Ревность

***

Сынмин свистел в зал и размахивал руками, на его лице сияла такая счастливая улыбка, что Чанбин просто не мог сдержаться, ходил за ним хвостиком и любовался. На самом деле они оба были хороши, потому что каждый раз, когда Сынмин поворачивался к нему, его лицо выглядело так, что будь он в мультике — из глаз бы вырывались сердечки. Это было заметно. Очень сильно заметно. Чанбин вдруг понял, что ему не нужно громких признаний, чтобы и так видеть, что Сынмин утопает в нем так же, как раньше сам Чанбин утопал в нем. Это окрыляло. Во время заключительной речи Чанбин не мог остановиться и продолжал говорить, как он счастлив. Он стоял, как и всегда, у края сцены, развернулся полубоком якобы ко всем мемберам, но смотрел только на Сынмина. Он повторял и повторял свои слова, не сводя глаз со стоящего рядом парня, а тот разве что не пританцовывал, крутился на месте и улыбался широкой, бесстыдно счастливой улыбкой. Это был их способ признаться другу в тех чувствах, которые они еще не озвучивали ранее. На самом деле они могли поговорить просто так, в общаге, в кафешке, по дороге в компанию, но говорить о чувствах на многотысячную аудиторию, прикрываясь работой — это щекотало обоим нервы и доставляло удовольствия. После концерта и долгих часов во внутренних помещениях концертного зала — раздачи благодарностей, записи контента и прочей рутины, Чанбин, подхватив сумку, радостно спускался к парковке. Там его ждал отец, чтобы наконец отвезти домой на положенные выходные. Отвезти их. Потому что Сынмин застрял где-то с мяурачей, записывая очередной тикток, но он тоже должен был поехать с Чанбином в гости к его семье. Чанбин спускался вниз, перепрыгивая через несколько ступенек и напевая, потому что скрыл от родителей, что положенные им выходные ровно в два раза больше, чем он сказал, и они с Сынмином пробудут в гостях какое-то время, а потом уедут в уже забронированый домик на краю леса и проживут там несколько дней только вдвоем. Чанбин очень любил родителей и сестру и, конечно же, скучал по ним, но от мысли о том, что они будут жить с Сынмином только вдвоем, несколько дней, вдали от людей, а вокруг будет потрясающая природа, он приходил в лютейший восторг. Чанбин уже представлял, как обнаженный Сынмин, замотанный в тонкую простыню, будет утром пить кофе на ступеньках их домика, а сонный он сам будет валяться в еще не остывшей от их страсти постели и наблюдать за ним в окно. Он не мог думать ни о чем кроме того, что вокруг них будет первозданная тишина и красота, а они один хрен не вылезут из постели все эти несколько дней. Чанбин не знал настрой Сынмина, но сам он лично хотел трахаться с ним просто до звона в ушах, особенно теперь, когда их секс стал влажной мечтой, и Сынмин охаживал Чанбина со всей страстью и отдачей. Поэтому он подлетел к отцу, радостно его приобнял и проговорил: — Ждем щеночка и выезжаем, окей? — Он уже давно не похож на щенка, — фыркнул отец, — скорее на породистого хищного зверя. Что ж, возможно, не следовало Сынмину бить Чанбина по заднице так часто, и уж тем более не стоило во время песен подходить близко, жарко смотреть и позволять петь в свой микрофон. Отец вон все подметил и оценил вполне себе верно. Чанбин предпочел ничего не отвечать на это и, смущенно улыбаясь, просто перевел тему, спрашивая, что мама им приготовит, когда они наконец доберутся домой. Отец, казалось бы, болтал с ним вполне непринужденно, но потом все-таки спросил: — Так ты говоришь, ты счастлив, Чанбин-и? Чанбин немного подвис, пытаясь понять, есть ли в этом вопросе тайные смыслы и двойные донья, как на парковку вихрастым ураганом ворвался Ким Сынмин. — Эти коты! — Сынмин громко низко запричитал и покачал головой, а потом растянулся в широкой улыбке, — здравствуйте, господин Со, извините, что заставил ждать, меня подрядили работать надсмотрщиком в кошачьем приюте. — Он помогал Енбоку с Минхо, — перевел Чанбин и махнул всем, чтобы рассаживались по местам. Впрочем, его