Зима покидает Париж

ГЛАВА 22. Таити — это рай

Эта ночь серебра и аниса

сверкает на крышах голых.

Серебро зеркал и водопадов,

анис твоих бедер белых.

От любви цветы умирают.

(Федерико Гарсиа Лорка)

3–4 апреля 1974 года Булонь-Бийанкур, улица де Ла Сосье, 18 Тома по-честному не помнил, когда плакал в последний раз. Очень давно. Может быть, несколько раз это случалось в начальной школе, от боли и злости, после особенно жестоких драк, когда ему в кровь разбивали лицо, и в первые ночи, проведенные в пансионе, от мучительной тоски по дому, по своей собаке и младшей сестре. Может быть, в больнице, куда его привезли с ржавым гвоздем в ноге, почти насквозь пропоровшим ступню. Так или иначе, все, что сохранила память на этот счет, произошло и закончилось много лет назад. В далеком детстве. В юношеские годы Тома уже твердо усвоил, что мужчина не должен плакать, и в любых, самых тяжелых, обстоятельствах, обязан сохранять достоинство. Терпеть даже сильную боль, неважно какого свойства — физическую или душевную. Не выражать слишком бурно своих чувств. Никогда не жаловаться. Воспитанный стоицизм был очень полезен в армии и в офицерской школе Национальной полиции, но в мирной жизни, среди штатских людей, оказался чем-то вроде сувенирного оружия — и не отбросить за ненадобностью, и не применить по прямому назначению. Домашние в шутку прозвали его Сен-Жюстом (1), за приверженность к самодисциплине, любовь к справедливости и чересчур идеалистическое представление о мироустройстве. В кругу друзей, и особенно в женском обществе, он слыл холодным логиком, помешанным на работе, но друзья все равно приглашали его на пирушки, а женщины почему-то влюблялись в него. Тома смирился со своей репутацией сухаря, но в глубине души это его угнетало. Он вовсе не был бесчувственным, лишь следовал образцу мужского поведения, принятому в роду Бувье — рыцарь, несущий служение. Образец выглядел красиво. Правда, эпоха не слишком подходила для рыцарства. Суровые законы чести плавились в бурлящем котле шестидесятых. Благородная сдержанность вышла из моды, и слово «добродетель» в окружении Тома произносили разве что в насмешку. Он принимал прозу жизни как данность. Ему и в голову не приходило порицать сверстников, грустить о старых добрых временах — и тем более лить слезы о себе самом, опоздавшем родиться. Но встреча с Мато изменила все. Привычный порядок пошел трещинами и раскололся под ногами, как почва во время землетрясения. Ни одно семейное правило больше не работало так, как надо, ни одна догма больше не казалась бесспорной. За прошедший месяц Тома несколько раз видел себя во сне моряком, что стоит на палубе легкого парусника, попавшего в тропический шторм, всматривается в ревущую темень сквозь стену дождя — и чувствует всем телом сокрушительную силу бури. Неистовый ветер тряс и гнул стонущие мачты, громадные волны, похожие на исполинских чудовищ с белыми пенными гребнями, то вздымали корабль к черному небу, то швыряли в кипящую пропасть… Тома же испытывал не страх, а возбуждение и восторг. Целовался с бурей. Видел в сиянии зарниц и водяных смерчах прекрасный облик любимого существа, и разгул стихии казался экстатическим танцем бога. Тома не нужно было бежать к модному психоаналитику, чтобы ясно увидеть связь своих ночных видений с происходящим наяву. Штиль повседневности не устоял перед любовной бурей, вот уже месяц бушевавшей у него в сердце. День за днем он наблюдал, как ломается размеренная жизнь, вместе с планами на будущее, самонадеянно построенными на десять лет вперед — и… не жалел об этом ни капли. Разве что работа офицера криминальной полиции пока что оставалась неизменной и предсказуемой. Тома по-прежнему образцово исполнял свои обязанности — вел опросы и сверял свидетельские показания, изучал результаты экспертиз, собирал доказательства и готовил дела для передачи следственному судье или прокурору; писал рапорты и участвовал вместе с группой в общегородских операциях… но по-настоящему его занимало одно-единственное расследование, которое он фактически