Я тебе не друг

      Хэ Сюань вбегает по лестнице на пятый этаж, не в силах дождаться лифта – судя по электронному табло, тот застрял где-то между пятнадцатым и шестнадцатым этажом.       Нетерпение клокочет в нем, поднимаясь нервной дрожью, заставляя выбивать нестройный ритм ногой, пока палец несколько раз нажимает на дверной звонок. Звонок у Цинсюаня – птичья трель, а не обычное стандартно механическое «дин-дон». И конечно же, табличка с номером квартиры не шла в комплекте от застройщика, а была куплена отдельно, трепетно подбираясь исходя из вкусов самого хозяина квартиры. А то и вовсе делалась на заказ.       Хэ Сюань ещё раз судорожно жмет на звонок, но в квартале царит тишина. Первый раз на его памяти дверь не открылась мгновенно; абсолютно всегда до этого Цинсюань, едва услышав звонок, бросал все свои дела, и распахивал двери любому, кто решил навестить его. «Так безалаберно» – злился Хэ Сюань раньше. А теперь он, наконец, понимает, что в этом его раздражении всегда пряталось беспокойство: Цинсюань слишком доверял миру и людям, чтобы предполагать худшее, а Хэ Сюань не смог быть с ним рядом всегда, чтобы защищать. По крайней мере, так он думал раньше.       Дверь все не открывается, и его уже начинает охватывать тревога, что Цинсюаня сейчас просто нет дома. Хэ Сюань судорожно пытается прикинуть, где ещё может быть Цинсюань вечером в середине учебной недели. Вариант, приходящий на ум первым, ему совсем не нравится, но от безысходности он, минуя и отрицание, и гнев, приступает к торгу, настраиваясь ехать домой к ненавистному Ши Уду.       Затем в замке проворачивается ключ. За дверью, слегка приоткрыв ее, стоит Цинсюань, и от его вида Хэ Сюаня накрывает такой волной вины, что хоть вой. Он знает, что погасший взгляд напротив – полностью его заслуга, и то, что к нему не бросаются с криком «Хэ-Сюн!» – вообще-то именно то, чего он изначально хотел... Но сейчас больше всего ему хочется отмотать эти нелепые недели назад и не говорить того, что сказал тогда, не уходить, не рушить все – чтобы сейчас не видеть в любимых глазах эту боль.       – Привет, можно зайти? – Голос немного срывается, и Хэ Сюаню приходится откашляться, чтобы... чтобы что?       Он стоит у двери, и Цинсюань смотрит на него – молча, что абсолютно на него не похоже и – пожалуй, это самое ужасное – в его взгляде море вины. Хэ Сюань с ужасом понимает, что стоящий напротив парень ожидает, что его в чем-то обвинят, может быть, даже накричат. Затем Цинсюань отмирает и приоткрывает дверь пошире, сторонясь и давая гостю пройти.       – Я... все ещё ненавижу твоего брата, – резче, чем планировал, говорит Хэ Сюань, заходя в квартиру, и плечи Цинсюаня, закрывающего дверь, вздрагивают, а сам он издает приглушенный всхлип, разрывающий сердце Хэ Сюаня на части. Хэ Сюань не планировал даже прикасаться к нему, пока они не поговорят. Но стоящий у двери Цинсюань не оборачивается, будто не хочет показывать свои слезы, и всхлипывает еще раз. Руки Хэ Сюаня сами тянутся к хрупким плечам, а пальцы сминают ткань майки, когда он делает широкий шаг вперед и прижимает к своей груди спину Цинсюаня. Тот замирает на мгновение, напряженный, а затем обмякает, накрывая своими руками руки Хэ Сюаня. Откидывается назад и, будто разом потеряв все силы, опирается всем телом о Хэ Сюаня, подставляя затылок его губам. И тот зарывается всем лицом в мягкие кудряшки и наконец-то делает то, о чем мечтал так долго – целует затылок и волосы Цинсюаня. Он лишь судорожно вздыхает, но не отстраняется.       