Ревность

***

Полностью обнаженный Сынмин лежит на белых простынях, изгибаясь и бросая на него томные взгляды. Чанбин тихо усмехается, он сидит в соседнем кресле, тоже полностью голый, любуется Сынмином и лениво ласкает себя. Их маленький трип начался вчера, но они только успели приехать, разложить вещи, искупаться и лечь спать. Их сбитый режим заставил их проснуться в пять утра и теперь они просто находятся будучи обнаженными вдвоем в одной комнате и провоцируют друг друга. Кто быстрее сломается и набросится на второго. — Сегодня ты меня поцелуешь, Бин-а? — тянет насмешливо Сынмин, — потому что если нет, то я выгоню тебя и поедешь ты обратно в город, грустный и недотраханный. Чанбин фыркает, но в целом понимает, что Сынмин серьезен. Он терпел достаточно долго и держал свое обещание — не целовать Чанбина первым, но время все шло, а Чанбин так и не смог это сделать. Поцеловать Сынмина кажется верхом их единения, но чем сейчас не лучший шанс? — О, ты должен дать мне повод, — тихо говорит Чанбин, поглаживая собственную головку большим пальцем. Ему горячо, влажно, и он уже не прочь поиграть активнее. — Повод? — Сынмин восхищенно таращится на него и ухмыляется. Он хватает флакон со смазкой, широко расставляет ноги, выставляя себя на показ, и, высоко подняв руку, льет смазку себе на промежность. Чанбин, с трудом сглатывая, следит за тем, как вязкие капли стекают вниз по члену, скатываются по яйцам и исчезают между ягодиц. Сынмин ерзает, хватает подушки, подкладывает их под себя, и так Чанбину становится видно его плотно сжатое отверстие. Они не обсуждали обмен ролями. Чанбин на периферии сознания вдруг понимает, что не особо и хочет меняться. Все, чего он хочет — это Сынмин, который тяжело сглатывает и кладет наконец руку на собственный член. Чанбин знает, какой он твердый — у Сынмина всегда стоит как в шутках — хоть гвозди забивай, его небольшой член прижимается к животу, и когда Сынмин чуть оттягивает его вниз и отпускает, он влажно шлепается о живот. Сынмин гладит себя, сильно сжимает мошонку, откидывается назад и гортанно стонет. Чанбин не знает, как оказывается между его ног. — Позволь мне, — шепчет он, гладя Сынмина по рукам, — я сделаю тебе хорошо, просто позволь. Сынмин слабо кивает, все еще глотая стоны, и Чанбин, глубоко вздохнув, наклоняется к нему ниже, чтобы влажным широким мазком провести языком по чужому возбуждению. Это нечто новое для них. Раньше в большинстве случаев их секс был проникающим с первых минут, как только Сынмин убеждался, что Чанбин достаточно растянут. Теперь же они оба хотят играть. Теперь они оба готовы признать, что они тонут в своих чувствах, что им сложно их выражать словами и все, что они могут — это отчаянно цепляться друг за друга, выражая любовь ласками. Несмотря на то, что Сынмин сказал ему, Чанбин уверен — он любит его. Это окрыляет. Чанбин пошире открывает рот и берет внутрь головку, сразу опускаясь ниже. Член Сынмина, как и ожидалось, твердый, а еще очень скользкий, и Чанбин приятно горячий и легко продвигается все дальше. Это требует усилий, но это не так сложно, как казалось на первый взгляд, и Чанбин мысленно радуется, что Сынмин меньше, чем он сам. А еще тихо злорадствует от того, что однажды Сынмину придется непросто. Чанбин качает головой несколько раз, а потом выпускает член изо рта и влажно облизывает, заглядывая Сынмину в глаза. Он раскрасневшийся, стонущий, мечущийся по кровати, издающий влажные мягкие стоны. Породистый. Красивый. Чанбин закрывает глаза, понимая, что он не может смотреть — он чертовски слаб перед Сынмином. — Подвигайся сам, пожалуйста, — на грани слышимости просит он и, все еще не открывая глаз, насаживается почти до упора. Он чувствует тяжелую большую ладонь на макушке, догадывается, что Сынмин слегка меняет положение, усаживаясь поудобнее, а потом еще пальцы сжимаются в волосах фиксируя, а бедра дергаются вверх. Чанбин думал, что дальше некуда, но Сынмин загоняет свой член ему в горло, держит пару секунд, а потом отпускает. Он начинает двигаться, неспешно трахая чужой рот, и Чанбин чувствует, как течет слюна, как он давится, хлюпает, и вообще, это слишком громкие звуки, но Сынмин стонет еще громче, двигаясь резковато, но так хорошо, что Чанбина простреливает