Зима покидает Париж

ГЛАВА 21. Танцующая луна 3 апреля 1974 года Париж, улица Мучеников, 85 — Ты не передумал? — спросил Винсент, стараясь выглядеть спокойным и делая вид, что очень занят размешиванием сахара в кофейной чашечке. Мато снял с огня турку со второй порцией кофе, виновато взглянул на своего друга и ответил тихо, но решительно: — Нет. Винс прерывисто вздохнул и, как самолет на глиссаду, зашел на очередной круг уговоров: — Но ты ведь всегда мечтал побывать в Нью-Йорке!.. Сейчас весна, лучшее время для поездки… не считая золотой осени… или белого Рождества! Если подытожить, то в Нью-Йорке хорошо в любое время года! — Я тебе верю, но пока останусь в Париже. — Послушай, мальчик мой, это просто глупо с твоей стороны… Допустим, ты уже не жаждешь увидеть Башни-Близнецы и оказаться в числе тех счастливчиков, что первыми вступят на смотровую площадку, (1) но как насчет перспектив выступления на Бродвее? — О чем ты говоришь? — Мато отвлекся от кофе и посмотрел Винсу в глаза, как будто подозревал ловушку и хотел заранее распознать ее. — О том, что пару дней назад побеседовал со Шварцем, и он приглашает тебя на кастинг для своего мюзикла, который планирует показать осенью с новым составом… Надеюсь, сцена Театра Штата Нью-Йорк (2) в твоих глазах не менее престижна, чем «Фоли Бержер», а Бродвей не утратил своей привлекательности! — Утратил, — вздохнул Мато и снова уткнулся в свою чашку. — Что?.. — Винс, ты прекрасно все слышал. — Слышал, но не могу поверить своим ушам! — Поверь, пожалуйста. Винсенту не пришлось разыгрывать изумление — он и в самом деле был изумлен не меньше, чем если бы кто-то у него на глазах разорвал выигрышный лотерейный билет. Отказаться от спонтанного уик-энда в Нью-Йорке — это он еще мог понять, сам не очень-то любил сюрпризы; но равнодушие Мато к слову «Бродвей», магическому для любого танцовщика с амбициями, показалось по-настоящему обидным. Впервые позволив себе поддаться снобизму урожденного нью-йоркца, он мысленно обозвал Париж «надутой Панамой”(3), а Мато — «тупым метисом и неблагодарным лягушатником», но, к счастью, успел прикусить язык. Вместо того, чтобы бросить оскорбление в лицо теперь уже бывшему любовнику, он взял его за руку, погладил и робко спросил: — Неужели это все из-за него?.. Неужели он нравится тебе до такой степени, что ты готов порушить не только мою жизнь, но и свою карьеру? — Нет. Он мне не нравится… — Винс выдохнул было, однако обрадоваться не успел, потому что Мато закончил фразу совсем не так, как желалось: — Я схожу по нему с ума. Я не могу без него. Ни дня, ни часа… я и сейчас думаю о нем. Отвечаю тебе, но в ушах у меня звучит лишь его голос. Кофе превратился в раскаленную кислоту. Винс схватился за горло, мучительно закашлялся и заставил Мато испугаться: вскочить с места, поспешно налить и предложить воды, обнять за плечи и бережно поддержать страдальца… За пару минут форы он сумел заново собраться. Отстранил стакан, холодно поблагодарил Мато за проявленную заботу — и немедленно атаковал: — Забудь о моих терзаниях, тебе все равно нет до них никакого дела! Поговорим о твоей великой любви… Мальчик мой, ты воистину обезумел! Сколько вы знакомы? — Вечность… наверное, еще с прошлой жизни. — Господи Боже, опять эта мистическая ерунда про реинкарнацию! Ты знаешь его не дольше месяца, а если считать только встречи, так и пары недель не наберется! Мато безразлично пожал плечами: — Какое это имеет значение? — Такое, что твой Тома — по сути совершенно незнакомый тебе человек, а ты уже вообразил бог знает что, строишь какие-то планы на совместное будущее, какие-то замки на песке… на руинах настоящего, а ведь оно — признай! — было совсем неплохим, в том числе и благодаря моим стараниям! И… вложениям! — тут