закрыть глаза и забыться. Только вот не выйдет.       Из-за Субина.       Тот садится рядом ненормально близко, вода шумно принимает его к себе, пар тут же обнимает силуэт, и остаются только плечи, шея и медленные движения рук.       Бомгю где-то читал или от кого-то слышал, что человеку достаточно полутора секунд, чтобы влюбиться.       А Субин изначально был привлекательным. Изначально был загадочным — не таким, как остальные жители деревни. Бомгю всю жизнь живёт в обычном районе, раньше ходил в самую обычную школу по соседству, имел там лишь одного обычного друга — Ито Тэцуя, — который в итоге оставил его из-за нетипичных наклонностей и относительной бедности.       Субин же изначально был нежным, скрывая эту мягкость под огромным слоем язвительности.       Возможно, это и звучит как глупые оправдания, которые ничего не значат; возможно, всё дело в том, что это неправда, и его мозг решил сыграть с ним злую шутку да выдать иллюзию за реальность, но сердце ведь всё равно ухает куда-то вниз, а потом от испуга взлетает обратно. Подушечки пальцев покалывают лёгким током, член наливается кровью, стоит его колену случайно задеть колено Субина под водой.       И Бомгю вряд ли может списать это на «приятный обволакивающий жар от горячих источников».       Нужно просто отвлечься, начать разговаривать о чём угодно. О творчестве? Погоде? Или вампирах? О вампирах, да. Субин же не пьёт кровь людей, да. Отлично. Ему очень интересно узнать почему.       — А почему… — Голос предательски ломается, и Бомгю тут же хочет собственноручно похоронить себя в этих камнях. Он прочищает горло, будто ничего не было. — Ты не пьёшь человеческую кровь? — И даже ухитряется улыбнуться. Немного, может, нервно.       Субин поворачивает голову.       — Так нельзя, ласточка, — спокойно говорит он. — Ну… точнее, я не хочу. Я обычно пью кровь животных, смешиваю её с сакэ, например, или чаем, да и с умэсю тоже неплохо так-то. Для меня человеческая кровь… — он чуть прикасается пальцами к губам, словно это слово слишком тяжёлое, — это роскошь. Другие вампиры, наверное, пьют её, но потом стирают память. А я… — и опускает взгляд, — как-то совесть не позволяет.       «Роскошь».       Бомгю сжимает пальцы под водой, в голове вертится только: «А если я предложу?..»       Господи, стоп. Откуда это вообще в голове? Нужно взять себя в руки.       Но слово бьётся от рёбер до шеи, до головы, перекручивается и сводит дыхание.       — Но и знаешь, кровь животных тоже имеет накопительный эффект. — Субин откидывается к каменному ограждению, пальцами зачёсывает назад влажные волосы. — И в некоторые дни… — Он резко замолкает, но через несколько секунд продолжает: — В некоторые дни можно по-настоящему сойти с ума.       Бомгю с трудом глотает слюну. Даже не думает вникать в суть. Нужно быть невозмутимым. Нужно просто говорить.       — А как это… нет. Как ты вообще себя контролируешь?       — Всё элементарно зависит от опыта, — спокойно отвечает Субин со смешком. — И дисциплины. А иногда… — Он снова замолкает (что за привычка такая?), тянет руку к воде, проводит по ней пальцами, создавая маленькие ряби. — Выбора. И да, ласточка, это всегда больно.       Бомгю, наверное, не может дышать. И, наверное, не может думать.       Пальцы дрожат в воде, словно пытаются удержать ну хоть что-то (спойлер: удержать нечего). Субин медленно погружается по плечи, и каждая линия его шеи, каждый изгиб плеча, каждая капля пара вокруг тоже как будто против него — клубится так, словно пишет надписи прямо на его коже.       «Смотри». «Трогай». «Ну давай же».       Бомгю же не железный. Он хочет ответить. Хочет дать то, что может дать. Проверить. Почувствовать тепло губ, мягкость шеи, гладкость плеч.       И Бомгю знает, что он не сможет списать это на «жар источника» уже больше никогда.       Он касается груди Субина, потому что тот говорил что-то про «чувствовать поверхностные эмоции», а его эмоции — как бы старательно он ни пытался их прикрыть или затмить — невозможно не почувствовать. Соответственно, зачем ему сдерживаться? Зачем обманывать самого себя? Зачем всё это, если можно чувствовать откуда-то взявшийся у Субина пульс — или он есть всегда? — очень слабо стучащее сердце, видеть глаза, затянутые алой дымкой?       Мурашки по чужой коже заставляют провести по ней пальцами, заставляют Субина от этого действия медленно закатить глаза.       — Хочешь моей крови?       Этот вопрос оказывается так же бессмыслен, как и все его размышления ранее, стоит Субину горячим шёпотом ответить:       — Тебя хочу.       И резко поднять его под мышки, как котёнка, дабы усадить на камень. Бомгю только ахнуть успевает, а ноги уже предательски разъезжаются в стороны. Он, конечно, пытается их свести обратно, но Субин касается бедра изнутри — и всё. Пальцы скользят к колену, сжимают так, что приходится прикусывать губу, чтобы не застонать в голос.       — А если люди зайдут? — тихо выдавливает он.       — Веришь или нет, но у меня просто отменный слух. Я остановлюсь, — низко говорит Субин, смотрит прямо, двигается ближе.       Бомгю снова смущается и зажимает его между бёдрами. Да, именно так. Потому что никто ранее не видел его так близко, не трогал, не желал. Никто не облизывал губы на расстоянии дыхания, не кусал до очертаний зубов на разгорячённой коже.       И это, очевидно, сводит его с ума.       Особенно потому, что всё это делает Субин. Прямо сейчас.       — Можно… можно, м? — спрашивает глухой шёпот, и Бомгю правда не понимает, зачем Субин это делает.       Пальцы ног сами поджимаются, руки вцепляются в смоляные пряди волос, а взгляд трижды оказывается сверху вниз. Бомгю молча кивает.       