Вопрос времени

      Закрылась в комнате. Закрылась в себе. Выбиралась только для того, чтобы отучиться. Ни с кем не разговаривала. Игнорировала Ксюшу. Кермана, что пытался разговорить меня — тоже игнорировала. Общалась только с родителями. По телефону. По сути, я вернулась к тому, как жила с четырнадцати: отшельница с кругом общения, состоящим из сериальных персонажей и воображаемых друзей. Одним из них был Данила.       Стыдно признаться, но с тех пор, как мы виделись, прошло уже двадцать долгих дней. Двадцать долгих, скучных, неприятных, давящих пустотой дней. Неловко сознавать, что он привнёс в мою жизнь нечто большее, чем сумбур. Даже теперь, когда мы не видимся, и я провожу всё время, уткнувшись то в монитор, то в книгу, я ощущаю его присутствие. И я делаю это нарочно.       Сажусь сбоку от стола, будто бы придерживая для него место. Иду сильно правее по пешеходной зоне, будто бы он идёт рядом. Лежу на кровати, вжимаясь в стену, будто бы он…       Глупо, знаю. И катастрофически позорно. Перед собой мне совестнее всех. Нравится ли он мне? Пожалуй. Да, думаю, нравится. Он интересен, как минимум, как образ. И если бы я смотрела на свою жизнь с позиции зрителя, вероятно, Данила бы стал моим любимчиком. И я бы недоумевала, почему главная героиня не совершает ошибок молодости, не ныряет в этот омут, зачем она прячется ото всех, арестуя себя оковами учебной деятельности. Почему я это делаю? Почему ты это делаешь, Диана?       «Диа-а-на-а…» — а вот и Ксюшин голос в голове. Без воображаемой Ксюши тоже не обошлось. Иногда я мысленно переглядывалась с ней, когда воображаемый Данила исполнял свои воображаемые номера, характерные настоящему Даниле. Данила настоящий. Хм… занятный оксюморон.       Выхожу из душа и протираю зеркало от пара. Перевожу взгляд на окно. Да, у нас в ванной есть окно. Да, когда я говорила, что мне нельзя ёрничать по поводу папиной работы из-за уровня нашей жизни, я имела в виду что-то такое. У меня окно в ванной. Окно в ванной не на кухню, как в хрущёвке, а как в американских фильмах. Окно в ванной. Окно, под которым мнётся Данила. Я выкатываю глаза, предположив, что мне показалось. И я права. Просто прохожий в спортивном костюме. Это не первый раз, когда Данила мне мерещится.       Я обвязываюсь полотенцем и иду к себе. В комнате дотлевает щепка поло санто. Я облачаюсь в свою любимую шёлковую пижаму — ещё один атрибут папиного достатка. Я открываю штору, чтобы нивелировать микропроветривание, и вздрагиваю, подавив вскрик. — Открой.       Лицо Данилы прижато к окну, его нос расплющился по поверхности стекла, обрамлённый паром. Данила усмехается моей реакции и косит глаза на оконную ручку. Он стоит на трубе, держится за карниз и выполняет этот трюк с неимоверно спокойным взглядом, будто бы это базовое действие, которое он совершает ежедневно.       Я хмурю брови и ставлю ладони на подоконник, выгибаясь в плечах.       «Нет, спасибо», — сказала я про себя, но после сразу открыла.       Сложно описать, что я испытываю. Колени затряслись, как в первый день нашей встречи, но лицо невозмутимо и серьёзно. Приподнимаю правую бровь и смотрю на Данилу сверху вниз (а как иначе, в таком положении).       Данила чуть подаёт лицо вперёд в комнату, но без дерзости, вполне интеллигентно. Он какое-то время оглядывает меня, а затем смотрит мне за спину, где видит отсутствие букетов. — Уже кончились? — спрашивает он и снова встречается со мной глазами. — Ты о чём? — делаю вид, что не понимаю.       Данила опускает голову влево, растягивая губы. — А! Ты про цветы? Да, они быстро завяли. — нарочито вру я, — Так себе лавочка, видимо…       Он цокает и усмехается. — Придурок, видимо, какой-то подарил. Мест хороших не знает. — Ты что! Там цветы были от семьи и от друзей! — меня так умиляет наш театр, в котором мы не стесняемся переигрывать. — Серьезно? — он суёт голову глубже, снова разглядывая мой пустующий стол. — Так, а я кто? Друг или семья?       Он сказал это так искренне, абсолютно без игры, без нарочитости. Смущённая улыбка, столь редкий маркер моих эмоций, поселилась на моём лице ровно на мгновение. Я прикусила нижнюю губу изнутри. — Не уверена, кто ты на самом деле, — задумчиво произношу я, — но, судя по слухам, — парень.       