Море исчезающих времён

Я не могу пропустить тебя, дух. Ты не справишься с моей Сестрой, не вынесешь напор Цветов там, рядом с Поверхностью... Янтарь обожжёт сердца, испортит их соединительной тканью, а одна капля Изумруда навсегда запрёт рост Нервы. Ты ещё слишком нежен, дух. Нет, я не пущу тебя дальше. Я не желаю тебе смерти... Немой злится, переполненный Пурпуром, кусает наотмашь ядовитым Серебром, путается в липкой зелени покоя; воздух в гроте густой, влажный, кисло пропитанный йодом. В огромном тумане ворочается невидимое море, галька хрустит и топорщится под ногами, чуткая, как зверь, к прикосновениям чистой Лимфы. Где-то в тумане и скала, и лодка в ней, и волны, и бочки, обросшие водорослями, но сейчас всё — только шум, треск и толчки воды, которая трогает берег волной словно кончиком изогнутого языка. О мире говорят лишь звуки, и галька чёрная только потому что дух помнит, как звучал бурый каменный лом на Том берегу. Ты дерзок, дух, но только от молодости — пурпур говорит в тебе. Я знаю, как это бывает. Можешь жечь и терзать меня, но знай, что погибающий Брат утягивает в Кошмар все свои сны, всю жизнь, что ещё теплилась в Покоях. Прислушайся ко мне, дух. Вырасти сад, пусти корни, чтобы капризы Цвета не вмешивались в твой путь. Сейчас ты слаб, нам же нужно много Нервы. Ты растратишься до полусмерти, раскрывая меня, а Красильщик выпьет тебя, как зерно граната. И оставит умирать на пороге Покоя. Дух яростно разрывает липкие слои Изумруда, расплёскивая стрекательные клетки драгоценного Серебра; туман плотный, как волосы, но он знает, что попал в цель — море вздыхает, обдав его запахом растительного гниения, стонет, словно зверь с огромными лёгкими, и воздух, полный Зеленью, набивается в глотку плёнками соединительной ткани. Он бросается в воду, смеющийся, быстрый, и в сердцах радостно закипает соприродный пурпур — он ещё ничего не почувствовал. Златовласка объясняет ему — цветов всего четыре. Братья проще людей и лишены осязания, два цвета для них радостны, а два — ядовиты. Это не случайный порядок, но чёткий перечень сочетаний. То, что насыщает, и то, что убивает, становится нравом Брата; остального его природа воспринять неспособна, это безвкусная Лимфа и пустая растрата жизни... Красильщик смеётся, чувствуя язву Изумруда. Смерть научила убивать нас, да, Сестрица? Низвергнутая Сестра называет их прекрасными грёзами, что носят Цвет подобно венцу, дарителями искушений и удовольствий. Дух смотрит на Красильщика и чувствует подлинность имени. Его большое мягкое тело проедено распадом хрящей, кончики мизинцев на руках высушены и ничтожны, как обмороженные ткани. Он носит на ногтях золотые футляры, в которых прячется кальциевая крошка и отслоение. Распухшее лицо напоминает луну в колодце, оно подбито белилами, голые веки окрашены кармином, крохотные брови подведены под лоб чёрной тушью, а рот, трагический, маленький, как сухая вишня, напоминает сжатый сфинктер. Он пышный, чудовищно неповоротливый, ошпаренный проказой, с нарисованной поверх искажения маской и кошачьим носом без ноздрей. Он облизывается, вскипая Янтарём и изливаясь Сиренью, ломает бледную наготу собственного тела как кусок сырой глины, он издевается, этот среднеазиатский сфинкс. Дух смотрит на отёчное мясо и думает, что мера красоты в разных пределах разнится. И ещё о том, какое обличье имеют Сёстры, если это — прекрасные Братья. Ты уже вырастил сад и собрал первые плоды? Что же, попробуй. Полководец упрям от Пурпура и спокоен от Изумруда. Он один жил, когда Братья ещё не были прикованы к Покоям — его Пристань ещё полна выращенного