Субин с тихим шипением обнажает клыки и медленно проводит носом по внутренней стороне бедра, принюхивается слишком долго, хищно, словно сам себя пытается свести с ума — и заодно Бомгю.       — Твоя кровь правда… пахнет очень…       Его взгляд тонет где-то вверху; клыки без промедления впиваются в кожу.       Это действительно очень больно. И дико до звёзд перед глазами. И головокружительно до самых кончиков волос. И Бомгю даже не тошнит, когда он видит стекающую дорожку крови по своей коже. Наоборот, всё это как будто обжигает изнутри, спирали огня бегут по телу, и единственное, что охлаждает, — холодные пальцы Субина. Которые, конечно, доводят до края ещё сильнее.       И всё это доводит до края, даже когда их прерывает пара молодых парней и даже ближе к ночи, когда они сидят в рёкане, пьют сакэ (ну, это громко сказано: Субин его больше обнимает) и играют в сугороку. А Субин стал каким-то подозрительно нежным: то прижимается ближе, то носом в шею утыкается, то руки вокруг талии обвивает, то волосы за ухо поправит и тут же снова растреплет. Бесконечный цикл, будто у него кнопка заела. Бомгю сидит и искренне думает, как это объяснить Химеко и Кадзухе. Ну и придумывает версию века: «Перегрелся в онсэне и перепил, ха-ха-ха». Только сам в неё едва верит.       — Пять! — радостно выкрикивает Кадзуха и аккуратно двигает фишку вперёд. — Смотрите, я почти догнала! — И тут же, не сбавляя темпа, делает пять глотков сакэ из гуиноми.       — Да кого ты догнала, — раздражающим тоном тянет Химеко, закатывая глаза и откидывая чёлку с манерой человека, у которого на лбу написано: «Знаю всё лучше всех». — Ты всё равно опять попадёшь в ловушку. У тебя вечно так. Наперекосяк.       — Ну и что? — Кадзуха смеётся.       И как ей только хватает терпения на Химеко? Да, внешность-то у той, конечно, миловидная: прямые брови, выразительные глаза, перекрашенные в рыже-русый оттенок волосы, пухлые губы, словно созданные для обидчивых ужимок «фу» и «не трогай». На первый взгляд — почти кукла. До тех пор, пока рот не откроет. Сплошное дерьмо, возведённое в степень тупости. В голове у неё, кажется, вместо мозга кочерыжка от капусты — да и та уже подвяла.       Субин в этот момент внезапно утыкается носом Бомгю в плечо и что-то невнятно мурлычет.       — О-о-ох, какой нежный, — протягивает Химеко, прищурившись. — Гю-кун, ты ему точно не подливал?       — Ага, подливал, — отзывается он с выдохом, даже не глядя на неё. — Сакэ через трубочку прямо в ухо. — И поправляет съехавшую фишку, чтобы скрыть неловкость.       Кадзуха прыскает от смеха и тут же встаёт на его сторону:       — Хватит уже, Химе-тян. Пусть хоть кто-то расслабится. Тебе что, жалко?       — Мне не жалко, — бурчит та, но голос звучит обиженно, как у ребёнка, у которого отобрали игрушку. — Просто странно это всё.       — Всё у тебя странно, — отрезает Кадзуха и подмигивает Бомгю.       Сердце приятно сжимается. Он не из тех, кого при любом удобном случае тянет в прошлое, но её поддержка — редчайшее исключение. Сложно вытравить из памяти те бессонные ночи в пустом доме, где после смерти бабушки из живого оставалась разве что Иччи. И именно Кадзуха успокаивала, утешала его, хотя сама была не меньше сломана. И таких случаев правда бесчисленное множество.       Субин же лениво вытягивает руку, выпускает кубик и, даже не открывая глаз, бормочет:       — Шесть. Я всегда выигрываю.       Кадзуха в ответ хлопает в ладоши, будто он действительно только что совершил подвиг, и подталкивает кости ближе к Бомгю:       — Давай, твой ход.       Он берёт кубик, подбрасывает — тот моментально приземляется. Четыре. Пятнадцатая клетка — событие «Сюрприз».       — Ай да серьёзно? Снова пропустить ход?       Субин прижимается крепче, словно пытается утешить без лишних слов.       — Суби-и-и, а ты сюда какими судьбами, расскажешь? Твоя семья нормально вообще относится к такому долгому отсутствию? — вдруг спрашивает Химеко, кидая кубик. — В пла-а-ане… жена, дети.       Ей выпадает три — девятая клетка. Она пододвигает фишку и шустро перемещается к Субину. Просто невозмутимо опускается на место справа. И будто нарочно делает чересчур медленный поворот головы в его сторону, улыбаясь приторно.       Внутреннее напоминание: кочерыжка от капусты.       — И ты всегда такой везунчик? — вытягивает она голос, специально обволакивает его ленивым интересом. — Или только в компании?       Она ещё и локтем слегка касается его руки — типа случайно, но слишком очевидно, чтобы не заметить. Субин изгибает брови, но не отстраняется, открывает один глаз и тянет:       — Всегда.       На секунду перехватывает дыхание. Химеко вечно лезет куда не надо, но именно сейчас сердце глупо и совсем не вовремя спотыкается. Бомгю кидает короткий взгляд на их руки: на то, как её маникюрная ладонь почти касается его кожи.       Субину всё равно на неё. Это точно.       Кадзуха резко и громко шлёпает ладонью по столу:       — Ну алло! Ходи давай уже!       Бомгю резко берёт кубик, сжимает его так, что костяшки пальцев белеют.       — Да иду я, — бурчит он сквозь зубы, пока Субин вдруг начинает отвечать на вопрос Химеко:       — Моя семья… живет здесь неподалёку. Я приезжаю каждый август проведать их.       — М? — Химеко склоняет голову набок, легко прижимая нижнюю губу зубами. — Удивительно, что я ни разу тебя не видела в таком случае. Они в другом районе живут? Хотя-я… почему ты тогда с ними не живёшь, а снимаешь комнату?       — На это есть множество причин. — Голос Субина едва уходит в тишь. — А жены и детей нет. Но… в будущем вполне себе может быть жених.       И совершенно невозмутимо придвигается ещё ближе (хотя, казалось бы, ближе уже некуда) и пьяно улыбается.       