вел частным порядком, с одним-единственным помощником в лице Мато. «Дело о фарфоровых куклах» — так они называли между собой серию изощренных убийств несчастных молодых женщин. Мато хотел справедливого наказания для человека, отнявшего жизнь у названной сестры; Тома делал все возможное, чтобы изобличить и арестовать преступника, но готов был сделать еще больше. Это стало для него вопросом чести — и одновременно шансом на досрочное освобождение самого себя. План освобождения был дерзким и в то же время довольно простым. Требовалось лишь проявить волю, упорство и последовательно выполнить его, шаг за шагом. Он все тщательно продумал и решил, что раскрытие запутанного дела, похожего на мрачный рассказ Эдгара По, станет самым удобным моментом, чтобы подать в отставку. Со службы в полиции в любом случае придется уйти рано или поздно — Тома не питал на сей счет никаких иллюзий; и лучше было сделать это добровольно, на фоне несомненного успеха, чем подавать вынужденный рапорт, после настойчивого намека дивизионного комиссара, что «некоторые аспекты вашей частной жизни несовместимы со званием офицера Национальной полиции». Уйти без скандала ему наверняка позволят, огласка подобных историй в государственном ведомстве не нужна была никому, однако слухи поползут неизбежно, и с высокой долей вероятности повредят отцу. Тома не мог допустить подобного развития событий и нашел оптимальный способ получить свой «exeat» без лишних подозрений. Он не сомневался, что отец устроит ему шумный разнос, обвинит в легкомыслии, напомнит об упущенных наградах, обо всех привилегиях, в виде жилищных льгот, выслуги и пенсии, «выброшенных псу под хвост из-за мальчишеского каприза»… но в конечном итоге улыбнется и признается, что рад решению Тома. Потом они выпьют по бокалу кальвадоса, и отец размягчится настолько, чтобы признаться: «Я никогда не хотел, чтобы ты гробил здоровье и рисковал жизнью в криминальной полиции! Эта паршивая работа не для того, кто носит фамилию Бувье!» После второго бокала отец спросит, как бы невзначай, чем же Тома теперь думает зарабатывать на жизнь? — и заведет старую песню про теплое место адъюнкта в Парижской префектуре, или какое-нибудь другое, не менее теплое, кресло чиновника… Вот тогда, как надеялся Тома, и настанет удобный момент сказать, что он намерен сделать перерыв в неустанной работе на государство. Взять паузу длиной примерно в год, чтобы написать книгу о «Деле фарфоровых кукол», поразившем его до глубины души и достойном представления широкой публике в виде документального детектива. И пока отец будет приходить в себя, совершенно серьезно сказать, что рассчитывает на его помощь и связи в издательских кругах. Это уже станет поводом для третьего бокала золотого бренди из священных нормандских яблок, похищенных когда-то из райских садов. Тома был почти уверен, что отец согласится поддержать его писательские амбиции — Даниэль Бувье ведь и сам недурно владел пером, писал время от времени язвительные обзоры и фельетоны в «Воскресную газету», под псевдонимом «барон Боллоре», и обещал на пенсии засесть за мемуары; так что литературный труд отнюдь не считался в семье занятием для мечтателей и бездельников — не в пример живописи и архитектуре… Самым сложным этапом беседы, как полагал Тома, наверняка окажется финальная часть — когда он сообщит, что планирует длительную поездку на Таити, поскольку лишь на далеком тропическом острове, вдали от привычного окружения и парижских соблазнов, сможет полностью сосредоточиться и работать над книгой. После всего услышанного ранее отец вряд ли сильно удивится (2), и, поворчав для вида, займется подсчетами. Тома хорошо ладил с математикой. Он уже сам все подсчитал, распределил бюджет и готов был представить проект финансового соглашения, которое даст родителям год спокойствия, а ему с Мато — год свободы. Потом снова придется напрягать мозги, разрабатывать хитроумные комбинации, просчитывать варианты, но за двенадцать месяцев в тропическом раю, проведенных вместе, они точно что-нибудь придумают… У