спазмами удовольствия. Раньше бы его это испугало. Но сейчас Чанбин знает, что Сынмин двигается так отчаянно не из желания навредить, а потому что и правда хочет Чанбина, хочет врываться в его узкое горло в погоне за своим удовольствием. И это приносит удовольствие самому Чанбину. Сынмин чуть сильнее сжимает пальцы на волосах и вытаскивает свой член, задыхаясь. — Я хочу поменяться. Сейчас. Чанбин бы хотел поспорить, но он больше не спорит с Сынмином. Тот хочет выражать свою властность в постели — пусть так и будет. Он послушно тянется за Сынмином на кровать, а тот уже спрыгивает вниз. Сынмин стонет, мычит, трется о него щекой и ловит головку влажными блестящими губами. У него от удовольствия текла слюна, понимает Чанбин, и охает от осознания всего происходящего. Сынмин выглядит нуждающимся, он беспорядочно тыкается, лижет и хватает его везде, куда руки дотягиваются. Чанбин берет флакон со смазкой и льет себе на член, а потом и Сынмину в широко раскрытый подставленный рот. — Черт, давай, оближи его, — Чанбин готов свихнуться от того, как с уголков губ Сынмина течет смазка, когда головка погружается все глубже и глубже. Сынмин — произведение искусства. Он чертовски красив на сцене, его удивительный голос пробирает до самых внутренностей, въедается в кости, достает до души. Он невероятен и сейчас, растрепанный, откидывающий светлую челку с глаз, придерживая член Чанбина, а второй рукой тянущийся между собственных ног, чтобы доставить удовольствие и себе. — Тебе это нравится? Чувствовать мой член внутри? Чанбину хочется, чтобы Сынмин ответил, хочется, чтобы он признал это, подтвердил. Сынмин мычит, медленно заходящий все глубже член выдавливает из него все новые порции смазки — он даже не сосет, просто продвигается все дальше, но от этой жаркой тесноты Чанбину так охуенно, что он готов сидеть неподвижно и терпеть. А потом Чанбин видит, как Сынмин содрогается, выгибается и давится его членом, кашляя и отфыркиваясь. Его взгляд расфокусирован, он тяжело дышит, хватая воздух открытым покрасневшим ртом, а на пальцах, которыми он все еще себя трогает, видны белые капли. Сынмин кончил, отсасывая ему. Это ли не признание в любви? Чанбин тянет его на себя, жестко хватая за волосы, и в глазах Сынмина на секунду мелькает паника, прежде чем Чанбин врезается в него, целует, жадно раздвигая чужие губы языком. На вкус он как смесь искусственной и естественной смазки, скользкий и влажный, и Чанбин уж не знает, как можно было бы сделать их первый поцелуй еще более грязным, чем сейчас. Хотя нет, он знает. — Твои пальцы, живо, — рычит он, лишь на секунду отрываясь. Сынмин тянет к нему чистую руку, но Чанбин коротко качает головой. — Ты… — на выдохе Сынмина трясет, но он послушно тянет испачканные в сперме пальцы, которые еще не успел вытереть ни о бедро, ни о простыни. Чанбину требуется буквально секунда, чтобы слизать пару белесых капель и протолкнуть их в рот ошалевшему Сынмину. Вот теперь хорошо. Это ощущается правильно. Они целуются так долго и так жадно, забравшись вдвоем на кровать и повалившись друг на друга, что, когда наконец отлипают друг от друга, у Чанбина уже спадает эрекция, поэтому он расслабленно откидывается на простыни и посмеивается. — Стоило ли столько ждать, чтобы все получилось именно так? — спрашивает он у Сынмина. Тот не выглядит слишком уж готовым в серьезные разговоры — лишь косится между ног Чанбину и медленно облизывается. — Мне нужно немного прийти в себя, — Чанбин тянет его к себе, привлекая внимание, — как ты себя чувствуешь? — Можно ли сказать, что ты проиграл? — насмешливость и дерзость возвращаются к Сынмину неспешно, но он выглядит уже более сосредоточенным. — Я так не думаю. — Но мы в кровати, а не в кресле, и это ты кинулся ко мне, а не наоборот. Если ты думаешь, что я шутил насчет завтраков, то я вообще не шутил — ты будешь кормить меня по утрам, и я, так и быть, разрешу тебе ездить за кофе в ближайшую кафешку, а не варить все самому. Но я палец о палец не ударю, так и знай. — Да, — миролюбиво тянет Чанбин, — это так. Сложно поверить, что это все произошло из-за того, что они поспорили на еду. Хотя в этом вся суть их отношений — странные, несуразные, но от этого не менее драгоценные. — Я буду приносить тебе