В комнате воцаряется тишина.       Бомгю почти уверен, что Субин это сказал, чтобы перевести тему и разрядить обстановку, но всё равно неловко тянет уголки губ в ответ, и дрожь в пальцах предательски выдаёт его волнение, когда он дотягивается до своего гуиноми.       — Ха-ха-ха… Я-я-ясненько… — выдыхает Химеко, поджав губы. — Забавная шутка, правда, Кадзу-тян?       — Да, естественно, очень смешная, — отвечает Кадзуха спустя паузу; капля алкоголя скользит по её губам, и она медленно слизывает её языком. — Кто там дальше ходит? Если я, то не я. Я на перекур.       Она встаёт с колен, лениво поправляет край юкаты и направляется к сёдзи, за которыми шуршит ночная улица.       Взгляд Бомгю невольно тянется за ней, но замирает на Химеко — на её сосредоточенном лице и губах, уже добрые тридцать секунд прижатых к краю гуиноми.       В конечном итоге игра завершается её позорным проигрышем. Нечего в облаках было витать. Да и к чему вообще был весь этот цирк? Бомгю понятия не имеет, но его это до безумия раздражает. И внутреннее напоминание уже не работало, ибо Химеко всё равно то играючи проводила пальцем по краю гуиноми, то слегка наклонялась, чтобы услышать слова Субина, то глазами искрила, параллельно отпивая сакэ.       Фу.       Именно поэтому, когда гаснет свет, он обиженно поворачивается к Субину спиной, свернувшись в позу эмбриона. В комнате слышны сопение Кадзухи, ровное дыхание Субина, завывание ветра на улице, просачивающееся через сёдзи, и редкие шаги по рёкану, кажущиеся странно громкими.       Бомгю хочется одновременно и закричать, и расплакаться, и ударить что-то. Но он ничего не делает. Потому что всё просто бессмысленно. Ему страшно даже допустить мысль, что Субин, возможно, ничего к нему не чувствует и просто пользуется его привязанностью ради своих каких-то целей. Или мысль о том, что, может, у него самого вообще нет права испытывать подобные чувства.       Сквозь весь этот поток неожиданно проворной змеёй пробирается рука к животу, тянет назад — к теплу, — обвивает, слегка надавливая. У Бомгю моментально сводит нижнюю часть, острый озноб пробегает по солнечному сплетению, сердце начинает биться рьяно.       — Я слышу, как ты думаешь, — шепчет тихое, тёплое дыхание прямо в ухо.       Бомгю непроизвольно прижимает ноги к груди.       — И чувствую твои эмоции, ласточка. Ты же знаешь.       Он поворачивается к нему лицом, чуть отдаляется, дабы взглянуть в глаза. Его собственные уже привыкли к темноте и вполне рассматривают чужие очертания губ, лица.       — Я спрошу?       В ответ моментально легко кивают.       — Почему ты называешь меня ласточкой?       Бомгю тоже чувствует, как субиновы губы тянутся в слабой улыбке.       — М-м-м… Всё просто. Ласточки… хрупкие, нежные, лёгкие. И ты такой же.       Субин замолкает на пару тягучих секунд. Бомгю может только заторможенно моргнуть, коротко провести языком по пересохшим губам.       — Но знаешь, в чём ещё сходство? — В его голосе звучат излишне спокойные ноты. — В том, что даже после чужих замечаний ты не сдаёшься и продолжаешь творить, хотя видно, что тебя это сильно задевает. Каждый раз, когда я вижу, как ты сидишь на кухне и рисуешь или пишешь что-то новое, это наводит меня на мысль, что ты возвращаешься туда, куда хочешь, где тебе спокойно, и строишь своё гнёздышко по-своему. Прямо как ласточка.       Субин выдыхает — горячий поток отражается на лице Бомгю — и, немного смутившись, продолжает уже с другого:       — И… это неловко говорить, но я хочу быть рядом, если тебе вдруг станет страшно упасть.       Укус на внутренней стороне бедра пылко пульсирует.       В груди давит, в горле царапает сухостью. Пульсация переплетается со странным желанием.       Невыносимым желанием его поцеловать.       Но вместо этого срывается лишь вопрос, потому что так проще, безопаснее:       — Упасть? — Бомгю делает паузу; слова прорываются сквозь ком в горле. — Ты это всё ещё про карти…       — Да. — Субин наклоняется чуть ближе, глаза сверкают в полумраке. — Ты действительно хочешь писать просто пейзажи?       Конечно, не хочет. Он уже вообще не знает, что хочет.       — Я…       — Как бы банально это ни звучало, но время уходит у всех, Бомгю-кун. И если ты пишешь то, что диктует сердце, то ты сохраняешь сам момент, чтобы он не исчез. Вот в этом и есть твоя любовь к миру.       — Ты почему это такой романтично-поэтичный?       — Рюноскэ. — Субин улыбается так, что глаза превращаются в щёлочки. — Прочитал «Старость» в сборнике. Мораль… Всё верно, да, не поспоришь… но определённо не про меня. Я ещё слишком-слишком жив, чтобы соглашаться.       — Это ты мне сейчас даёшь повод для зависти? — Бомгю морщится, но в уголках рта предательски пробивается улыбка.       — Возможность долго жить — уж точно не благословение. — Субин мягко тыкает его указательным пальцем в нос, а потом медленным движением заправляет прядь волос за ухо.       И Бомгю уже готов прикоснуться (ибо каждая клетка его тела тянется к Субину, зовёт, дрожит от ожидания), готов ответить теплом и потеряться в нём же. Но вместо этого лишь задерживает дыхание, позволяет себе на миг раствориться в пряном запахе, что ложится на мысли тонкой пылью корицы, в шепчущем голосе, в полумраке комнаты, где слова в самом деле кажутся весомее прикосновений. Хотя всё вокруг — будь то книги, дорамы, аниме, картины, манги — уверяет в обратном.       Что настоящие чувства проявляются действием. Что прикосновения говорят громче любого признания.       — Пойдём спать? — Его шёпот осыпается по коже мурашками, и Бомгю отчего-то уверен, что Субин сейчас добавит то самое «м». — М?       И правда.       Бомгю хочет его поцеловать.              

