Я тебе не друг

      Хэ Сюань спускается вниз по лестнице, выходит из дома и бездумно идет вперед. Каждый шаг его тяжелый, будто все несчастья, случившиеся с ним, неподъемными каменными плитами приклеены к подошвам. Непоступление в университет, разрыв отношений с любимой девушкой, смерть родителей, полгода в небольшой преступной группировке.       О последнем он старается не вспоминать старательнее всего, до сих пор помня леденящий ужас, сковывающий его день за днем, начиная с момента, как он, почти что случайно, попал в подчинение к главарю небольшой пекинской банды. Сначала он видел в этом возможность разобраться с ситуацией со своим поступлением: конечно же, из ректората его вежливо выставили, посоветовав приходить и попробовать счастья через год, но уверенность в том, что дело нечисто, крепла день ото дня. Выполнять небольшие поручения казалось не сильно обременительным: отвезти посылку по адресу, не спрашивая, что в ней; забрать некий сверток из камеры хранения; посидеть за рулем неприметной машины, и затем, когда на заднее сиденье сядут люди, молча довезти в оговоренное место (никто даже не спросил, есть ли у него права; не задавать вопросов, кажется, было девизом этих ребят). Главарь банды смеялся, хлопал его по плечу, и в целом был доволен его работой. Внутренности Хэ Сюаня каждый раз скручивались узлом, зато господин Хо смог раздобыть нужную ему информацию.       Все еще наивный, полный праведного негодования, он тогда выследил Ши Уду – богатенького ублюдка, протолкнувшего своего младшего брата на его, Хэ Сюаня, место в университете, и подошел к нему на пустой подземной парковке… чтобы что? Наверное, хотел поговорить, возможно – увидеть хотя бы тень раскаяния… Ши Уду едва взглянул на него, бросив надменное «Ты не докажешь», и уехал в свою прекрасную жизнь на дорогом автомобиле.       Возможно, нужно было остановиться уже тогда, но господин Хо обещал помочь с доказательствами, а впереди была зима, а Хэ Сюань, без денег в кармане, был рад койке в квартирке, снятой для таких же «мальчиков на побегушках». И он правда хотел остановиться и уйти, когда на руках у него появились четкие доказательства подмены, конкретные имена, суммы и счета переводов, а еще – кое-какая компрометирующая информация. Вот только так просто уйти из банды нельзя, даже если ты неприметный, легко заменимый исполнитель.       Липкий страх, поселившийся в груди Хэ Сюаня, когда он это осознал, окончательно развеялся лишь через год, когда ему сообщили, что господин Хо погиб в какой-то потасовке за подконтрольные территории. Тот влез в борьбу за власть между теми, кто был несравненно сильнее и влиятельнее, и его просто размололи в муку. Возможно даже, в буквально смысле. На тот момент Хэ Сюань уже сбежал из города и работал на богом забытой ферме, каждый раз мысленно вознося благодарности сержанту Чану, что дал возможность завязать, помог с работой, предоставил новое имя. Больше года он прожил как Мин И, и даже начал на это имя отзываться.       Но в университет, поднакопив денег и заново подготовившись к экзаменам, принес документы на свое настоящее имя – в конце концов, матушка так мечтала, что он станет «первым из семьи Хэ, кто получит высшее образование».

***

      Он выныривает из своих воспоминаний, лишь дойдя до дверей своей квартиры: кажется, он несколько километров от дома Цинсюаня шел пешком.       Старая дверь открывается с трудом, и Хэ Сюань возится с ней даже дольше, чем обычно. Внутри холодно, как и всегда, но теперь этот холод поселился еще и у него внутри. Батареи едва теплые, а стекла окон мелко дребезжат от порывов ветра. В квартире темно, и он не включает свет. Снимает куртку, и та мягким сугробом приземляется мимо вешалки. Вот только Хэ Сюань этого не видит, пока бредет в комнату. На душе холодно и пусто. Он падает в кровать, закрывает глаза и мечтает больше никогда их не открывать.       ...Из тяжелого сна его выдергивает вибрация телефона. Во сне он тонет в черной пучине, погружается в бездну, захлебывается водой, которая горит, прикасаясь к коже и ледяным холодом скручивает внутренности. Возвращение в реальность – как выныривание, первый вдох болезненнен, вокруг темнота.       Он тянет руку к телефону, потерявшемуся в складках одеяла, что сбилось у ног, и сердце его колотится. На заставке – улыбающийся Цинсюань, это фото тот поставил сам, еще в первые недели знакомства, а Хэ Сюань так и не убрал. Это не первый звонок, судя по количеству пропущенных, среди которых – два непринятых от Хуа Чена. Он выключает звук и падает обратно на постель.       Сердце постепенно перестает биться в ребра, как бешеное, но ему снова холодно и колотит крупной дрожью, от которой не спасает ни одеяло, ни то, что Хэ Сюань лежит в кровати в одежде. В этом состоянии он снова проваливается в беспокойный сон, и в нем он снова тонет, и тонет, и тонет.

