Море исчезающих времён

Дух выскальзывает из солёных рук, изодранный спинками раковин, с горьким от крови языком и единственной каплей Лимфы в сердце — бежит от падали, от ужаса искажений и грубой, почти настоящей веры в справедливость. Он бросается в воду с надеждой никогда не вернуться. Но цикл за циклом приходит Изумруд, и, съежившись в своём покое, золотая птица просит его оставить упрямство, а Красильщик хватает за руку и лижет кончики пальцев. Плотная пудра сворачивается в комочки на пути слёз, как пыль под каплями дождя, и становится душистой грязью на шее. Одумайся, добрый Гость, твоё промедление убивает нас всех! Я солгал тебе, признаюсь, Сёстры никуда не уходили, они движутся к Промежутку, и земля дрожит под их поступью. Опереди их, раскрой как можно больше Братьев, пока они не обращают на нас взоров... Заполни открытые Сады, собери Палитру и убивай их, дух. Это не так сложно, как кажется, они ведь ходят поодиночке. Загони их в тупиковый Покой и убей, убей, ну чего тебе стоит, избавь меня от неё! Прежде чем судить его за трусость, знай: вороная княгиня Красильщика вместе с моей арахной — главы фратрии. Она самая страшная и самая сильная из Сестёр, — Полководец обхватывает чужие сложенные ладони, как чашу, и Цвет уходит в его тело, в спутанные корни вен — и дух не может оставить мысль о воде, выплеснутой на землю. Она приходит к своему Брату ради удовольствия. Насыщается богатством Янтаря сверх меры, и никто не перечит ей. Ты не видел, что она творит с Красильщиком... Он умирает быстрее меня. А ведь они друг друга любили... Дух складывает большие пальцы сложенных в чашу ладоней и долго смотрит на Полководца. Он щурится, и глаза его блестят на дне лица, как драгоценности в тёмной, глубокой шкатулке. Не трать Цвет. Сам всё увидишь, когда они вернутся. И отворачивается, складывая руки на шершавой груди. Под туманом ворочается море, облизывая волнорез, как женщина лижет лезвие. К приходу Сестёр все Соцветия были ещё заперты.

*

Вороная княгиня Красильщика так страшна, что имя её обжигает произнёсшие его уста, а лик превращает сетчатку в шрам. Она качается в высоте, долгая, как ночь, гладкая, как цапля, укрытая тканью по длине тела. Когда она говорит, только эхо голоса, падающее в складки покрова, отмечает её присутствие. Она бесшовна и похожа на гору. Она — Голод. Она говорит: для тела обязателен пол, но душе он не нужен. Неважно, кем вы были в Кошмаре. Здесь вы — младшая из Сестёр. Запомните это. Даже безумица имеет больше власти среди нас. И я вижу, что вы о ней позаботились. Ему кажется, покров колышется, а голос становится ближе. Но это мы обсудим потом. Сейчас мы не судим молодых. Сейчас, Младшая, я впущу вас в законы нашего рая. Соблюдайте заповеди, и будете возвеличены среди праведных, и тайны бытия откроются вам... Нерва — табу. Все Братья, кроме своего — табу. Жертва — табу. Поглощай и сдерживай. Разрешено хранить, запрещено действовать. Инквизитор качается на тонких острых ногах; у неё круглое тело паучихи и узкая шея на шарнирах, соприродных со звеньями цепных пил. Княгиня суха и неразличима, как песок, она вырастает из обожжённого покоя Красильщика, словно дым. Инквизитор же переувлажнена, распухла от соли — она гидроцефалия, водянка, отёк, она раскачивается посреди океана как на сваях, впившихся в дно. Четыре железные ноги поскрипывают в песке, щёлкает гибкая шея, из длинных грудей, как укоряющий взгляд, сочится чёрное молоко. У неё огромное тело, замётанное по бокам на железные клёпки, тело-цистерна, твёрдая от нутряного напряжения, и никакой перемычки между насекомым и лебедем; она складывает одну пару рук поверх груди, чёрные заточенные педипальпы защёлкивает на животе, а на третьи ладони выкладывает шею словно волосы и вращает глазами навстречу духу. Какие вы малые, Сестра. Совсем прозрачные и носите запах соли. Как давно вы пришли? Порядочно, если я посмотрю на мятежницу. Известно ли вам, что её наказание — голод? Полагаю, нет. Так вот, доношу до вашего разумения: запрещено давать Цвет Сестре Златовласке и прочим созданиям, кому совет определил подобное наказание. Замечу вас рядом ещё раз — там же прикую. Соблюдайте Заповеди, Младшая, и будете в безопасности. Она вытягивает острую чёрную лапу из-под груди и на пробу утыкается в прозрачное тело. Пощёлкивающая педипальпа сокращается, соскребая сухую соль с груди духа. Интересно, правда? Пристань иллюзорна, а морская соль настоящая.

*

Дорога открывается ключом тихой Сирени. Красильщик молча рассматривает свои ожившие пальцы и раскрывает дрожащий рот в горестной улыбке. Радужка у него красноватая, тяжёлая, как вишня — в терпком переходе между спелостью и брожением. А нагота больше не отвращает — кожа в цвете верескового мёда, на ощупь гладкая, без засохших язвенных узлов, будто бы шелковистая от равномерного распределения сала. Ты ведь убьёшь её, правда? Ты ведь спасёшь меня? Он кладёт пальцы на лодыжку духа и пытается смотреть ему в лицо — не то умоляюще, не то с осуждением. Дух молча отталкивает его, давит красивое мясо каплей Изумруда. Он торопится уйти вверх, к среднему кольцу Промежутка, где жизнь почти находится в достатке, а Братья не столь ничтожны.