第3.2章

                    Старенький вентилятор тарахтит прямо в лицо, воздух гоняет исправно, только жара от этого никуда не девается, отчего приходится воспользоваться ещё и подручным средством — газетой Фурухаси. Удивительно, кстати, что тот снова пустил его за прилавок. Сказал, что есть дела и нужно очень-очень срочно отлучиться в архив. По этой причине Бомгю опирается локтями о прилавок, правой рукой машет себе газетой в лицо и параллельно решает чужой кроссворд, думает, что это за слово такое, которое «Не путать с удзукуРИбой: здесь дерево, а не рыба». Карандаш уже пятую минуту висит в воздухе над первой клеткой. И опускаться тоже вроде не планирует.       — Удзукури, — невозмутимым тоном слышится позади прямо в ухо.       — А-а! — Карандаш тут же вылетает из пальцев, сам Бомгю подпрыгивает так, что почти залезает на прилавок, заодно сшибая рукой пару книг. — Чего вы как призрак ходите? Чуть сердце не остановилось, — тараторит он, хватаясь за грудь.       Вообще-то Фурухаси ушёл в архив всего минут семь назад. Либо архив у него прямо за дверью, либо он умеет телепортироваться. И, честное слово, второе звучит куда логичнее: уж слишком Фурухаси любит внезапно появляться из ниоткуда.       — Возмущается он тут ещё, ишь какой, — бурчит тот. — У тебя же прямо в подсказке «удзукури» написано. Я, знаешь ли, уже добрых пять минут смотрю, как ты мой кроссворд мучаешь да газетой машешь, как веером.       Ну да, конечно. Скорее уж следил, как за редким видом идиота в естественной среде обитания. Бомгю только плечами пожимает — а хочет так-то закатить глаза. Откуда же знать, что у него такие дурацкие подсказки?       — Вот этот хлам разбери.       Только сейчас Бомгю замечает коробку в чужих руках, доверху наполненную газетами и какими-то пожухшими бумагами. Фурухаси с глухим стуком ставит её на прилавок, затем стряхивает руки.       — Зачем? — спрашивает он, осторожно беря одну газету за самый уголок, словно она вот-вот рассыплется в прах.       — Не суть важно́, Бонкю. Меньше слов. Мне ещё за поставкой идти, так что управься тут до конца дня. Всё сложишь в подсобке, чтоб порядок был.       — Так а что отсортировывать? Тут же одни газеты и хлам.       Но Фурухаси даже не считает нужным ответить — звон колокольчика на двери красноречивее любых его слов. Отлично. Супер.       Бомгю со вздохом пододвигает стул к прилавку, плюхается и подтягивает к себе коробку. На гофрированном картоне чёрным маркером красуется: «1900–1940». Почти как на надгробии. Поразительные числа.       Поразительные оказываются не только числа, но и заголовки.       Уже пару часов Бомгю сидит над этой кипой и вместо того, чтобы сортировать, из чистого любопытства читает некоторые статьи вроде «Исчезновение школьников: полиция разводит руками», «Озеро вновь забрало жертву — местные боятся проклятия», «Задержан Рюта Ясуда — кровожадный убийца клыков». И, если честно, с каждой статьёй ему становится менее спокойно: всё это напоминает скорее подборку сценариев для дорамы ужасов, а не на сухую городскую хронику.       Следом попадается ещё один заголовок, выделенный жирным шрифтом:       «Пожар в районе Тайра унёс жизни матери и ребёнка: трагедия семьи Чхве».       Газета датирована тысяча девятьсот тридцать первым годом.       «Минувшей ночью в районе Тайра произошёл крупный пожар. По словам очевидцев, огонь вспыхнул внезапно и распространился по дому за считанные минуты. Несмотря на усилия соседей и пожарных, спасти хозяйку и её малолетнего сына не удалось. Муж и отец семейства, Чхве Ёнсу, находился в тот момент на работе и вернулся лишь к утру. Хозяйка дома, Чхве Ханна, погибла на месте. Её восьмилетний сын, Чхве Субин, в момент пожара исчез и до настоящего времени не найден. Следствие рассматривает несколько версий, включая неосторожное обращение с огнём и поджог. Однако подробности пока не разглашаются».       Бомгю застревает на строчке «сын, Чхве Субин, пропал без вести» и перечитывает её раза три. Смешное совпадение, конечно. Кто знает? Фамилия-то и имя нередкие. Субинов и Чхве, наверное, пол-Японии ходит.       Но внутри всё равно скребётся какое-то неприятное ощущение.       Бомгю шумно выдыхает и кладёт перед собой следующую статью.       «Пропавший ребёнок Чхве: пустой гроб на кладбище».       «Омати. Район Тайра. Восьмилетний Чхве Субин, исчезнувший в ночь пожара 1931 года, до сих пор числится как без вести пропавший. Его мать, Чхве Ханна, погибла в огне вместе с домом. Отец мальчика, Чхве Ёнсу, предпринял шаг, вызвавший немало пересудов среди местных жителей. На кладбище в районе Хокусё деревни Хакуба он установил пустой гроб рядом с могилой супруги, выразив тем самым надежду хотя бы символически предать земле сына и оставить для него место, куда можно прийти с молитвой и памятью.       ‟Я прихожу сюда каждый день, — говорит Чхве Ёнсу. — Даже если он где-то жив, я хочу, чтобы он знал, что его ждут”.       Похороны состоялись в узком семейном кругу. Среди старых сосен и мраморных надгробий оставили маленький, аккуратно украшенный пустой гроб. Событие получило широкий резонанс в печати и было отражено в местных хрониках, однако следствие по делу об исчезновении мальчика до сих пор ведётся без результатов».       Газета с шелестом приземляется на стол; взгляд на мгновение упирается в пустоту.       Странно? Возможно, намного больше, чем он привык вкладывать в это слово. Ведь есть огромная вероятность того, что Субину ровно столько лет, сколько прошло с момента трагедии. Что он там говорил? «Мне может быть хоть шестьдесят восемь»? Может. Кто его проверит. И он также говорил в онсэнэ, что его родители живут неподалёку.       Неподалёку — на кладбище?       Эти мысли тревожно не отпускают его при том, что с одной стороны аккуратно сложены разорванные, местами расплывшиеся от влаги или пожелтевшие газеты, а с другой — те, что ещё держатся в полном порядке и почти все дышат одинаковым содержанием ужаса. И даже при том, что в тишине слышится знакомый звон колокольчика и на пороге появляется Фурухаси с огромной коробкой в руках. Ему не тяжело? Судя по спокойному лицу — нет. Бомгю отчего-то пытается не показывать удивления, но, как всегда, выходит плохо: плечи выдают, взгляд цепляется слишком явно. Фурухаси это замечает, конечно, усмехается:       — Годы физической подготовки.       