***

      Когда он открывает глаза, вокруг светло. Так светло, что даже режет глаза, будто включили весь свет в его квартире, и это – в солнечный день.       Он моргает несколько раз и понимает, что он не дома, а в мастерской Хуа Чэна. Только там может быть столько света, потому что, по сути, это обустроенная всем самым необходимым мансарда, одна стена которой полностью застеклена.       Он любит здесь бывать: после квартиры Цинсюаня это второе его любимое место во всем мире. Причем совсем неважно, на месте хозяин мастерской или нет: когда Хуа Чэн творит, он не видит ничего. Можно спать, читать, просто сидеть на диване и опустошать холодильник, просматривая видео в интернете. Главное – молчать, а в этом он, сказать по правде, мастер.       Сейчас Хуа Чэн на месте, и Хэ Сюань впервые не знает, рад ли этому, потому что тот раздражен, и это видно по слегка дрожащим пальцам, пока он собирает свои художественные кисти в тканевый плотный пенал. До того, как он заметил, что Хэ Сюань очнулся, он сидел перед холстом, а из-под его кисти уже начинал проступать знакомый силуэт.       – Очнулся, значит, – звучит его опасно спокойный голос. Хэ Сюань кривится, потому что уже чувствует, что его будут песочить. Ужасно хочется спать, и мир вокруг немного расплывается.       – Как… кха… я попал сюда? – Слова даются с трудом, приходится немного откашляться, в горле дерет.       – Ну, после того как я звонил тебе, а ты не выходил на связь целые сутки, мне пришлось приехать к тебе, – ледяным тоном начинает Хуа Чэн. – Хорошо, что у меня был ключ, и мне не пришлось взламывать твою квартиру.       Хэ Сюань не отвечает, потому что сил на то, чтобы держать глаза открытыми, почти не остается, зато всем видом он показывает, что Хуа Чэн мог и не стараться, и дать ему умереть, на что тот раздраженно бросает:       – В квартире холод, телефон отключен. По лицу размазана кровь. Я думал, ты там и откинешься.       – Может и неплохо… – начинает Хэ Сюань, но Хуа Чэн перебивает:       – У тебя была температура под сорок, мы с гэгэ никак не могли ее сбить два дня, уже думали, что придется ехать в больницу. Ты умереть мог, если бы я не перевез тебя сюда.       – Невелика потеря, – бубнит Хэ Сюань, зарываясь в одеяло. Затем смысл слов Хуа Чэна доходит до него, и он вскидывается: – Два дня? Какой сегодня день?       – Вторник. В воскресенье я забрал тебя. Как нас полиция не остановила, когда мы тебя без сознания тащили сюда, только богам известно.       – Мог бы оставить. Пережил бы, – Хуа Чэн, его недовольный взгляд и студия отходят на задний план, мягко размываясь, и Хэ Сюань, откидываясь назад, погружается снова в сон, на этот раз – без сновидений.