отец отчего-то не пустил его за руль, и отправил на заднее сидение к Сынмину. Не то чтобы Чанбин был против, но после концерта он чувствовал прилив энергии и не против был порулить, тем более что сейчас близость Сынмина была скорее минусом, чем плюсом — ни полапать его, ни пофлиртовать при отце не представлялось возможным, а играть с огнем и пытаться незаметно сжать чужую коленку Чанбин не хотел. Они проехали довольно приличное расстояние, пока не встали в пробке. Милая беседа ни о чем прервалась сама собой, и в повисшей тишине Чанбин вполне комфортно пялился в окно и улыбался своим мыслям. Он чувствовал пальцы Сынмина рядом с собственными на кожаном сиденье и не мог отказать себе в удовольствии просто аккуратно, ненавязчиво, будто бы случайно, их касаться. — Ну так что, — прервал вдруг тишину отец Чанбина, — вы счастливы? — Да, конечно, — бездумно улыбнулся Сынмин, но по вдруг вытянувшемуся в струнку Чанбину понял, что не уловил атмосферу и суть вопроса, и что тут явно назревает что-то непонятное. Они стояли на месте уже какое-то время, так что его отец просто через зеркало заднего вида посмотрел на Чанбина и, кивнув в сторону Сынмина, вновь спросил: — Ты счастлив с ним? — Пап, это не твое дело, — напрягаясь, и грубее чем хотел, ответил Чанбин, быстро положив руку Сынмину на бедро и крепко сжав в поддерживающем жесте. Отпираться бесполезно. Наверняка его родители замечали что-то такое и раньше, но сегодняшний перфоманс явно не оставил его отцу других ответов. Плюс Чанбин несколько раз приезжал домой убитый и расстроенный, а Сынмин просто разрывал ему и его сестре телефон в такие дни. И словно в подтверждение: — А ты не рычи на меня, Чанбин-и. Или думаешь, я не заметил, как ты лежал лицом в подушку, а твоя сестра носилась с тобой как с писанной торбой, пытаясь привести в чувство? Или пару лет назад? Ты рыдал в своей комнате несколько дней, не выходил, ничего не ел и ни с кем не говорил, — на этих словах Сынмин под рукой Чанбина ощутимо вздрогнул и дернулся, — кто был причиной этого? — Отец… — Ты думаешь, что я сейчас твой главный враг, но я твой родитель, а ты мой единственный сын, и поверь мне, никакой радости наблюдать тебя таким сломленным и несчастным мне не доставляло. Поэтому спрашиваю вполне конкретно — что между вами? Вы вместе? Вы счастливы? — Мы любим друг друга, — отвечает Чанбин за них двоих и надеется, что Сынмину хватит ума притвориться, что это правда. Его отец не из тех, кто станет пугать или требовать расстаться, но, если он почувствует слабину, трещину в их отношениях, он станет давить туда и убеждать, что их отношения — это гиблая затея и что логичнее и безопаснее было бы все прекратить. Его отец может уболтать и убедить любого, поэтому что бы между ними ни было — им не следует сейчас позволить сломить себя весом чужих доводов. — Мин-и? — словно бы чувствуя опасения Чанбина, спрашивает его отец и теперь в упор смотрит на Сынмина. — Я… — голос Сынмина хрипит на низких нотах, он неровен, неустойчив и почти неузнаваем, — вы, наверное, не хотите меня больше видеть, да? — Я такого не говорил, — вполне миролюбиво отвечает отец, но все-таки ждет слов Сынмина. — У нас начало получаться. Спустя столько времени по-настоящему начало получаться, и мы будем самыми большими глупцами, если прекратим сейчас. Сынмин логичен, но он говорит совершенно не то. Так, по крайней мере, считает Чанбин. — Да, но вы ставите под удар свою репутацию, свою карьеру и свою дальнейшую жизнь. Вам не кажется, что это слишком большая цена за влюбленность? Наверняка не первую и, уж поверьте мне, не последнюю? — Я бы ни за что не рискнул своей карьерой певца просто так, — тихо говорит Сынмин, и от его тона пробирает до костей. — Но ты делаешь это прямо сейчас, — с сочувствующей улыбкой, как несмышленому ребенку, отвечает отец Чанбина, но Сынмин качает головой и слишком резко отвечает: — Чтобы моя карьера существовала и развивалась дальше, самое главное, чтобы я мог