И совершенно невозмутимо проходит вперёд так, будто Бомгю сказал свою мысль вслух. Коробка с глухим стуком оказывается на прилавке, отчего едва не падают антикварные часы и дрожит фарфоровая статуэтка плачущего ангела.       — Твоя работа на послезавтра, Бонкю. Классическая литература. И коробку разобрал? В подсобке порядок?       Бомгю по инерции кивает. Если честно, мозг отказывается запускаться.       — Скажите честно, зачем вы дали мне эту коробку? — вдруг спрашивает он и в тот же миг понимает, что зря.       Потому что ему становится, может, совсем немного (а может, и много) страшно от того, как жутко и странно-ненормально на него смотрит Фурухаси. Сверху вниз. А Бомгю вынужден смотреть снизу вверх — и он правда всем сердцем ненавидит эту позицию. Чувствует себя уязвимее, чем должен. Ранимее, чем должен. Слабее, чем должен. И, возможно, именно под таким ракурсом сильнее всего видны красные вкрапления в глазах. Холодный пот проступает по спине, мурашки ползут следом.       — Бомгю, — наконец произносит Фурухаси, разворачиваясь к витрине, — ты знал, что вампиры сходят с ума в полнолуние?       Что?..       У Бомгю, кажется, челюсти немеют. Сердце резко падает к пяткам, пальцы рук сжимаются в кулак от неприятных покалываний.       — Такое не напишут в книгах или газетах.       И вряд ли ему скажет такое совершенно обычный человек.       Уходит он с работы на продажу картин почти в прострации; на вопрос Фурухаси — «Тебя послезавтра ждать или ты увольняешься?» — ничего не отвечает и старается не думать об этом, даже когда уже стоит на пороге дома и смотрит на Иччи, развалившуюся на ковре так, будто это её ковёр, её дом и вообще всё её.       — И почему тебе здесь так нравится? — шепчет Боже, присаживаясь на корточки, и лениво чешет её за ухом.       Ответ предсказуем: мурлыканье и попытка потереться мордочкой.       Он садится прямо на порог. Небо стремительно темнеет, прохладный ветер колышет верхушки крон, треплет волосы и забирается под футболку, щекочет рёбра.       Вечер августа, ничего необычного.       Ну да, всего-то полная луна, вампиры, статьи — «обычный август во всей красе». Он устраивает на коленях папку с картинами и опирается на неё локтями.       — Иччи, мне нравится Субин, — вырывается у него шёпотом.       Та в ответ так громко орёт, что уши закладывает — Субин сто процентов услышал это своим «отменным слухом». А сам Бомгю не совсем понимает, как из всех мыслей и доводов сделал именно этот вывод — ещё и вслух, ещё и впервые, — и не знает, что с этим делать, ведь он — обычный человек, а Субин — вампир. Между ними непреодолимая пропасть не только из-за этого, не только потому, что Субин принадлежит к другому социальному классу и живёт в другом городе, но и потому, что его время здесь ограничено.       Календарь, очевидно, не заканчивается на августе.       Колени рефлекторно тянутся к груди. От своих же мыслей будто стужа проходит по коже.        — Да, я тоже придурок, смешно тебе, м? — честно признаётся он в сторону Иччи. — Можно не смотреть так осуждающе.       Та только переступает лапами, устраиваясь удобнее на папке.       — Ну конечно, смешно, — сам себе отвечает он за неё. — Человек и вампир. Что дальше?       Он смотрит на серый ковёр облаков, где медленно проявляется круглая луна.       — Я даже не знаю, что ему сказать. А расспросить ли об этом полнолунии, тех странных статьях и Фурухасе-сане? Вдруг это вообще не о нём. — От одних лишь воспоминаний кончики пальцев ломает холодом. — Вдруг я всё это себе надумал. Вдруг ещё посмеётся, съязвит или сделает вид, что не услышал. Наверное, так и будет.       Иччи щурится, поворачивая голову, словно задаёт немой вопрос.        — «Зачем тогда говорить?» — угадывает он, уставившись в её глаза. — Потому что иначе он просто уедет. И… я останусь один.       В груди клокотает пустота. Он опускает взгляд и замирает, сжимая пальцами край папки.       — Знаешь, я ненавижу август, — глухо добавляет. — Он всегда что-то забирает.       Бомгю тяжело выдыхает и закрывает лицо ладонями.       — Ты ведь тоже его не любишь, да?       Иччи же молчит, только чёрный хвост нетерпеливо дёргается. Он сам себе отвечает:       — Конечно, не любишь. Он шумный, странный, лезет везде, даже вот к тебе, предательнице. Три раза цапнула его, а он будто только рад. Придурок. — Бомгю сжимает губы, молчит некоторое время. Потом едва слышным шёпотом продолжает: — Хочу, чтобы он остался. Блять, хочу, хотя это глупо. Хотя так страшно.       Он замолкает, зарывается пальцами в кошачью шерсть.              

第3.3章

                    Абсолютную тишину дома нарушает исключительно Бомгю. Из-за него и половицы начинают скрипеть, и сёдзи с грохотом раздвигаются и заезжают на место, и занавески взлетают от сквозняка, и свет появляется, только чтобы тут же погаснуть. Он замирает перед закрытой перегородкой, набирает воздуха в грудь и проводит костяшками пальцев по бумаге васи. Тишина длится ровно шесть секунд, после чего сёдзи дёргается в сторону и с треском налетает на соседнюю створку.       Субин за столом вздрагивает.       — Чего делаешь? — невозмутимо спрашивает Бомгю, задвигая сёдзи и проходя внутрь.       Субин медленно оборачивается. С уголка его губы стекает что-то вязкое, алое, в глазах горят красные вкрапления, клыки отчётливо выступают, квадратные очки в чёрной оправе слегка съезжают с носа. Жутко немного, если честно. Но притягательно.       — Фу, опять каркаде с кровью? Тогда же это была кровь?       Он плюхается рядом, нарочно не глядя на Субина слишком долго, пробегается взглядом по комнате Оджи-сана. На полу — чуть потемневшие татами и футон, их запах сушёной травы едва уловим в воздухе. В токономе висит свиток с каллиграфией; под ним — простая ваза с веткой хризантемы, уже слегка поникшей от времени. На комоде у стены — маленький будильник, коробочка с ладаном и пара керамических фигурок. Раньше в углу, где теперь располагается чемодан, и выпуклый телевизор стоял — пришлось выкинуть его из-за сдохшего экрана.       — А ты когда таким смелым стал, что в чужие комнаты врываешься без разрешения? Я, может, тут непотребствами разными занимаюсь, — отвечает Субин, слизывая стекающую каплю языком и поправляя очки.       Бомгю гулко глотает. Глупо, но рефлекторно.       — Ты и так этим занимаешься. — И отводит взгляд на кружку.       