Винс снова прикусил себе язык: упоминать о вложениях определенно было ошибкой. Деньги не играли никакой роли в том, что произошло. Мато не был продажным, скорее, наивным и беспечным по отношению к материальной стороне жизни. Он никогда и ничего не просил, за подарки же, сделанные к празднику или просто так, без повода, не считал себя обязанным — и был совершенно прав. Про чеки, которые Винс подписывал для синдика, чтобы в квартире на улице Мучеников, полностью выкупленной им три месяца назад, всегда было достаточно тепло и светло, Мато вообще ничего не знал. Это незнание полностью устраивало Винса. Больше всего на свете он хотел любить и баловать своенравного красавчика, но не собирался покупать его любовь. Как мужчина Винс чувствовал себя уверенно и считал, что достаточно привлекателен, чтобы пробуждать в молодом партнере искреннее влечение… Толика корысти в таком случае была лишь пряной специей в любовном напитке. К счастью, расстроенный Мато не обратил никакого внимания на оплошность своего друга. Он с кротостью мученика принимал стрелы гнева прямо в грудь, не защищался от словесных уколов и не спешил возражать. Должно быть, считал происходящее справедливой расплатой, воздаянием за боль, причиненную тому, кто сделал для него столько хорошего и, что ни говори, умел доставить удовольствие в постели! Винс глубоко вздохнул и снова погладил Мато по руке, решив, что мучить его дальше — совершенно бессмысленное занятие. У мальчишки на лбу красными буквами было вытатуировано: «Я не передумаю» — рядом с пламенеющим именем соблазнителя. Простецким именем, почти плебейским… Разве короля или принца, или знаменитого на весь мир кутюрье, или великого актера, звезду экрана, или гениального музыканта — любого, с кем Винсенту Марчелли было бы не зазорно соперничать за легкомысленное юное сердце — могли звать Тома?.. Конечно, нет, но так звали упрямого апостола, вкусившего божественной любви. — Ты хотя бы проводишь меня в аэропорт? — Винс сознательно придал голосу трагические нотки и не ошибся в своем расчете. Мато кивнул и ответил без малейшего колебания: — Конечно, провожу. И встречу в понедельник, если хочешь… — Конечно, хочу! — капризная интонация вытеснила трагическую, и Винсент сам усмехнулся над тем, какая он принцесса… не в пример темноволосому Аполлону с полицейским значком. «Эээээ… Тома Бувье… мне плевать, что ты хорош собой, знаешь, как держать вилку и нож, и умеешь носить галстук и запонки… все равно ты не Аполлон, а тупой солдафон! Однажды мой Мато это поймет, и, надеюсь, скоро!» Оскорбив соперника хотя бы мысленно, он почувствовал себя лучше и снова принялся за вкуснейший кофе, сваренный руками Мато. Допив, сказал со спокойной твердостью (по крайней мере, Винс надеялся, что голос его звучит именно так): — Вернусь в понедельник — нужно будет что-то решать между нами. Окончательно и бесповоротно. Хватит этой неопределенности! — Да, мы ведь договорились. В общем-то… если хочешь… я могу перевезти вещи, пока ты в Нью-Йорке. — Нет, не вздумай! Слышишь — не вздумай! — воскликнул Винс и в очередной раз вцепился в многострадальное запястье Мато. — И речи быть не может о том, чтобы ты переехал… вот так запросто, еще ничего не решено! — Не волнуйся… — мягко сказал Мато. — Мы все равно останемся лучшими друзьями, это ведь мы решили наверняка, разве нет? — Да, да… только не предпринимай ничего, пока нет! Обещай мне хотя бы это! Что я найду тебя здесь, когда вернусь! — Обещаю. — Сдержи свое слово! — Я не собираюсь тебя обманывать. — А чем ты намерен заниматься, когда проводишь меня? Какие планы на вечер? Выступаешь у Мишу? — Нет, по средам моего номера нет в программе, к тому же сегодня… — Значит, просто пойдешь туда ужинать? — Нет, ты не