Я говорю это с нажимом, почти дерзновенно, но после задумчиво опускаю глаза. Воспоминания о клубной ночи заполняют мой мозг. Когда я возвращаюсь в реальность, то понимаю, что стою напротив открытого окна. Питерский декабрьский стужённый ветер обдувает моё всё ещё сырое после ванной тело, прикрытое тонким шёлком. Потупившись с нахмуренным лбом, я закрываю окно и оседаю на пол. — Толер? — Керман стоит за дверью и говорит прямо в щель между ней и косяком, — ты норм?       Сомневаюсь. Молчу. — Ты ответь, чтобы мне дверь ломать не пришлось, — чуть напористее отзывается брат.       Я открываю ему, чему удивляемся мы оба. С Керманом мы не встречались глазами уже больше недели. Может, он и видел мой силуэт в коридоре или выходящей из ванной, но я всё это время избегала смотреть на него.       Мои глаза покрываются слёзной плёнкой. Я ощущаю, насколько мне жутко от того, что со мной происходит. От того, что творится в нашей жизни. От этих бандитских разборок. Керман непонимающе смотрит на меня, а после как-то неловко поглаживает по плечу. — Толер, ты чё… — тихо спрашивает он, — ну всё-всё…       Я ещё больше погружаюсь в чувство страха и зажмуриваюсь. Слёзы текут из-под ресниц. Керман обнимает меня и похлопывает по спине. — Всё будет, Толер. Всё сделаем. Всё решим. Всё исправим. — приговаривает он, продолжая постукивать ладонью мне между лопаток.       Чувствуя его руку, я не могу не уплывать в воспоминания о той ночи, когда Данила удержал меня от падения и приложился своей широченной ладонью к моей спине. Новая порция слёз. Я сжимаю кулаки и сдерживаю дыхание. Я всегда перестаю дышать, когда плачу, чтобы успокоиться. Это отвратительный способ, и я его не рекомендую. Лучше дышать и плакать, сколько нужно, до тех пор пока успокоение не придёт само. Я знаю это. Но я этим не пользуюсь.       Керман ведёт меня на кухню и делает чай. Мы садимся за стол друг напротив друга. Прижимаем к груди левые коленки. Переглядываемся. Он явно что-то хочет сказать, но не решается. — Ксюша как? — спрашиваю я, разорвав тишину в пару минут и отпиваю чай. — Скучает и волнуется. На самом деле у неё полно забот, но она постоянно виноватится. Сильно поцапались? — Керман смотрит на меня исподлобья, но бережно.       Вспоминаю наш последний диалог с Ксюшей. Не сильно, даже не цапались. Но бесследной наша склока не осталась. — Я хочу знать, что у вас за дела. Объясни мне всё. — Хрена лысого, — тут же отвечает Керман, чуть ли не истерически хрюкнув. Видя моё ошарашенное выражение, он тут же добавляет: — Дражайшая сестрица.       Он говорил «дражайшая сестрица» только при папе, когда нужно было смягчить градус напряжения во время застолья. — Внатуре, Толер. Не лезь. — строго проговаривает Керман. — Я уже в этом. Разве нет? На меня уже спустили собак. Чувак покусился на мою безопасность, если не жизнь! — Скорее, девственность.       Молчу. — Ну да. Мне, в отличие от тебя, удалось сохранить хотя бы анальную…       В моё лицо прилетает кухонное полотенце. — Слыш!       Мы посмеялись. Я откладываю полотенце в сторону, перевожу взгляд на погоду, бушующую за окном, и покручиваю кружку двумя руками на столе. — Как Данила?       Лицо Кермана в миг становится серьёзным. — Не спрашивай. — Мы переглядываемся. — Считай, его не существует.       В голове проносятся эпизоды моих небезобидных фантазий, что я весьма красочно и достоверно визуализирую. Мне почти видится Данила возле холодильника. Он смотрит на меня как-то удивлённо. — Что мне сделать, чтобы затесаться к вам? — спрашиваю я ни то у брата, ни то у его (моего воображаемого) друга, — Какой там у вас обряд посвящения? — Пока я говорю, Керман разглядывает свой мозг. — Тачку угнать? Магазин вынести? — Мозг мне вынести точно не поможет, Толер. У-спо-кой-ся, — брат поднимается со стула и тащит меня в мою комнату. Он сажает меня за стол перед учебниками: — На вот. Сделай домашку. В это посвящайся.       Керман оставляет меня, закрыв за собой дверь. Его реакция только подстегнула. Я кошусь на телефон, мирно заряжающийся на краю стола. Пожалуй, у меня есть какая-то очень сомнительная идея.