плана была всего одна, но очень серьезная погрешность. Замышляя самый настоящий побег, Тома не мог по-настоящему взяться за его подготовку, не поставив в известность Мато — и не объяснившись с Дези. Не имело никакого смысла говорить с отцом прежде, чем любовник согласится бросить Париж ради Таити, а невеста не узнает, что свадьба не может состояться, и не дарует ему свое прощение — или проклятие… Чересчур затягивать с двойным объяснением не следовало, но и начинать его, не раскрыв полностью «Дело о фарфоровых куклах», тоже было нельзя. Время в любом случае работало против Тома. Цейтнот давил на плечи похуже бетонной плиты, а тут еще и отец стал торопить со свадьбой, настаивать, чтобы сын вручил невесте помолвочное кольцо — в семье Бувье это действие считалось почти равносильным подписанию брачного договора. О, если бы он только знал раньше, с чем связано родительское нетерпение!.. Знал бы — может, и сумел справиться как-то иначе, чем напившись до положения риз, и не лежал бы теперь на Мато, расхристанный, взлохмаченный и беспомощный, как младенец, и не обливал бы грудь и живот любовника отчаянными слезами, первыми за много лет. — …Если бы я только знал, зачем ему такая спе…ееешка с этой помолвкой!.. Но я и предположить не м-мог… что он следит за мной… за нами… мой отец, Мато, мой родной отец!!! Л-ладно бы он лично ходил по пятам, хотя это паскудство, недостойное Бувье!.. Ладно бы сам застукал нас с тобой прямо друг на друге… поднял бы крик, стал хвататься за сердце, захотел бы побить меня — это я еще бы п-понял! Так нет же, Мато, папа шпиона нанял!.. Самого настоящего шпиона, мерзкого шпика, за государственный счет!.. — чтобы потом бросить его донос мне в лицо!.. Мато!.. Тебя когда-нибудь так предавали?.. Отец, собственный отец!.. — Да, солнышко, я знаю, каково это… — прошептал Мато ему в волосы, с такой пронзительной горечью, что Тома на миг забыл о своих переживаниях, вскинулся, чтобы жадно всмотреться в любимое лицо, и понять — Мато действительно знает. Знает и металлический, ядовитый привкус предательства, и могильный холод от разочарования в самом родном человеке. Тома стиснул зубы, выдохнул и как будто выплюнул желчь вместе с грубыми, беспощадными словами: — Значит, твой отец тоже бессердечный высокомерный мудак… и может сходить нахуй, так же, как и мой! — Тшшшш, джанам, не надо… Никогда не говори так о своем отце! — Нет, я буду говорить именно так! — хрипло прорычал Тома, вытер глаза, но это не помогло — проклятые слезы текли и текли неудержимым соленым потоком. — Я буду говорить, что хочу, и обзывать его последними словами, потому что он это заслужил! — Нет, моя любовь, не заслужил… Твой папа, правда, совершил ужасный поступок, но едва ли сам понимает, какую боль причинил тебе. Наверняка думал, что защищает тебя от тебя же самого… ну по крайней мере, он тебя любит всей душой. — Да уж, любит!.. Разве с тем, кого любят, поступают так подло и низко?! — Тома… бывает, что наихудшие поступки люди совершают из наилучших побуждений — и к родителям это относится в первую очередь. Конечно, твой отец любит тебя, ведь, несмотря ни на что, ему и в голову не пришло отказаться от тебя, выгнать из… — Черт тебя побери, Мато!.. Хватит нести ебаную хуйню! — Тома снова вскинулся и с силой зажал рот любовника своей горячей ладонью. — Мне наплевать, что он там думал, и как оправдывал свою подлость — папа предал меня! Обошелся со мной, как с преступником, с террористом… тайком залез мне в нижнее белье, но, блядь, не удостоил разговора, простого разговора!.. Предпочел загнать в ловушку. Накинуть петлю на шею и затягивать, затягивать, требуя срочно жениться, как будто… как будто эта гребаная женитьба хоть что-то во мне исправит!.. Мато слабо пошевелился, показывая, что ему трудно дышать, и Тома опомнился. Отнял руку от его губ, пробормотал: — Прости, моя любовь, прости!.. Я сам не знаю, что творю! — и сейчас же бросился целовать — взасос, с жадностью, то глубоко проникая языком, то кусая за нижнюю губу, то нежно зализывая место укуса. Так он