дослушал. Сегодня ни ужина, ни представления не будет: траур. — Какой траур? Ааааа, в самом деле… Ваш президент. Большая утрата! — для приличия Винс сокрушенно покачал головой, хотя кончина Помпиду волновала его не больше, чем прогноз погоды; личная драма куда сильней затрагивала сердце и поджелудочную. — Так что же ты будешь делать — пойдешь в кино, или кинотеатры сегодня тоже закрыты? — Порепетирую в зале, проведу занятие с группой — Стив просил заменить его… и поеду в Булонь-Бийанкур, к Долли. У нее ветрянка. — Что, ветрянка? Ты хочешь сказать — ветряная оспа? Но дорогой мой, это же очень опасная болезнь для взрослых! — Да, поэтому мне и нужно поехать. — Мадонна! Я не о Долли переживаю, а о тебе! — Успокойся, мне ничего не грозит. Я переболел в детстве… так же, как твои дети. — Спасибо, что напомнил о моем возрасте! — насупился Винс, но настроение его снова улучшилось, потому что Мато ни разу не упомянул Тома — и, похоже, никакой встречи любовников на сегодня не намечалось. Винсент втайне лелеял надежду, что чувства, вспыхнувшие между парнями, прогорят быстрее, чем бенгальский огонь, и свидания прекратятся сами собой. Нужно было только проявить терпение, расставить ловушки и выжидать, подобно охотнику в засаде, когда дичь попадется в одну из них.

****

3-4 апреля 1974 года Булонь-Бийанкур, улица де Ла Сосье, 18 — Не смотри на меня! Я похожа на жабу… на старый рваный башмак! — жаловалась Долли, старательно отворачивалась от света и прятала лицо, усыпанное подсохшими язвочками, в складках пашминового палантина. — Я не смотрю, — заверил Мато подругу и продолжил расставлять на столе посуду для ужина. — Погаси лампу! Пожалуйста! — Если хочешь — погашу, но как ты будешь есть в темноте? — Ну… как-нибудь справлюсь. Тренируюсь целую неделю! А вот ты, сыночек, сумеешь ли усидеть за столом, когда напротив такое чудовище в красных струпьях! — Не преувеличивай. Не вижу ничего ужасного в твоих пятнышках. Через несколько дней они сойдут, ты о них и не вспомнишь! — Мато ободряюще улыбнулся и вернулся к своим обязанностям стюарда. — Охххх, поскорее бы… — Долли шмыгнула носом и перебралась с дивана на табурет, поближе к столу. — Пока я здесь сижу взаперти, у меня день путается с ночью, и кажется, что просто не выживу! — Долли, ну что ты! Ветрянка — болезнь неприятная, но не такая уж опасная! — Да разве дело только в ветрянке! Если бы не ты, сыночек, я бы с голоду умерла! И никто бы не хватился… нашли бы когда-нибудь случайно, года через два, высохшей желтой мумией! Да еще в мерзких пятнах! — Тебе бы писать сценарии фильмов ужасов, дорогая моя… но к счастью, у тебя бдительные соседи, заботливые друзья и тревожный арендодатель. Голодная смерть не грозит тебе ни при каких обстоятельствах! — Вот как! Значит, по-твоему, я не успею элегантно мумифицироваться? — Нет. Полиция хорошо делает свою работу, дверь вскроют намного раньше! — Мато редко позволял себе шутить на столь мрачные темы, но обстановка располагала. В квартире, состоящей из двух смежных тесных комнаток, кухонного закутка и санузла размером со спичечный коробок, было сумрачно, душно и отчетливо пахло склепом. Еще примешивались запахи лекарств, подгоревших гренок, полынного настоя и сигарет. Винс от такого букета упал бы в обморок, но Винс вот уже шесть часов как был в воздухе, на пути в Нью-Йорк, и почти пересек Атлантику. Мато накануне сделал подношение богам, чтобы перелет прошел благополучно, и сейчас снова послал в пространство горячую мольбу, чтобы погода оставалась ясной, и самолет летел ровно, без тряски и зон турбулентности, до самой мягкой посадки в аэропорту Кеннеди… Слово «флик» ударило его по ушам и втолкнуло обратно в сиюминутную реальность. Он обернулся к Долли, инспектировавшей