Так они стоят несколько минут: нежность сквозит в легких касаниях губ Хэ Сюаня, на которые Цинсюань отвечает легкими поглаживаниями кончиков пальцев по обхватившим его ладоням. Говорить не хочется, но Хэ Сюань понимает, что без этого никак. Поэтому он мягко поворачивает Цинсюаня лицом к себе, и слегка отстраняется. Сначала им нужно поговорить. А вываливать все, что он надумал, пока бежал сюда, и сцеловывать одновременно со щек Цинсюаня дорожки слез кажется ему непоследовательным. К тому же, так можно и до разговоров не дойти, увлекшись.       – Я пока не знаю, как простить твоего брата и уж тем более не представляю, как с ним общаться. – На этом моменте Цинсюань открывает рот, будто желая что-то сказать, но понимает, что Хэ Сюань ещё не закончил, поэтому замолкает и смотрит испытующе и виновато. Хэ Сюань продолжает, пытаясь не торопиться: – Возможно, у нас никогда не будет совместных встреч или чего-то такого. Никаких совместных праздников или ужинов. Я очень зол, и буду злиться еще долго. И лучше бы нам с... Ши Уду в это время не пересекаться вообще.       Цинсюань быстро-быстро кивает, будто боится, что Хэ Сюань снова уйдет, если он не согласится. Беспочвенные переживания: пока сам Цинсюань будет этого хотеть, Хэ Сюань никуда от него не денется. Что же… теперь самое важное. Хэ Сюань набирает воздуха, как перед прыжком в воду и скороговоркой проговаривает:       – И мы с тобой не друзья, Цинсюань... – в синих глазах напротив мелькает боль, и Хэ Сюань мысленно бьёт себя по лицу, ведь такого дурака, не умеющего нормально формулировать свои мысли, нужно еще поискать. Но он заставляет себя продолжать: – Потому что я люблю тебя. И хочу быть... мм... – договорить он не успевает, потому Цинсюань целует его, и все прочие мысли вылетают из головы, оставляя только желание прижать его к себе. Кажется, все серьезные разговоры все-таки придется отложить.       Но насладиться нежными губами Цинсюаня не получается, потому что тот вскоре сбивается с ритма поцелуя и зарывается лицом в шею Хэ Сюаня, всхлипывая и вздрагивая всем телом.       – Прости, прости... – шепчет Хэ Сюань, нежно поглаживая спину Ши Цинсюаня, покрывая шею и скулу – куда может дотянуться – лёгкими успокаивающими поцелуями, пока тот не затихает и не замирает, тесно прижавшись к Хэ Сюаню.       Не разрывая объятий, он в несколько шагов оказывается рядом с диванчиком, стоящим в гостиной, и опускается спиной на подушки, размещая податливого Цинсюаня на себе.       – Это я должен извиняться, – бормочет Цинсюань куда-то в его ключицу, все еще слегка дрожа и рвано дыша. – Не знаю, как загладить свою вину... Так боялся, что ты больше никогда не захочешь меня видеть… Я так скучал…       – Не за что извиняться. Тебе – не за что. – Тихо говорит Хэ Сюань, наслаждаясь тяжестью и теплом тела, прижатого к нему. Колени Цинсюаня располагаются по обе стороны от его бедер, они сидят близко-близко, а голова Цинсюаня лежит на плече Хэ Сюаня. Руки его гладят лопатки Цинсюаня, проходят по спине, иногда – зарываются в кудрявые волосы на затылке, нежно оглаживая. Так, как всегда хотелось. – И я тоже скучал. Очень сильно.       На душе у Хэ Сюаня внезапно становится так спокойно, хотя в голове все еще очень много мыслей. О Ши Уду, о его семье, о том, как сейчас будут развиваться их отношения с Цинсюанем. Сам вопрос отношений с парнем если и беспокоит, то только потому, что он не интересовался этим целенаправленно. Спокойно принимая влюбленность Хуа Чена в Се Ляня, сам он очень смутно представлял, чем отношения с парнем отличаются от отношений с девушкой, и уж точно никогда плотно не задумывался об интимной стороне жизни однополых пар.       