Вопрос времени

      Наитипичнейший понедельник.       Я наконец вернулась в университет и сижу на паре по психологии. Слова о влиянии Фрица Перлза на восприятие терапевтических отношений доходят до меня с трудом. Нестрашно. Я уже прослушала семнадцать лекций о гештальт-терапии и могу сама проводить занятия, посвящённые этому вопросу. А вот чего я не могу, так это выкинуть из головы тот вечер воскресенья. Клацанье в стекло было мной проигнорировано. Я не отдёрнула штору. Не посмотрела на своего частого гостя с укоризной. Не поговорила с ним, как хотела.       Я почти ввязалась в это, но страх сковал меня. Страх за мою жизнь. Страх за состояние мамы. После случая в клубе у неё случился приступ. Не сразу. Через пару дней. И сейчас она находится в клинике под присмотром врачей и папы. Я ненавидела себя за то, что стала очередным поводом для её срыва. Пары прошли потоком и как-то мимо меня. Я прощаюсь с ребятами в курилке, позволяю Ксюше взять меня под локоть и шагаю с ней в сторону. Она уточняет, нужно ли проводить меня до дома и, когда узнаёт, что я намереваюсь проведать маму, вызывается, а затем почти слёзно просится взять её с собой.       Мама никогда не была против Ксюши. Напротив, когда Керман заявил об их расставании, она очень расстроилась. Поэтому я соглашаюсь без особых колебаний. — Ты только объясни, кто ты?       Ксюша непонимающе смотрит на меня, остановившись. — Ну… Ты «невестка», «бывшая сына», «подруга дочери». В какой социальной роли ты идёшь?       Ксюша кивает и заворачивает в сторону цветочного. Очень удобно, что он вблизи клиники, как нарочно. Люди ищут выгоду во всём… — Я точно друг. Для тебя. — она делает паузу и открывает мне дверь в магазин, — Для Керы тоже. Мы сами пока не поняли, что происходит, но разберёмся, как появится возможность. Сейчас её нет.       Меня всегда поражала Ксюшина способность рассуждать по-взрослому, зрело. Мне никогда не удавалось, как ей, подниматься над контекстом, держать в голове, что оппонент — это не мой враг, да и в целом абстрагироваться от эмоций. Я очень старалась, цеплялась за образы моих любимых стервозных персонажей, но всё равно моя эмоциональность просачивалась наружу. Так что, пожалуй, одно из лучших событий этого года — Ксюшин переезд в Питер и наша зародившаяся дружба.       Мы покупаем маме цветы, молча идём до клиники, проходим все бюрократические этапы регистрации. Нас провожают на задний двор, где мама прогуливается с прикрытыми глазами. По левую руку от неё идёт папа, справа в двух метрах шагает санитар. Меня как-то скукоживает от мысли, что моя мама больна. Белая пижама под её пуховиком, пациенты вокруг, врачи шныряющие повсюду. До меня будто только сейчас, спустя столько времени, доходит осознание, что у неё действительно проблемы.       Я замираю, вжимаю голову в плечи. Ксюша одёргивается, не заметив моей остановки, и поворачивается ко мне. — Диа-ана-а-а… — протягивает она своим игривым тоном, стараясь приободрить меня, — на улице даже не минус, чё застыла, Диа-ана-а-а…?       Ксюша будто догадывается, в чём дело, но не сразу понимает, как мне помочь. Она встаёт передо мной, перекладывая букет в другую руку. Её подбородок опускается, а взгляд исподлобья утыкается в мои глаза, покрывшиеся плёнкой слёз. Не сразу, спустя какое-то время, но она чуть тише и гораздо мягче заговаривает: — Да в нашем мире быть «здоровым» вот что странно, — уверяет Ксюша, — пережить всё то, что пережила она, и не свихнуться, вот что вызывало бы вопросы, Ди. — Ксюша видит, как лёгкое смятение появляется на моём лице, и добавляет: — Мы тут все ебанутые, в отличие от неё.       Почему-то из меня вырывается слезливая усмешка. Я тут же обнимаю Ксюшу, безжалостно сплющив розовый букет. Она хлопает меня по спине свободной рукой, чуть покачивает и приговаривает что-то воодушевляющее и смешное, что я не могу разобрать из-за ветра, но отчего-то всё равно смеюсь. К родителям мы подходим уже отдышавшиеся и спокойные. Мама не сразу признаёт Ксюшу, но когда признаёт, широко улыбается и обнимает её. Я в это время прижата к папиной груди его же рукой.       Мы прошлись по двору, обсудили абсурдность системы образования, понукали зиму быстрее закончиться. Высмеяли пару медработников, которым тоже не мешало бы пролечиться. — Ой, а розы-то! — прикрикивает мама, наконец обратив внимание на букет, — замёрзнут же! Завянут! — Они из холодильника, привыкшие. Вы их на холодный подоконник потом поставьте, и всё с ними будет хорошо, — успокаивает Ксюша. — Ну да, да… — отзывается мама и разглядывает цветы с какой-то заботой, переводя глаза на папу, — Данила нам такие же приносил?       