кастрюльку с тушеными овощами, и переспросил: — Прости, что ты сказала? — Сказала, что твой флик на тебя дурно влияет! — фыркнула подруга. — С тех пор, как ты с ним, всегда говоришь о полиции только хорошее! — Тома — никакой не флик. Он инспектор уголовной полиции и даже форму не носит. — Какая разница! Все равно он — полицейский, а это поганая публика, уж я-то знаю… Натерпелась от них по самое не могу! Запереть в обезьяннике после задержания и не выпускать в туалет до утра — самая невинная их шуточка! Мато ощутил ожог от вспышки раздражения. За сегодняшний день ему сполна хватило обличающих речей о жестокости и тупости полицейских; но резко осаживать больную Долли тоже не хотелось. Он выдохнул и постарался ответить со своей обычной мягкостью: — Тома совсем не такой… и не отвечает за всех моральных уродов, которые служат патрульными в районных комиссариатах. — Ну, ладно, может, я и хватила лишку, может, и не такой! Хотя по мне, все флики кое в чем одинаковы — такие же друзья нашему брату-гомосеку, как кошки для мышей! — пробурчала Долли и примирительно улыбнулась: — Давай будем кушать, сынок. Покажи, что ты мне принес? Пахнет божественно! — Все, что ты просила… и все, что ты любишь. Дал, мург тикка масала, овощная корма… Камал приготовил на моих глазах, потому что я сказал, что это для тебя. Он желает тебе скорейшего выздоровления. — Ах, какой же он милый мальчик, этот Камал! — заулыбалась Долли. — Такой любезный, заботливый… и ни разу не состроил мне козьей морды, даже когда я заявляюсь к ним перед самым закрытием, еще и крепко выпившая! Счастлива мать, имеющая такого сына! — Счастлив маленький индийский ресторанчик в пригороде, имеющий такого щедрого постоянного клиента, как ты! — усмехнулся Мато и поставил на стол большой стеклянный чайник с мятно-ромашковым чаем. — Вот и хорошо. Давай, садись тоже, расскажи мне новости, я все хочу знать! Как поживает наш Голубой принц Монмартра? (5) — За прошедшую неделю с ним не случилось ничего дурного… — Да я не об этом спрашиваю! Правда, что он бросает Арлетт ради Алена? — Понятия не имею, ты же знаешь, что я не слушаю сплетни… — Ну и очень зря! — Может быть. — Скажи хотя бы — это ты должен знать — правда, что костюмы для нового шоу с американскими звездами будут отшивать в мастерской Сен-Лорана? — Да, должен… но не знаю! — Мато в смущении развел руками. — Я за десять дней выступал у Мишу только дважды, и после своего номера сразу уходил. Не успел ни с кем поболтать. Долли возмущенно встряхнула головой, и тонкие, коротко стриженные рыжеватые волосы, сейчас не скрытые белокурым париком, встопорщились, как у ежа: — Не успел! Хочешь угадаю, почему? Ты всю неделю играл в доктора Ватсона со своим… детективом! Тебе расследования теперь интереснее танцев! — В настоящее время — да! Потому что я хочу помочь Тома поймать и посадить в тюрьму мерзавца, который убил Анук, и еще нескольких девушек! — Мато все же позволил себе немного повысить голос. Пренебрежение, с которым Долли произнесла слово «расследования», не на шутку разозлило его, поскольку задевало и любимого человека, и погибшую названную сестру. Подруга поняла и моментально сбавила тон: — Так это все-таки было убийство, а не самоубийство? — Да, несомненно. Целая серия убийств, газетчики на сей раз оказались правы. — Вы что, знаете, кто это сделал? Сумели найти доказательства? — Прости, я не могу рассказать тебе детали расследования, не имею права… но скоро ты узнаешь обо всем, от меня или из газет. — Наверняка я буду потрясена… — Долли поджала губы и с упоением взялась за дегустацию разноцветных кусочков овощей, плавающих в густом золотисто-сливочном соусе с ореховым ароматом. — Ты точно будешь потрясена! — подтвердил Мато и прибавил с горячей