Цвета. Если будешь осторожен, он станет твоим союзником. Запомни, мой милый: Зелень не любит спешки, а Пурпур — дерзости. Он разрывает туман и кипит от собственного гнева — единственный сад в соцветии Златовласки оскудел, Сирень и Янтарь давно не родятся, зато Изумруд приходит волнами. Красильщик хохочет и воет, раскрытый голодом, и единственное сердце, едва ли заполненное наполовину, мерцает в соединении его вялых рук. Но от него дух знает, что Брат не в силах отказаться от Цвета, как земля не может не впитать воду. Если Полководец не желает договариваться, прокладывать путь придётся силой. Он спускается в море, и море наполнено мокрым мясо. Он проходит по длинному волнорезу, укрытому в тумане, и разорванные части донных зверей звучат у него под ногами подобно камням — волны выбрасывают скользкое мясо на малый гребень между водой и водой. Сквозь туман проступают полосы корабельной обшивки. Ему видится железная снасть с полустёртой краской и окисление надежды. Иногда он ощущает наблюдение косатки или стрекочущую забаву дельфина. Наросшие на бетон моллюски похрустывают от тяжести шагов. Волнорез бесконечен перед ним, а туман свёрнут в многие слои, и где-то бледен, а где-то сохраняет очаги Цвета. Красноватый, режущий ком соли и влаги встречает ему на пути, и он движется ему навстречу, словно глотает длинное лезвие, словно его тело — лишь ножны для Цвета. Он полон Изумрудом и только потому ещё жив, что Пурпур увязает в его сердце и не приносит ран. Но ощущение убийства никуда не уходит. Он словно выламывает ребро кому-то огромному, спящему, протискивается в пахучую тесноту тяжёлого тела с верой, что узнает предмет поиска на ощупь. И находит. Полководец сидит в корнях камня, рождающего причал, складной стул из парусины просолен и покрыт извёсткой. Полководец — в мундире исчезнувшей армии, колени в стороны, пятки под бёдра, локти на коленях; кислое натяжение приводящей мышцы, волос с сединой, сонно опущенная голова. Полководец сложен в странную пропорциональную фигуру, он держит соединённые пальцы кистей опущенными в треугольник между колен, как в воду, и опирается на собственные плечи, как настороженный гриф. Он не красив, но правильно слеплен. Тяжеловатое римское лицо тихо, как гипс, крупное тело разбито на чёткие углы и квадраты. Вижу, ты полон решимости, дух. Даже вооружился новым Сердцем... Заметил уже, что Цвет приходит неравномерно, а сады конечны? Что палитра недостаточно ёмка, а безвыходная Нерва тает. Ты всё ещё намерен двигаться вперёд? Сейчас твои полные Сердца ничего не стоят. Это капли от силы Сестёр... Тебе ведь сказали, будто они не вернутся? Будто Сёстры покинули Промежуток навсегда, делай что хочешь, питай нас Цветом, разоряй сады, поживём перед смертью — так? Тебя обманули, дух. Они всегда возвращаются — уползают в свои подземные покои, к горнам и мехам, куют новые Сердца, стальные желудки, бурдюки для Цвета, который в неподвижности разъедает металл, но неизменно приходят снова... Они не в силах разжать руки и выпустить из пальцев рай, даже оскудевший. Глупые Братья! Бедные Братья. Голод отнял у нас последний рассудок. Дух обхватывает холодное лицо ладонями, Цвет сверкает под ногтями и стекает по причудливым желобкам папиллярных спиралей, и Полководец невольно приоткрывает рот. Твёрдые зубы быка или лошади блестят под губами, и бледный язык скользит внутри слизистых. Изголодавшийся, он стремится слизать сильные искры и замирает, осечённый стыдом. Да, мы ведь бессильны перед Цветом... Что же, дух, я восхищён твоим упорством. Но я знаю — ты не новая Сестра, даже не подобие Брата, нет. Ты — Гость. Ты провалился в глубину собственной души, чтобы освободиться. Или умереть. Движение — твоя молитва, но оно убивает тебя. Он склоняется к Полководцу, опирается коленом о чужые мышцы и целует — его бесплотное тело овеществлено цветом, он кусает, чтобы тут же зализать ссадину, и реки Пурпура выступают из бугорка слюнной железы под языком, вливаются в тело Брата густым сном Изумруда. Это не страсть, но незавершённый жестокости. Если бы Цвет во рту оказался ядовит, поцелуй обернулся бы провёрнутым в глотке клинком. Когда Брат принимает Цвет, чистая лимфа его плоти раскрывается навстречу теплу, и користая оболочка тает, распахивая душу. Дух надеется встретить здесь, в неповреждённой правильности белого гипса, ту красоту, о которой говорила Златовласка. Но под мундиром сгинувшей армии он, с прохладной чистой кожей на лице, усыпан ранами. Каждая из них — бывшая, и каждая кормит тесные горсти каких-то выпуклостей, морских желудей и кишащих устричных наростов. В мясо ровными полосами вросли гроздья, похожие на клещей, на приставшую гречневую крупу, угловатую, ершистую, глубоко вдавленную в плоть; он покрыт узловатой коркой, полости содранной кожи заполнились грануляционной тканью. Это паразитическая сыпь, моллюски на морском камне, на киле корабля, на толстой коже кашалота, и только виноватая улыбка повисает на чистом лице, словно платок, которым прикрывают язву. Дух протягивает руку, ногтем подцепляет твёрдую гранулу, и под слоем известкового нароста показывается нежная, влажная раневая поверхность с круглыми отпечатками в ней. Когда-то мы были красивы. Красильщик носил мягкие полупрозрачные ткани, а моё море было прохладным, ровным и тихим. Но голод уродует нас. Мы все изорваны Цветом, который держится в единственном Сердце без силы прорасти — мы вынуждены сдерживать его, потому что Лимфы слишком мало для жизни. Он гневается и искажает тело. Все эти водяные клещи, засохшие конечности, рубцы и гнойники — наказание за долгий плен. Он разводит руки, раскрывает ещё шире своё страшное бугристое тело, чтобы схватить то бесплотное, что источает жизнь. Я знаю о твоей цели, Гость. Но ты не представляешь путь, который тебе предстоит. Ты упрям, и я не привык сдаваться — я не выпущу тебя из своего Покоя, пока не уверюсь, что ты безвреден для Братьев. В голосе его прорастает что-то вроде острого каменного хребта. Он сжимает руки тесно, как скалы, наваливается сверху, и все три сердца духа с силой врезаются в мёртвую породу волнореза. Цвет внутри, чувствующий соприродные капли на коже Брата, тянется на волю, дрожит и вскипает на разрыв тонких оболочек. Красильщик открыл ему знак Заговора, смертельного знания о слабостях Сестёр, и теперь Полководец протискивает ледяные пальцы в петли причудливого рисунка, натягивает жизнь, как уздечку. Ты пропустишь через себя мир и вырвешься наверх, оставив нас на янтарную смерть в раскрашенном Полотне. Твоя молитва принесёт страдания Промежутку, этого не изменить, но ты желаешь принести нам ещё большие муки! Если не имеешь жалости в себе, подумай о Братьях, которых ты раскроешь и не сможешь защитить от наказания. Сёстры вырвут из нас освобождённые сердца, как только вернутся, и мы, обожжённые, снова закроем для тебя путь. Ты потратишься впустую, а мы потеряем доверие. Замри, дух. Остановись, пока не навлёк беду на всех нас, остановись и прислушайся ко мне. Пусть умрёт Промежуток и тот, кто потерял тебя, но невиновные на твоём пути не понесут страданий больше, чем отмерено. Изумруд не терпит спешки, а Пурпур — дерзости. Чем сильнее сопротивление, тем жёстче ответят на него Цвета.