Меня передёрнуло от его имени. Я не подаю виду, иду в том же темпе, стараюсь дышать ровно, моргать медленно, но это даётся мне с трудом. Ксюша переглядывается со мной и чуть хмурится. — Наш Данила? — спрашивает она, и меня снова передёргивает. «И какой ещё наш?» — думаю я, но очень жду ответа мамы. — Да, он же нам букеты довёз для Дины. От вас из университета, и наш букет, и ещё от… — Мама задумывается и переглядывается с папой, чуть морщась. — Ну, вроде как… от преподавателей что ли… Три букета было, помню. Наш, ваш и вот третий…       Разговор о цветах как-то заминается, тема сменяется, а затем звучит приятный перезвон, гласящий о завершении прогулочного часа.       В чувства меня приводит Ксюша, щёлкнувшая пальцами перед моим носом. Встрепенувшись, я оглядываюсь. Мы уже дошли до остановки. В голове промелькнули воспоминания о том, как я попрощалась с родителями и добралась досюда. — Как слышно, тёть? — спрашивает Ксюша и закуривает.       Она курит те же сигареты, что и Керман, а значит, те же, что и курит Данила. Табачный терпкий запах кофейного чапмана окутывает мою голову. — Данила привёз букеты? — спрашиваю я, восстанавливая в памяти диалог, из-за которого выпала из реальности. — Смотри, как было, — включается Ксюша и начинает активно жестикулировать. Она объяснила мне, что обращалась к Даниле за помощью найти достойного флориста, поскольку он знает большую часть Питера. Данила взял деньги, собранные группой, и приобрёл на них букет, после чего связался с моими родителями, чтобы спросить, когда он может этот букет завести. Слово за словом — и вот он вёз уже и букет для моих родителей. Денег он с них не взял.       Полученная информация как-то не укладывалась в голове. Что-то среднее между удивлением, злостью и трепетом клубилось в области моего торса. Ксюша снова щёлкнула пальцами перед моим лицом. — То есть, — подаю голос я, — ты попросила его размутить букет от группы. Он это сделал. Узнал у моих родителей, когда его можно передать, в итоге и для них размутил букет. И ещё от себя букет привёз?       До последнего предложения Ксюша устойчиво кивала головой, стряхивая пепел, а услышав финальный вопрос — выпучила глаза и медленно затянулась. Струя дыма уплыла из левого уголка её губ. — От себя привёз?       Я молчу. — Я его ёбну, внатуре… — каким-то высоким и мелодичным голосом пролепетала она, закатив глаза. Недокуренная сигарета летит в урну неподалёку. Ксюша берёт меня под локоть и ведёт домой. Я всё ещё как-то невнятно шагаю, будто только встала на ноги. — На тебя и так зубы начали скалить, мол, ты его пассия, а он тебе цветочки… Придурок. Ему реально надо ржавчину счищать с бошки, не соображает, оглобля…       Мне раньше не доводилось видеть Ксюшу в таком амплуа. От неё веет той же аурой, что от Кермана, когда он ведёт переговоры, связанные с улицей. Сложив два и два, я снова упираюсь ногами в землю. — Ты что ли тоже в этих казаках-разбойниках участвуешь? — устало простанываю я, как-то капризно. — А ты обиделась, что тебя играть не взяли? — серьёзно спрашивает Ксюша.       Мы смотрим друг на друга. Фонари включаются над нашими головами. Только сейчас я замечаю, как быстро темнеет. — Да меня уже без спроса втянули в это, походу… — соображаю я вслух.       Ксюша тяжело вздыхает и отводит глаза в сторону. — Вам надо с Керой поговорить. Мы всё это дело замнём, от тебя отъебутся, ты только не отсвечивай, Диан. И блять, — она берёт меня за руки, — не ведись ты на него. Ему весело всё: и что ты сестра Керы, и что ты такая неприступная, и что бесит он тебя. Его всё это подстёгивает, он заигрался уже...       Я вижу в её глазах беспокойство, но почему-то у меня внутри всё бушует и сопротивляется. — Пожалуйста, живи так, будто его не существует. И я тебе гарантирую, что он отвалится, и до тебя доёбок не будет. Они же нашли тип...       Мой взгляд вцепляется в Ксюшу. Она моментально понимает, что я не в курсе относительно этого вопроса, и начинает ненавидеть свой длинный язык. — Говори. — Не буду, — я вырываю свои руки, и она продолжает чуть громче, — не будь ребёнком, нахуй! Я это не из вредности делаю. Всё.       Она кивает в сторону моего дома, до которого где-то триста метров. — Всё, Ди. Всё.       Она устойчива в своей непробиваемости. Я психую, топаю ногой и, шаркая тяжёлыми ногами, стремлюсь домой.