убежденностью: — Когда расследование полностью завершится, а преступник сядет в тюрьму или отправится в сумасшедший дом, Тома точно получит повышение по службе! Станет самым молодым комиссаром в парижской криминальной полиции. — О-ля-ля… звучит очень торжественно! Но, сыночек, ты ведь не помышляешь всерьез о том, чтобы стать женой полицейского комиссара? Он едва ли решится попросить твоей руки! Шпилька воткнулась в горло. Мато на несколько секунд перестал дышать. Кое-как справился со спазмом и молча посмотрел Долли прямо в глаза. Она уронила ложку и покаянно прижала руки к груди: — Прости, прости меня!.. Я не хотела… ничего такого… просто пошутила! — Это глупая и жестокая шутка. Губы у Долли затряслись, и она сипло пробормотала: — Мальчик мой, я ведь не со зла тебе говорю такие гадости! Я просто не хочу, чтобы ты разочаровался! Не хочу, чтобы тебе снова разбили сердце — твое святое, доброе сердце! — Да… вы все обо мне заботитесь… и ты, и Винс… — Мато отодвинул тарелку с нетронутой едой и встал. — Знаешь, я, пожалуй, пойду. — Как, сынок, ты же обещал остаться! Посмотреть со мной телевизор! Здесь такая тоска по вечерам, хоть вешайся! — Ты сама говорила — сегодня вестерн показывают по второй программе. Долли, у меня был очень тяжелый день, я хочу выспаться… — Ну и выспишься у меня на диване, как всегда! Хоть сейчас ложись, а я спою тебе что-нибудь из нашего репертуара, хочешь? — Долли поймала его за рубашку, заставила обернуться и умильно посмотрела снизу вверх. — Нет, не сегодня. — Господи, ну почему я свой длинный язык ножницами не отрезала!.. Ладно, ладно, раз так, я сама тебе такси вызову, но не уходи прямо сейчас! Мне без тебя и кусок в горло не полезет, мальчик мой! Давай спокойно поедим вместе, тут столько всего вкусного, а потом я еще и кофе сварю! Он был тронут ее мольбами, но не успел ничего ответить, потому что у них над головами внезапно грянул дверной звонок. Неизвестно, из каких садистских соображений владелец квартиры вмонтировал в стену настоящую Иерихонскую трубу — или нечто, напоминающее рев разъяренного слона под бой боевых барабанов. Мато вздрогнул, Долли подскочила на табурете и высоким, совсем женским голосом воскликнула: — Ой, кто бы это мог быть?.. Я никого не жду! — Может, консьержка решила заглянуть на кофе? Она просила передать тебе привет, когда я проходил мимо ее каморки. — Да, может быть, может быть… наверное, это Шамплен! Старая мошенница почуяла, что мне сегодня перепало вкусненькое, и надеется отщипнуть кусочек! — Ну так что — мне открыть и пригласить ее? — Нет, ни в коем случае! Я ее потом до утра не выставлю, такая она сплетница и болтушка! Вот, возьми там в шкафу плитку шоколада, отдай ей в подарок от меня, и пусть проваливает, слушать свое гребаное радио! (6) — Хорошо. Пока они встревоженно шептались, незваная гостья устала ждать и надавила на звонок, так что маленькая квартирка снова наполнилась слоновьим ревом. Долли закрыла уши руками и простонала: — Давай, сынок, прогони ее!.. Мато отыскал на полке «корм дракона» в золотистой фольге, поспешно открыл входную дверь — и лицом к лицу столкнулся с Тома Бувье. — Ты?.. — П-привет… — не дожидаясь приглашения, Тома ввалился в квартиру и сгреб любовника в жадные тесные объятия. — Прости, что приехал без предупреждения… но я не мог ждать. Ты нужен мне, любовь моя! От него пахло зеленым яблоком, джином, бензином и табаком, и парижской весенней ночью. И еще каким-то веселым безумием. Мато прижался к нему всем телом, обхватил за шею, потерся бедрами и выдохнул: — О милостивые боги, как ты добрался сюда, джанам? Ты же совершенно пьян!.. — Я выпил не так уж много… — пробормотал Тома, кончиком языка раздвинул податливые губы своего цветочного бога и сейчас же властно