завтрак каждый день, окей. Но я все равно думаю, что это сложно назвать проигрышем. — Почему? Если ты думаешь, что я соглашусь на завтрак в двенадцать дня, то у меня для тебя плохие новости, Со Чанбин. — Я не об этом. Просто сам факт, что я буду иметь право просыпаться вместе с тобой и носить тебе завтраки, звучит как охуенный выигрыш в жизни. Сынмин молчит пару минут, а потом тихо говорит: — То, что я тебе сказал, о том, что я тебя не люблю… мне жаль. — Потому что это неправда? Сынмин кивает и прячет глаза. Чанбин видит, как опускаются и дергаются его плечи, и сам он весь сжимается, отворачивая лицо. — Тебе необязательно говорить это вслух, чтобы я это знал, Сынмин. — Но все хотят услышать такое. — На самом деле нет. Люди хотят знать, что их любят, и слова иногда лишь иллюзия этого. Ложь, чтобы подсластить пилюлю правды. Но даже если ты молчишь, я все равно это вижу — я знаю, что твои чувства намного больше, чем что-то, что могло бы уложиться в рамки понятий друг, коллега или еще что-нибудь приемлемое. Тебя это пугает, верно? Пугало с самого начала, поэтому ты жестил и молчал? Сынмин снова кивает и зарывается ему куда-то в подмышку. Это хороший знак — Сынмин снова боится слов и разговоров, но доверяет и ластится к Чанбину. — Я не знаю, как мне извиниться. — Никак. Спи со мной в одной постели и вальяжно принимай завтраки. Гуляй со мной, ходи на обед и записывай для меня песни. Говори со мной о том, о чем можешь и хочешь говорить, а о том, о чем не можешь — молчи со мной. Мне не нужны твои извинения, Сынмин. Все что мне нужно — это ты сам. — Я и правда тебя люблю, — гудит неожиданно Сынмин ему в кожу, а потом поднимает удивленные глаза, — и я правда не знаю, как это произошло. Я просто моргнул, и вот я весь только о тебе и для тебя. Как ты не свихнулся от ужаса, когда понял? — Наверное, меня удержала на плаву ревность. Сынмин удивленно вскидывает брови, а Чанбин усмехается. — Ты принимал знаки внимания Чана, и это просто сводило меня с ума. Я хотел быть на его месте, хотел, чтобы ты позволял мне себя касаться, и, видимо, это заставляло идти напролом, а не прятаться. Не знаю. Сынмин улыбается и кивает, а потом приподнимается на руках и целует Чанбина сам, осторожно касаясь лица длинными пальцами. — Твои родители дали нам добро, представляешь? — выдыхает он в губы Чанбина и хихикает, — осталось только сказать моим, получить по жопе, и все, можно искать совместное жилье. Чанбин тоже смеется, а потом вмиг становится серьезным. — А ты бы согласился? — М? — Сынмин, любовно глядя на него, продолжает целовать подбородок и уже начинает спускаться вниз влажной дорожкой по шее. — Жить вместе. — А кто нам разрешит? Общага — наша тюрьма до конца контракта. — Но ведь когда-нибудь он же закончится, верно? Сынмин отрывается от него и смотрит, поджав губы. Чанбин уже собирается взять слова назад и сказать, что пошутил, но Сынмин вдруг кивает. — Как я и сказал твоему отцу — у нас начало получаться. И если так пойдет и дальше, и мы оба справимся со всеми сложностями, что обязательно будут преследовать нас каждый день, — то почему нет? — Ты серьезно? — Чанбин чувствует, как задыхается, потому что одно дело — то, что Сынмин с ним трахается, ведь с этим у айдолов обычно проблемы, и даже то, что он признает свои чувства — ну мало ли, кто там что чувствует глубоко внутри, но вот то, что он готов рассматривать их общее будущее… Чанбину хочется пуститься в пляс. — Ну да? Я читал о том, как люди покупали две соседние квартиры и ломали между ними стену. И каждый приходил вроде как к себе домой, а на самом деле они жили вместе. Купим две соседние квартиры где-нибудь в самом престижном и дорогом районе, будем ходить друг к другу в гости сквозь стену. Чанбин накидывается на него, опрокидывая на лопатки. Он чувствует такое чертовски сильное возбуждение от слов Сынмина, и единственное, о чем жалеет, так это о том, что не может сейчас просто насадиться на его член, потому что после некоторого перерыва ему нужна нормальная растяжка. Плевать. Тереться о Сынмина, зарываться пальцами в его мягкие волосы, целовать его так, как никогда не целовал ни одного человека… — Мы сломаем эту чертову стену, — рычит Чанбин и чувствует, как Сынмин, урча, отвечает на его поцелуи.