Та обычная, глиняная, с выщербленным краем, но алый налёт на стенках выдаёт всю необычность — красиво назвать это можно разве что «улика номер один». Бомгю вытягивает шею, разглядывает, но на самом деле старается не смотреть в глаза Субину (он в целом старается делать вид, что всё в порядке). Там, в этих красных искорках, слишком много притяжения.       Субин отчего-то усмехается — клыки при этом чуть блестят.       — Боишься? — тихо спрашивает он, в голосе сквозит странная насмешка.       — Почему ты всегда это спрашиваешь? Нет, не боюсь. Субин, ты не страшный, а странный, — отвечает он после паузы, хотя последующий глоток вязкой слюны почти дерёт горло. — Потому что каркаде с кровью больше на преступление против человечества похоже, чем на чай. На вид будто помои какие-то.       — У настоящих гурманов на такое есть термин — «утончённый вкус», — хмыкает Субин и вновь отпивает. — Слышишь? — вдруг спрашивает он, поднимая указательный палец вверх. — Опять половицы скрипят. — После облизывает губы и ставит кружку на стол.       — Это Кадзу-нэ, наверное, холодильник идёт выносить, — лениво бросает Бомгю, в ту же секунду поднимая кружку и вглядываясь в её содержимое. Наклоняет вбок, другой, прямо, вправо. По стенкам блестят красные разводы.       — Ужин мой на место, — хмурится Субин, осторожно забирает кружку и снова ставит её на стол. Красные глаза чуть блестят в полумраке, когда он поднимает их на Бомгю. — И всё-таки, Бомгю-кун, — произносит вполголоса он, — что ты решил делать со своим писанием?       Бомгю моргает. Что решил? Что Субин прав и что ему хочется делать то, что желают душа, сердце. Что всё бессмысленно, пока он тонет в чужом одобрении. Что жизнь слишком коротка, чтобы делать то, что не приносит удовольствия. Но как в это поверить, если страшно?       Поэтому вслух выходит только тихое:       — Да так… ещё не решил.       — Врёшь, — спокойно констатирует Субин.       — Всё ты знаешь, блин. — Он закатывает глаза и укладывает голову на стол. — Ты извини, конечно, но у меня из-за тебя уверенность вообще улетела в трубу. Зачем было каждый раз твердить, что моя манга — отстой, а потом внезапно говорить, что нравится? Чувствуется как минимум противоречие, чувствуешь?       — Разница есть. — Субин снова отпивает, облизывает губы. — Одно дело говорить, чтобы принизить, другое — чтобы стало лучше. Я могу посмеяться над глупой идеей… но если вижу в тебе что-то большее, то зачем делать вид, что не вижу? — Он слегка прищуривается. — И, Бомгю, речь о писании. Твои картины прекрасны, но манга… Ты всерьёз хочешь сказать, что говорящий веер — это стоящая идея?       Бомгю вскидывает голову, таращит глаза и едва не хлопает ладонью по столу:       — Эй! Говорящий веер — это чистый постмодерн! Там вообще вся суть в абсурде!       — В абсурде. — Субин безмятежно кивает. — Хорошо, что хоть сам понимаешь.       Бомгю громко выдыхает, снова прячет лицо в сгибе руки и бормочет:       — Ненавижу тебя. Я вообще не просил мнения.       — Абсурд может быть смешным, — едва слышно говорит Субин, — но он должен иметь цель.       Бомгю только сильнее утыкается в стол. Волосы непроизвольно падают на лицо, но толку от этого никакого.       — Но всё равно… если не просят, зачем высмеивать?.. Не понимаю.       Субин замолкает на этот раз дольше обычного. Потом осторожно касается его головы, перебирает пряди.       — Хорошо. Больше не буду, — негромко произносит он. — Прости, ласточка.       — Нет, не извиняйся, а объясни. — Бомгю резко поднимается и смотрит ему прямо в глаза. — Зачем ты это делаешь? Ты сам говоришь: нужно слушать сердце. И при этом сам… — Он обрывается из-за слов, вставших поперёк глотки остановившимся дыханием.       — Я… впервые сталкиваюсь с человеком, которому так тяжело даётся критика…       Бомгю готов ударить его по лицу только за это начало: звучит так, будто он виноват в своих чувствах.       — Буду честен, — он чуть отводит взгляд, медленно крутит кружку в руках, — я просто… не умею восхищаться, если не верю в это. И если ты хочешь, чтобы тебя читали, тебе придётся выдержать намного больше, чем мои слова. И ещё раз: если я вижу, что ты можешь лучше, я скажу. Даже если тебе от этого больно.       Бомгю моргает, пытаясь переварить сказанное. Щёки горят, пальцы машинально сжимают края стола. Странно, но правильно.       Субин говорит так странно, но правильно.       Но Бомгю вообще сюда не за этим пришёл. И вот всё снова скатилось в какое-то наставничество со стороны Субина.       Он прячет лицо в руках.       И в конечном итоге сам не понимает, как всё так получилось. Вроде собирался просто показать пару эскизов, а в итоге вытащил весь архив: открытки, картины, серый блокнот с мангой, где половина страниц исписана «ну это я потом доделаю». Субин сидит с абсолютно серьёзным видом, разбирает сюжет так, будто готовит рецензию, потом вдруг хохочет над нелепыми развязками, и Бомгю едва удерживается, чтобы не отвесить ему подзатыльник. Даже недовольную Иччи приносит, чтобы Субин погладил её, хотя та и включает режим «я не вижу, я не слышу» и демонстративно отворачивается. А потом они ещё находят спрятанную под комодом бутылку умэсю Кадзухи и тихо распивают её, пока Субин продолжает рассматривать его работы.       И всё это время Бомгю ощущает себя слишком тепло.       Будто действительно дома. Будто ему действительно нестрашно.       — О, а вот здесь… — Субин наклоняется к картине, проводит пальцем рядом с линией горизонта. — Ты специально сделал небо таким пустым?       — Оно не пустое. — Бомгю моментально выпрямляется. — Это называется минимализм, вообще-то. Атмосфера такая.       — Атмосфера пустоты, — абсолютно серьёзно говорит Субин.       Бомгю едва не кидает в него карандаш.       — Ты ничего не понимаешь. Там смысл! Это момент тишины перед дождём.       — Тогда тишина у тебя вышла красивая. Даже я её слышу.       Бомгю на секунду спотыкается на этих словах, хочет возразить — и не находит что. Закрывает рот.       — Ты невозможный, — бурчит он и отворачивается.       Субин откладывает картину, смеётся, но вдруг резко замирает, глядя на следующую. Бомгю каменеет следом, готовый провалиться сквозь землю моментально.       Блять…       Субин тонет в кровавых бликах и липких навязчивых тенях, склоняясь над рукой Бомгю и впиваясь в неё клыками. Ну, непонятно, конечно, чья именно рука, но это уже неважно: главное, что на картине отчётливо проступает Субин.       