углубил поцелуй, добившись полной и страстной взаимности. Несколько минут они непрерывно целовались, постанывая, все крепче стискивая друг друга, задыхались от нехватки кислорода, но, захваченные желанием близости, не размыкали губ, не разжимали объятий. Комната кружилась, луна танцевала в окне. Перед глазами вспыхивали звезды. Тело льнуло к телу, в напряженной готовности соединиться, но мешала лишняя одежда. Тома начал одновременно расстегивать рубашку на Мато и брючный ремень на себе, и Мато, потерявшийся между реальностями, не перехватывал его пальцев… — Дети мои! Мальчики! — громко воззвала к ним Долли, забытая у стола. — Вы что, решили показать мне бесплатное порно? Прямо посреди кухни, в окно будете светить своими задничками? Не-ет, мое сердце такого не выдержит, оно старое и работает кое-как! — Да, ты права, прости… — пробормотал Мато без особого смущения, крепко взял Тома за плечи, развернул в сторону дальней комнаты («будуара», как называла Долли эту каморку), где обычно спал, если оставался у подруги на ночь — и слегка подтолкнул: — Пойдем туда… — Вот и правильно, вот туда и идите! — напутствовала их Долли, обрадованная тем, что в ближайшие часы уж точно не останется одна в пустой квартире. — А если вдруг станет шумно, и ко мне заявится полицейский, я скажу, что у меня своя полиция, и она уже здесь! Тома слышал все, что говорит странная встопорщенная женщина с короткими рыжими волосами, громадными ступнями и длинными костистыми ладонями, но смысл ее экспрессивных речей не проникал в сознание. Мато сказал — пойдем, и Тома беспрекословно повиновался. Пошел за своим цветочным богом, среди мечущихся по стенам теней, в серебряном свете танцующей луны… Тонкие пальцы бога могли легко жонглировать сердцем смертного, поцелуи — опьянить до смерти и похитить дыхание, но отчего-то смертный знал, что сердце его в безопасности, и дыхание может быть разделено на двоих. «Мато никогда не предаст меня», — стучало в висках у Тома, и отзывалось в сердце сладкой, тянущей болью. Все остальное не имело значения… Примечания: 1. Всемирный торговый центр в Нью-Йорке был официально открыт в апреле 1973 года, а Башни-Близнецы введены в эксплуатацию год спустя. 2. Ныне Театр Дэвида Коха, расположенный в здании Линкольн-центра. 3. На арго Париж действительно называют Панамой; прозвище родилось во времена строительства Панамского канала, когда в моду вошли шляпы необычного фасона, которые носили строители; отчасти обозначает элегантный город, отчасти — место иллюзий и разочарований. 4. Дал — может быть и кашей, и супом и рагу.Чаще всего дал готовят в виде супа, в который для вкуса добавляют порошок карри, кокосовое молоко, лимонный сок, помидоры, чесноки обжаренный лук. Дал готовят из различных зернобобовых культур, в том числе из красной чечевицы, урда, маша, нута, голубиного гороха. Мург Тикка Масала — острые кусочки куриного филе в кремообразном соусе карри.Корма — кусочки курицы, мяса или овощей, быстро обжаренные, а затем тушенные в густом пряном соусе. Само слово «корма» в переводе означает «тушение». Для приготовления кормы необходимы йогурт или какой-либо другой молочный крем, ореховая или семечковая паста, а также кокосовое молоко. Постоянной составляющей этого блюда является также приправа карри. 5. Прозвище Мишу 6. Со второй половины 40-х годов и примерно до начала 80-х радио было невероятно популярно во Франции у всех слоев населения, хотя в 60-е телевидение составило серьезную конференцию. Тем не менее, по радио, кроме новостей, передавали концерты, спектакли, юмористические шоу, обсуждения в прямом эфире — подобие ток-шоу, и т.д. Nota bene: для нетерпеливых и тех, кто готов поблагодарить автора не только лайком — на Бусти выложено уже 29 глав!