еще никогда в жизни не целовался ни с кем, даже с Мато… но не испытывал ни стыда, ни сожаления, и чувствовал всем собой, что теперь всегда хочет целоваться только так. И только с тем единственным, кто отвечал на его поцелуи с не меньшей страстью — и в то же время обнимал нежно и бережно своими гибкими руками, как будто баюкал в лучшей на свете колыбели. «Будуар» Долли, эта убогая, холодная комната, с отсыревшими занавесками и отклеившимися по углам обоями в жуткий цветочек, где они вместе лежали на тесном скрипучем диване, с полысевшей плюшевой обивкой, постепенно теплела, наполнялась золотым светом тропического солнца, и казалась Тома прекрасней королевской спальни в Трианоне. (3) Они целовали и целовали друг друга, пока легкие не начали гореть от нехватки кислорода — а потом, прижавшись щекой к щеке, долго восстанавливали дыхание… — Ты поедешь со мной на Таити? — это был первый вопрос, который задал Тома, как только заново обрел способность говорить, и Мато не промедлил ни секунды, прежде чем дать ответ: — Конечно, поеду, любимый мой… я поеду с тобой куда угодно! Новое доказательство любви, полученное так просто, заставило Тома задрожать от счастья — душа опрокинулась в сладостный экстаз, но разгоряченное тело еще сильнее прижалось к Мато, чтобы увериться: все это не сон, не галлюцинации, наведенные крепким алкоголем. Почти касаясь губами теплых губ своего избранника, он прошептал: — Тогда скоро мы уедем вместе, и это будет надолго… на целый год, для начала… — Хорошо. А… потом? — Мато запустил пальцы в спутанные кудри Тома и стал мягко массировать ему затылок. Прикрыв глаза, Тома растворялся в удовольствии, от которого по спине бежали мурашки, и сладко сжимался живот, но все же сумел каким-то чудом не потерять нить беседы: — Я слышал, что Таити — рай на земле, и что любой, кто хоть раз побывал там, мечтает вернуться… -Это чистая правда. -Ну, вот видишь… Значит, нам обоим там понравится… и тебе, и мне… а если так, не вижу причин, почему бы нам не остаться еще на год. А потом еще… — Может быть, останемся на целых пять лет… или на десять?.. — Может быть… или навсегда. Мато очарованно улыбнулся и еле заметно вздохнул, но Тома не пропустил эту капельку грусти и поспешно заверил: — О деньгах не тревожься! Я обо всем подумал… конечно, нам не придется жить в палатке на пляже. У нас там будет все необходимое, хороший дом, еда, одежда и занятия по душе! — А, деньги… вот уж не повод для тревоги. Всегда как-то находятся, если нужны… — Мато погладил Тома по щеке, обнял крепче и сказал совсем тихо: — Просто ты сказал -”навсегда», и попал мне в самое сердце… Больше всего на свете сейчас я боюсь проснуться — но боги, какой же это прекрасный сон! — Нет, это не сон! Ты не спишь, и я тоже не сплю! — запротестовал Тома и, чтобы доказать свою полную реальность, ущипнул Мато за живот и нежно, но чувствительно куснул за шею. Мато рвано выдохнул, поддаваясь ласке, и, чувствуя, что остатки здравомыслия, которые он надеялся сохранить, стремительно покидают его, спросил хриплым голосом: — Ты все это всерьез?.. Ты и правда собрался сбежать со мной на Таити и хочешь застрять там в моей компании на очень долгое время?.. — Я хочу не застрять, а жить там с тобой! Ты что, не веришь мне?.. — Верю, просто жизнь давно отучила меня от слов «всегда» и «никогда». Ты ведь и сам знаешь, мой милый, какая она хрупкая и короткая… — Да, знаю, но у нас с тобой, на нашем острове, все будет по-другому! Мы будем просто жить на берегу океана, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, и очень, очень счастливо! — Тома резко приподнялся, оперся на руки и обрушил на Мато бурный водопад своих фантазий, готовых вот-вот воплотиться в реальном мире: — Ты сможешь заниматься танцами, как и сейчас, или вести группу по йоге… или что-то похожее, как в «Аннапурне»! Конечно, если захочешь… Ну а я сперва буду писать репортажи в журнал путешествий, когда же обживемся — наконец-то займусь тем, о чем мечтал с самого детства — живописью и архитектурой! У меня есть классные идеи насчет