И этот же Субин сейчас смотрит прямо на неё.       — Ой… — только и вырывается у Бомгю.       — Неплохо. Правда, нос не похож, — говорит тот, прищуриваясь. — Слишком он здесь красивый.       Бомгю вскидывает взгляд. Сердце начинает барабанить.       — Ты всё будешь критиковать?! Это уже слишком! — возмущается он. — Отдай, — уже бурчит, пытаясь отобрать картину. — И нормальный у тебя нос! Всё я правильно написал.       Он хватает её, подносит ближе, сравнивает. Губы выглядят пухлыми, верхняя очерчена мягкой маленькой волной, нос аккуратный и чуть изогнут горбинкой. Справа, почти у края, видна маленькая родинка. Глаза пронзительные, выразительные, с заметными мешочками под ними. В радужке… Бомгю вжимает губы. В радужке крошечные красные вкрапления. Те самые, что проступают только тогда, когда Субина мучает жажда.       Он резко отводит картину, старательно пытаясь игнорировать тот факт, что ему сейчас натурально сведёт пальцы от смущения. Он сухо сглатывает, пытается развеять странно давящую атмосферу:       — А ну, вот, мне кажется, тени не до конца доработал и тут рука какая-то слишком кривая, ха-ха.       — Я же вижу, как тебе неловко, прекрати.       — Ладно.       Бомгю стыдливо поджимает губы и откладывает картину в стопку других на столе.       — Когда? — спрашивает Субин и зачем-то берёт его руку в свою.       — «Когда» что? — Бомгю в недоумении поднимает брови.       — Когда написал эту картину, м?       — Пару недель назад. — Субин в это время подносит руку ближе к носу. — Как раз… в тот день, когда мы встретили… Что ты делаешь? — спрашивает он, стоило Субину начать медленно водить носом по внутренней стороне его запястья.       — Проблема картины в том, что на внешней стороне запястья слишком плотная кожа, проступает мало вен, — говорит тот, почти смакуя каждое слово. — Крови будет мало, а тебе больно.       Крупные мурашки пробегают по рукам и вдоль спины, отчего Субин нагло ухмыляется, обнажая клыки ещё отчётливее.       — Ты придурок, — твёрдо хрипит Бомгю; и так тёплые от алкоголя щёки охватывает ещё более жгучий жар.       — Я слишком часто это слышу.       — Люди обычно задумываются после первого раза.       Субин смеётся гортанно, и что-то в этом смехе так и сквозит вот этим: «Ну так на то я и вампир». Он всё ещё придурок. Придурок, который нравится Бомгю. Придурок, который все ещё скользит носом по коже прямо вдоль вен. Придурок, который делает это всё медленнее, медленнее и вдыхает чаще, горячее.       А Бомгю и сам придурок, потому что позволяет, не отталкивает, не сопротивляется.       Низ живота сворачивает тугой спиралью желания, и только Иччи, как обычно, открывает глаза, тянет жалобное «мяу», а потом орёт так, что сомнений не остаётся: Кадзуха непременно ворвётся, раздаст подзатыльников и прочтёт нотацию. Ей ведь вставать на рассвете. Именно поэтому Иччи — всё ещё возмущённая и с гордо поднятым хвостом — оказывается самым дипломатичным образом выдворена за сёдзи.       — Ну ты только посмотри на неё! — бурчит Бомгю, задвигая перегородку. — Нахалка какая.       Он поворачивается к Субину и медленно приближается, пока челюсти не сцепляются от невыносимого желания повалить его на футон и больше не отпускать. Желательно никогда.       Всё просто.       Субин выглядит слишком расслабленно, слишком притягательно, сидя так: откинувшись назад, опёршись на ладони, с этой ленивой, почти вызывающей улыбкой.       В следующее мгновение Бомгю рвётся вперёд, сбивает его с равновесия, прижимает к себе крепче, впечатывая дыхание в тёплую кожу шеи. Из груди Субина вырывается нечеловеческий звук, потом нависает тишина — видимо, от растерянности. Через несколько секунд руки настороженно укладываются ему на лопатки.       — Ты же скоро уедешь, да? — решает приглушённо спросить Бомгю; слова звучат тише тиканья будильника, но куда тяжелее.       Субин протяжно выдыхает, гладит его по спине, снова протяжно выдыхает.       — Да. Но я вернусь следующим августом.       Бомгю резво отстраняется, ладонями упирается в его грудь. Смотрит сверху вниз. Сердце бьётся так, что уши закладывает.       — Мне не нужен следующий август.       Он прищуривается. Субин лежит растрёпанный, с чуть затемнёнными глазами, его губы медленно растягиваются в мягкой улыбке.       — Тогда что тебе нужно?       Бомгю стискивает кулаки. Руки и ноги дрожат, и из-за этого он кажется самому себе не решительным, а загнанным зверьком.       — Мне нужен этот август. И сентябрь, и октябрь, и ноябрь. И следующие месяцы. Твоё то самое «всегда».       Субин медленно приподнимается на локтях, вдруг улыбается шире. Просто улыбается, и Бомгю этого вполне хватает для окончательного срыва всех тормозов.       Просто, господи, дайте ему уже поцеловать Субина.       Он хватается за горловину чёрной футболки, резко тянет её на себя и впечатывается губами в чужие. Они мягкие. Боже, такие мягкие. Разве что вкус немного странный — миндальный, кисло-металлический, мускусный, что ли, — но разве это кого-то останавливало? Уже через секунду пальцы на его спине сжимаются сильнее, ногти едва царапают через ткань, и Субин отвечает. Медленно, тягуче, будто смакует сам факт: его поцеловали.       Дыхание Бомгю куда-то улетучивается в считанные секунды, пока губы с жадностью и требованием скользят. Он не умеет, но так хочет большего. Конкретнее? Нет. Он не даёт себе думать о том, как под шортами всё болезненно-привычно твердеет с каждым вдохом. Важнее — чувствовать, что и под ним кровь разгоняется точно так же.       Дрожащие пальцы смахивают мешающие очки с переносицы, вцепляются в волосы, слегка натягивают их, и Бомгю на пробу мажет языком по верхней губе. Руки Субина неожиданно опускаются на его ягодицы, пару раз крепко сжимают и вдавливают в себя.       Трение, оказывается, может сводить с ума.       А Бомгю может только несдержанно простонать в поцелуй, пока приятные волны ощущений разливаются по телу. А оно, между прочим, раскалено. Собственное тепло смешивается с ледяным холодом Субина — и остаётся лишь откликнуться стоном, трепетом и крупными мурашками на спине.       Он подаётся бёдрами навстречу, рывками вжимается глубже, цепляется за каждый медленный, почти издевательский толчок таза Субина, за растущее давление его ладоней.       