петь. Если он уйдет, я не смогу петь. — Это всего лишь слова, Мин-и. — Вы правда хотите их проверить? — Сынмин выглядит потерянным, так, будто бы его заставляют на полном ходу из машины выпрыгнуть. Он вцепляется пальцами в руку Чанбина, все еще лежащую на его бедре, и сжимает до хруста. Он опускает голову, смотрит вниз и закусывает губу. Чанбин не выдерживает — он прижимает Сынмина к себе, целует в висок и недовольно ворчит: — Хватит, пап, перестань. Если хочешь, чтобы мы вышли, мы выйдем. Если ты хочешь сказать, что разочаровался во мне — так просто скажи это, не надо нравоучений и попыток убедить нас в том, что мы не понимаем, что чувствуем. Я люблю его так, что разговоры о моей карьере кажутся мне просто смешными. Да и в любом случае, давай начистоту, за все это время я заработал достаточно денег, чтобы уехать жить в небольшом городке и работать на какой-нибудь простой работе. Или не работать — просто купить маленький дом, простую машину и наслаждаться своей тихой мирной жизнью вдвоем. Мы могли бы писать песни и под псевдонимами их продавать, и поверь, это приносило бы нормальный доход, чтобы обеспечить наше существование — остальное не так уж и важно. — Но тогда он точно не сможет петь, — меланхолично отвечает отец, — долго вы так протянете? — Бин, — судорожно выдыхает Сынмин, хватаясь за его плечи и заглядывая в глаза. — Для того, чтобы петь и иметь аудиторию и популярность, необязательно быть айдолом, — резко отвечает Чанбин, — я на то и продюсер, что напишу для него, а потом запишу десятки, сотни песен, он выпустит их и получит признание. Я сделаю все для него, а это даже не что-то невозможное. Его отец вдруг громко фыркает, пробка наконец двигается с места, он перестает смотреть на них в зеркало и плавно трогается. — Ты меня неправильно понял, сын. Ты просто не понимаешь, что это такое, бояться за своего ребенка и понимать, что из всех возможных путей он выбрал самый сложный и тернистый. Насколько мне было бы легче и спокойнее, если ты встречался с какой-нибудь девушкой-айдолом? Или с обычной девушкой? Если бы я знал, что даже если твои отношения раскроются, то ты не захлебнешься под лавиной ненависти и осуждения? Ты не представляешь, как я тобой горжусь, каждым твоим успехом, но ты также и не представляешь, как родители мечтают о простых детях — тихих, живущих обычную жизнь. Поэтому мое сердце замирает в ужасе от каждой новости, от каждого слуха, все, что происходит с тобой, треплет нам с мамой нервы, и мы бы, конечно, предпочли, чтобы ты был просто парнем, с обычной работой и неприметной семьей. Это нормальное желание, Бин-и, безопасное. И тут тоже дело не в том, что я презираю тебя за твой выбор или плохо отношусь к Сынмину. Нет, я не слепой, я вижу, как вы друг на друга смотрите, и я вижу, какой Сынмин. Миллионы людей смотрят на него, раскрыв рот, потому что он невероятно красив и еще более невероятно талантлив, а еще остроумен, забавен и мил. Думаешь, я не горжусь тем, что твой парень такой, м? Думаешь, мысленно я не горжусь тем, что такого человека заполучил именно мой сын? Но дело ведь только в том, что это небезопасно, вот и все. Я бы хотел, чтобы ты сделал более безопасный выбор, и я прямо тебе об этом сообщаю, но если ты вдруг подумал, что твоя семья собирается отказаться от тебя, выгнать из дома или, боже упаси, гнобить Сынмина, то очень хреново о нас всех думаешь, Чанбин-и. Чанбин сидит, раскрыв рот, и рядом в такой же прострации в его объятиях сидит Сынмин. Они глупо таращатся каждый в свою сторону, а потом молча смотрят друг на друга. — Па-ап, — тянет Чанбин, не спуская глаз с Сынмина, — я сейчас правильно понял, что ты, конечно, не в восторге, но в целом не против, что мы вместе? — Я все еще предлагаю тебе подумать о будущем, — нудно тянет отец, — но если тебя интересует вопрос, рад ли я, что вы вместе сейчас едете к нам домой, то да, вполне. Твои мама и сестра ждут вас, и мы все будем просто счастливы, что вы проведете время с нами.