островных домов… Мато жадно слушал, ловя каждое слово, и глаза у него сияли, как звезды, но едва Тома на секунду умолк, чтобы перевести дыхание, не смог сдержать печального вздоха: — Боюсь, милый, все это будет не так-то просто устроить… и вряд ли нас оставят в покое, даже на Таити. — Кто? О чем ты? — Твой отец наверняка решит, что это я тебя похитил, и пошлет погоню. — Нет! А если бы даже и так… Пусть посылает хоть десять погонь, хоть отряд жандармерии… Я никому не позволю помешать нам!.. Ни моему отцу, ни твоему… — О, вот о ком можешь не беспокоиться… моему отцу на меня наплевать. — Все равно! И твоему парфюмеру тоже не удастся ничего сделать! Плевать на них всех, никто нас не разлучит больше! Вот только доведу конца наше расследование… арестую Карлоса вместе с его дружками — и напишу рапорт… Как только мою отставку примут, договорюсь с агентством, чтобы нам забронировали дом на первое время, и мы сразу уедем! — Тома… — Что? Что ты так смотришь на меня — думаешь, я свихнулся, и несу форменную дичь? Мато покачал головой, притянул любовника поближе и сделал попытку запечатать его рот горячим благодарным поцелуем, но Тома уклонился, заподозрив, что кое-кто просто сбегает в поцелуй от собственных страхов и сомнений — и гневно воскликнул: — Нет, не молчи, скажи мне все, я хочу знать, что у тебя на душе!.. Считаешь меня болтуном, да? Думаешь, я все забуду, когда просплюсь, и не смогу повторить свои обещания на трезвую голову? Мато! Ты должен мне верить… если ты мне не веришь, я просто умру, просто сдохну, вот и все! — Любимый мой, тише… я тебе верю! — прошептал Мато прямо ему в губы, положил руки на грудь — и Тома сразу успокоился, как будто оказался в теплой морской волне. — Верю, как богу… но ты как будто совсем позабыл, что у тебя есть невеста! Ты собираешься с ней расстаться прямо сейчас?.. Как ты объяснишь ей, почему… — Это мое дело… — глухо, упрямо сказал Тома. — Я виноват перед Дези, но я разберусь с ней сам и все решу так, как надо. — Это будет нелегко, джанам… очень нелегко и больно. — Я знаю, моя любовь, и ко всему готов. — Что ты скажешь ей? — Правду… насколько смогу. — Она проклянет нас обоих. — Нет, ты ее не знаешь… Дези — настоящий ангел. Я уверен, что она поймет. Но все равно… послушай, я больше не могу вернуться к ней как ни в чем не бывало! Ни сегодня, ни завтра, ни потом! Не могу целовать ее, не могу изображать то, чего не чувствую… Я не мо-гу, Мато… и не хочу… и не стану скрывать, что мое сердце ей не принадлежит… Потому что оно принадлежит тебе! — выстонав до конца отчаянное признание, Тома ощутил, что ему стало легче — впервые после разговора с отцом. Он уткнулся лбом в теплое плечо своего избранника и закрыл глаза. Вокруг плескались лазурные волны океана и светило тропическое солнце. Благоухали прекрасные цветы. Птицы пели райские песни. Мато был рядом, Мато обнимал его… и все грядущие испытания казались преодолимыми. Примечания: 1. Луи-Антуан де Сен-Жюст — один из деятелей Великой французской революции, сподвижник Робеспьера, небесталанный писатель и вдохновенный оратор, казненный после переворота 9 термидора. Несмотря на своеобразную биографию, во французской литературе, живописи, кинематографе нередко представляется в образе романтического героя, стремящегося к правде и справедливости, пусть и ошибочными путями. Например, в книге Анны Равен «Сен-Жюст» герой мечтает о мире, который придёт, где каждый будет братом друг другу, и говорит о своей мечте как о романтической. Один из его биографов, американец Эжен Кёртис, увидел в Сен-Жюсте французское воплощение романтического поэта Шелли. Александр Дюма, однако, изображает его без особой симпатии. 2. По идее папа и в самом деле не должен был особенно удивиться, так как Таити — столица Французской Полинезии и составная часть Франции, если переложить на российские реалии, то как бы отдаленный южный регион, в основном курортного назначения. 3. Речь идет о дворце Малый Трианон в Версале — там действительно есть совершенно прелестная и роскошная спальня Марии-Антуанетты.