И сквозь этот жар, сквозь сбивчивое дыхание и темп появляется металлический привкус: горько-солёный, тягучий, резкий. Бомгю мычит, дёргается от пульсирующей боли в губе, приоткрывает глаза, пытается отстраниться, но Субин не позволяет. И главное ведь сжимает сильнее, впечатывает обратно.       Металл на языке становится гуще, тянется по горлу, обжигает язык, заставляя глотать всё вместе с жаром. Ладони цепляются за плечи Субина, колени подрагивают.       — Э-эй, ты полный придурок, знаешь об этом? — сдавленно выдыхает Бомгю и сам же снова вцепляется в губы.       Субин медленно скользит языком по его, вплетая в поцелуй шипение боли и сладость крови. Горячее становится ещё горячее. Кровь и слюна смешиваются. Язык сплетается с языком с дерзостью, с грубостью, с горьким привкусом, который только сильнее распаляет. Боль уже не режет, а сливается с удовольствием. С влажными, чмокающими, постанывающими звуками в тишине комнаты. С древесной пряностью лайма, что обвивает привычное дешёвое мыло и пыльную бумагу. С громким шорохом простыней и настойчивых телесных прикосновений.       Кажется, именно это и сводит его с ума.       Внизу живота тянет всё сильнее.       — Хочу тебя, — вдруг на ухо шепчет Субин, и Бомгю готов сгореть заживо от стремительно ползущего по венам жара.       — А ещё? — поддразнивает он, пока тело между тем отзывается вопреки воле стоном.       — Твою согревающую кровь… — шепчет тот. — Чтобы я слышал её шуршание, чувствовал её под кожей, чтобы клыки вонзились и разорвали тебя на части…       Бомгю почти себя не контролирует, содрогаясь от каждого его шепчущего слова.       И Субин следом выдыхает прямо в ухо:       — Ещё… дай мне всё…              

第3.4章

                    — Можно спросить? — Бомгю украдкой водит пальцем по чужой крепкой груди. Субин только кивает и смотрит так, будто сейчас вообще не на вопрос отвечает, а на соблазн. Ресницы у него, кстати, как у дорогих кукол — пушистые и длинные. Несправедливо. — Сколько тебе лет?       — Шестьдесят восемь, — с улыбкой отвечает тот.       Бомгю поднимается.       — О боже, меня похорони… Мне нравится старик…       — Поуважительнее к старшим. — Субин легонько бьёт его в предплечье и снова прижимает обратно к себе. — Я ещё в самом расцвете сил.       — Хорошо, Субин-сан, следующий вопрос…       — У нас викторина?       — Не перебивайте, Субин-сан. Получается, ты стал вампиром в восьмилетнем возрасте, — пытается аккуратно подвести к сути Бомгю. — Как это случилось? — Он с опаской заглядывает в его радужки, напоминающие обжаренный кофе. Что-то в них тускнеет, но форма глаз всё ещё обретает остроту и озорство.       — Предпочитаю не вспоминать об этом без надобности, — лаконично отвечает Субин, отводит взгляд.       Холод его кожи становится ещё холоднее. Бомгю молчаливо пытается поймать с ним зрительный контакт с минуту, пока Субин с тяжёлым выдохом просто не сдаётся:       — Обращённым вампиром можно стать только на грани смерти. Вот и меня… чистокровный пожалел на одной такой грани.       Слышать это оказывается больнее, чем предполагалось. Сердце колет, указательный палец сильнее вдавливается в чужую кожу.       — А ты сейчас знаешь, где он? — тихо спрашивает он в свою очередь. — Ну… этот… чистокровный.       — Я даже знаю его имя. Поэтому тебе точно нужна работа в том книжном магазине?        Сердце будто спотыкается о собственный удар. Он медленно приподнимается на левом локте, встречает глаза Субина и пытается уловить в них истину. Тот задаёт этот вопрос уже во второй раз — первый был у озера.       — Ты о чём?       — Чистокровных лучше держаться подальше. Да и меня на самом деле тоже стоило бы. Скоро полнолуние.       Мало того, что Субин сейчас прямо намекает на то, что Фурухаси — этот язвительный дедуля с небольшим количеством морщинок на лице, постоянными подколами и старческими смешками — вампир, так он ещё и опять вставил это дурацкое полнолуние. Сколько можно? Что за космический календарь?       — Я правильно понимаю, что ты ведёшь к тому, что Фурухаси-сан — чистокровный вампир? — спрашивает Бомгю. И правда, если так подумать, всё сходится: и газеты, и эти намёки.       — Фурухаси-сан? — Субин усмехается. — Нет. Это Рюта Ясуда.       И сердце проваливается куда-то к пяткам и остаётся там лежать мёртвым грузом. Холод пробегает по спине, руки будто льдом обдаёт. Рот сам собой приоткрывается, но сказать ничего не получается. Слова застряли где-то в районе того самого сердца.       Рюта Ясуда. Бомгю прекрасно помнит ту статью: громкий заголовок в духе «Кровожадный убийца», где, кстати, упоминались и клыки, и мифы о вампирах, и даже россыпь укусов на шее — всё как положено для дешёвого триллера. А ещё — список пропавших без вести. Прекрасно. Просто идеально.       — Ты знал об этом с самого начала? — выдавливает он.       Субин как ни в чём не бывало убирает его руку со своего живота, встаёт на ноги, направляется к чемодану. Достаёт оттуда продолговатую коробку оранжево-шафранового цвета и возвращается.       — Да, знал. Это тебе.       Бомгю молчаливо принимает. Что это? Но все вопросы отпадают, как только он читает название. Масляные краски. Ещё и от Holbein. Это уровень, который ему никогда не светил: денег всегда не хватает даже на самую дешёвую баночку гуаши, поэтому и мучается с акварелью. А теперь их подарил Субин. Просто так. Без причины?       — Зачем?..       — Мне нужно заниматься делами. Иди спать, пожалуйста? — вдруг просит Субин.       Опять. Почему он снова отстраняется? Из-за вопросов? Или потому, что ему приходится раскрываться и рассказывать правду? Бомгю кивает так, будто всё понял, хотя на самом деле понял ровным счётом ничего.       — Хорошо. Спасибо за краски, правда.       Сёдзи за спиной задвигается. Иччи по-прежнему валяется возле комнаты и молча смотрит жёлтыми глазищами из темноты — будто специально издевается: «Ну я же говорила, что это плохая идея».       — Мне это снится или ты что там забыл? — раздаётся сонный голос Кадзухи, что лениво потирает глаза. — Господи, еле заснула, — бубнит она, потягивается, после взгляд задерживается на коробке в руках Бомгю: — Ого. А краски откуда? А Иччи почему здесь спит? Никогда же не спит.       Бомгю только тяжело выдыхает.       — Слишком много вопросов в одном предложении. Иди умойся, Кадзу-нэ, — бурчит он, разворачивает её и буквально выпроваживает к ванной, потому что ещё один допрос он сейчас не выдержит.