Как будто читая его мысли, Цинсюань поднимает голову и немного отстраняется:       – Ты... останешься сегодня у меня?       Наверное, весь спектр переживаемых Хэ Сюанем эмоций отражается в этот момент на его лице, потому что Цинсюань внезапно краснеет и начинает хихикать, снова пряча лицо в его плече:       – Нет… ха-ха... я имел ввиду, что ты можешь остаться ночевать, просто ночевать. Я ничего такого не имел в виду, прости, ха-ха-ха... Ты можешь остаться на диване, он очень удобный, правда, или я предложу тебе свою кровать....       – Цинсюань… – Хэ Сюань ласково обхватывает его лицо ладонями и смотрит в глаза. Ши Цинсюань жадно впитывает нежность, сквозящую во взгляде и движениях пальцев, которые, будто бы по своей воле, теперь трепетно оглаживают скулы, уходя касаниями к вискам. – Я совсем не против остаться. Не на диване.       Цинсюань шумно вдыхает через нос и шепотом говорит:       – У меня ничего нет. Ни смазки, ни... – его губы накрывает ладонь Хэ Сюаня, который еле сдерживается от нервного смешка. Он прижимается лбом ко лбу Цинсюаня, закрывает глаза и, кривя губы в самоуничижительной улыбке, говорит:       – А я понятия не имею, что вообще делать.       Цинсюань хихикает, отводит руку Хэ Сюаня ото рта и, наклоняясь, целует его самого в краешек губ, продолжая шепотом:       – Значит, нам обоим нужно немного… ознакомиться с теорией, прежде чем приступать к практике.       Хэ Сюань, глупо улыбаясь, с закрытыми глазами находит губы Цинсюаня, и немного неуверенно проговаривает, оставляя короткие нежные поцелуи:       – Нам… необязательно… спешить.       – Да, мы ведь никуда не торопимся... – и в противовес своим словам Цинсюань углубляет поцелуй, и Хэ Сюань, пользуясь этим, проскальзывает языком в жаркую глубину его рта, и скоро оба они едва могут дышать, отрываясь друг от друга только за спасительным глотком воздуха.       Скулы Цинсюаня горят лихорадочным румянцем, а губы зацелованные, красные, желанные. Хэ Сюань не может оторвать от них свой взгляд, с каким-то веселым ужасом понимая, что возбужден.       Прижать к себе Цинсюаня еще ближе – так же естественно, как и дышать. Зарыться пальцами в волосы, наклонить его голову, чтобы удобнее было превратить поцелуй в жаркое противостояние языков – правильно и единственно верно.       Цинсюань, приподнявшись на коленях и обхватывая лицо Хэ Сюаня ладонями, отвечает на поцелуи со всей страстью. И когда он с тихим стоном потирается своим возбуждением о живот Хэ Сюаня, рвано выдыхая «Хэ-сюн…» прямо в губы напротив, тот ярко осознает, что не одинок в своем желании.       Руки Хэ Сюаня слегка лихорадочно оглаживают спину Ши Цинсюаня, спускаясь ниже и обхватывая мягкие половинки ягодиц, что идеально ложатся в ладони. Вжимая податливого Цинсюаня в себя, он не может сдержать стона – их члены зажаты между телами, и от плавных покачиваний Цинсюаня волны возбуждения проходят по позвоночнику, закручиваясь горячей спиралью внизу живота. В лихорадочном томлении он не может вспомнить, был ли когда-либо в жизни так возбужден. И руки Цинсюаня, слегка прохладные, уже забравшиеся под свитер и проходящиеся по кромке белья, совсем не помогают сосредоточиться. Как и язык Цинсюаня, что полностью перехватил инициативу, жадно лаская рот Хэ Сюаня.       Так легко оказывается стянуть с Цинсюаня легкие домашние штаны, сразу с бельем, и отшвырнуть подальше. Особенно, когда тот активно помогает, привстает и поддается. Свободная майка, едва ли не падающая с плеч, летит туда же. Свои брюки Хэ Сюань лишь немного приспускает, и облизав ладонь, обхватывает их члены, прижимающиеся друг к другу. Проходится по всей длине, нежно, пробно, оглаживая, глядя в лицо Цинсюаня, пытаясь понять, не слишком ли это для него. Но тот, прикрыв глаза, ухватившись руками за плечи Хэ Сюаня, глубоко дышит, сам поддается в кольцо пальцев и закусывает губы в попытке сдержать стоны.       Хэ Сюань старается двигать рукой медленно, чтобы не навредить – без смазки все же слишком сухо, но Цинсюаню этих движений явно мало, потому что одной рукой он присоединяется к ладони Хэ Сюаня, сжимает их члены своими пальцами поверх чужой ладони, ускоряя темп. И от такой стимуляции сам же выгибается, запрокидывает голову и прикрывает глаза, дыша часто и поверхностно. Румянец, ранее окрасивший нежно-розовым лишь скулы Цинсюаня, теперь перетек на ключицы. Как же возбуждающе, как маняще. Хочется потрогать, прикоснуться, приласкать, пройтись пальцами, но руки заняты – одной Хэ Сюань придерживают Цинсюаня за спину, другой ласкает их. А затем решение находится само – прямо перед глазами заманчиво топорщится сосок – такой изящный, сладкий, как и весь Цинсюань. Едва ли задумываясь об уместности, Хэ Сюань проводит языком по нему, и по телу Цинсюаня проходит дрожь, а его член, явно заинтересованный, дергается. Цинсюань пытается сдержать стон, но Хэ Сюань остро нуждается в звуках наслаждения, что срываются с его губ, поэтому продолжает, жарко шепча:       – Такой чувствительный… – и слегка прикусывает розовое навершие, пытаясь не сбиться с ритма движений руки, что сжимает их члены.       – Я… ах… – Цинсюань пытается что-то сказать, будто бы оправдываясь, но мысли его, видимо, разлетаются, потому что дальше он только стонет – короткими «ах, ах», и пальцы исступлённо сминают свитер на плече Хэ Сюаня.       – Милый… – шепчет Хэ Сюань, чувствуя, что сам подходит к грани, и немного ускоряясь. – Любимый… – и Цинсюань сладко всхлипывает, изливаясь в руку Хэ Сюаня.       Один лишь вид его, переживающего экстаз – нижняя губа прикушена, глаза прикрыты, – подводит к краю и Хэ Сюаня.       …Цинсюань с тихим удовлетворенным вздохом наклоняется к Хэ Сюаню, нежно обхватывает его нижнюю губу, бережно посасывая, а после – легко прикусывая. Затем отстраняется и шепчет, заглядывая в глаза Хэ Сюаня:       – И я… я тоже.       Хэ Сюань, расслабленный от пережитого только что наслаждения, произносит с улыбкой:       – Ты тоже..?       – Тоже люблю тебя, – серьезно проговаривает Цинсюань. – Я не успел сказать, а это важно.       Нежность затапливает Хэ Сюаня, и он откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза, а Цинсюань, немного поерзав, устраивается на нем, прислоняясь лбом к ключице, своим все еще прерывистым дыханием запуская каскад мурашек по всему телу.       Хэ Сюань понимает, что Ши Уду навсегда останется братом Цинсюаня, и заставлять того делать выбор между ними – жестоко, и в любом случае приведет к тому, что Цинсюань будет несчастен. В мире, где несчастен Цинсюань, Хэ Сюань уже жил – две недели душевного оцепенения вызывают неприятное послевкусие и желание во что бы то ни стало избежать такого в будущем.       И да, поступок Ши Уду и его незримое присутствие будут сопровождать их отношения с Цинсюанем очень долго, если не всегда. Он понимает, как понимает и Цинсюань, что впереди у них еще много серьезных разговоров, притирок и – наверняка – конфликтов.       Но все это можно преодолеть, если выбирать слушать и слышать друга, выбирать быть вместе, выбирать быть счастливыми.