***

      Хуа Чэн не прогоняет его из своей мастерской, лишь заходит пару раз проверить, жив ли Хэ Сюань. Когда жизни того перестает угрожать опасность, Хуа Чэн и вовсе перестает появляться. Хэ Сюань проводит почти две недели, восстанавливаясь после болезни и пытаясь справиться с парализующей меланхолией. Он лежит, бездумно смотрит что-то в интернете, ест еду из доставки, много спит. После того, как температура спадает, ему становится лучше, но затем он выходит в магазин в соседнем здании, и домой уже ползет, держась за стены – все же переоценил свои силы.       Так ужасно он не чувствовал себя, наверное, со смерти родителей, а в этот раз к душевному раздраю присоединилась еще и физическая слабость. И, если здоровье через некоторое время медленно, но уверенно приходит в норму, то неразбериха в мыслях лишь усиливается.       …Хуа Чэн появляется на пороге внезапно, резко открывая входную дверь и впуская в теплую мансарду холодный воздух с лестницы. Щеки его слегка покраснели, на черных волосах и воротнике алого пальто – нерастаявший снег:       – И долго ты собираешься здесь прятаться?       – Иди лесом, – говорит Хэ Сюань хриплым от долгого молчания голосом. Последние несколько часов он сидит, завернувшись в теплый плед и устремив невидящий взгляд в окно, где метель укрывает город.       – Каникулы закончились, пора уже хотя бы ради приличия появиться на парах.       – Не хочу, – равнодушно бросает Хэ Сюань, не отрываясь от окна.       – И стоило так рвать жилы, чтобы потом просто забить на учебу? – вопрошает Хуа Чэн, но скорее риторически, и начинает выгружать из рюкзака какие-то контейнеры, которыми забивает холодильник.       – Не лезь не в свое дело, – советует Хэ Сюань, максимально незаинтересованный в этом разговоре. Ему хочется занырнуть в плед еще глубже, пока реальная жизнь с ее реальными проблемами и решениями, которые нужно принимать, не отстанет от него.       Хуа Чэн хмыкает каким-то своим мыслям, доставая откуда-то из недр холодильника упаковку молока. Долго разглядывает ее, откручивает крышку, нюхает, морщится. Молоко отправляется в мусорное ведро.       – Устроили цирк из-за этого поступления, чтобы оба забить на учебу, ну да, ну да, – бормочет Хуа Чэн, увлеченно извлекая из верхней боковой полки пакет, в котором, кажется, уже завелась новая форма жизни. Пакет тоже летит в мусор.       – Оба?.. – голос Хэ Сюаня приглушен пледом, но теперь все его равнодушие – напускное, а предательское сердце пропускает удар.       – Ходил бы на пары, узнал бы, что твой Цинсюань взял академический отпуск, – вкрадчиво проговаривает Хуа Чэн, вертя в руках банку непонятного содержания, и Хэ Сюань обращается весь в слух, давя в себе желание воскликнуть «и он не мой!», но все еще пытаясь изображать безразличие.       – Гэгэ говорит, Цинсюань вообще думал отчислиться, с братом еще поссорился из-за этого… – Хуа Чэн не смотрит на Хэ Сюаня, и весь его вид говорит о том, что он всецело поглощен зачисткой холодильника, но Хэ Сюань знает – он внимательно следит за каждой его реакцией. Поэтому, чисто из внутреннего упрямства, никак не реагирует, закрывает глаза и отворачивается. В кухонном углу становится подозрительно тихо, поэтому он открывает глаза, и вздрагивает: Хуа Чэн стоит над ним, и лицо его серьезно, в уголках губ нет лисьей улыбки:       – Как долго ты будешь позволять Ши Уду влиять на твою жизнь? Неужели ты недостаточно потерял, чтобы и то, что осталось, преподнести ему на блюдечке?       У Хэ Сюаня чувство, что неизрасходованная за предыдущие недели энергия, накопившись, наконец-то готова вылиться через край, подпитываемая его возмущением. Он медленно поднимается из кресла, и становится напротив Хуа Чэна, и нервы его натянуты как тетива, когда он говорит:       – Разберись сначала со своими отношениями, а потом уже будешь давать мне советы, как жить и как поступать. – За слова, что несдержанно вылетают из его рта, ему стыдно, но и остановить их он не в силах. Не после того, как Хуа Чэн так легко прошелся по самой его болезненной теме.       Губы Хуа Чэна – тонкая линия, когда он говорит, медленно и внятно, припечатывая:       – Ты, герой-любовник, определись уже, от чего тебя корежит – от того, что ты должен ненавидеть Цинсюаня, а вместо этого сохнешь по нему, или от того, что ты вбил себе в голову, что своей любовью предаешь память своей семьи?       Хэ Сюань отшатывается от Хуа Чэна, как от чумы. Слова эти такие же несдержанные и злые, как и те, что только что сказал ему Хэ Сюань. Вот только – это же Хуа Чэн, и, в отличие от Хэ Сюаня, он мастер слова. Будь он в чуть лучшем настроении, смог бы облечь свои слова в более мягкую форму, как он умеет, донеся мысль правильно и изящно, почти манипулятивно. Сейчас же они стоят друг напротив друга, и напряжение между ними звенит, как натянутая струна.       А затем с долгим выдохом Хэ Сюаня эта струна лопает, и он покачивается от резкого осознания, что Хуа Чэн прав. Кажется, это понимание взрывается тысячей искр в его голове, и он чувствует, как задыхается в маленькой студии, заменившей ему весь мир на последние несколько недель.       Ничего не говоря, Хэ Сюань разворачивается, снимает с вешалки куртку, наспех надевает ботинки и спускается вниз, одеваясь на ходу. Он выходит на улицу, и долго стоит, глубоко дыша, упираясь ладонями в колени. Ледяной воздух холодит легкие, но метель стихла, оставив после себя искрящиеся в свете фонаря сугробы, а вокруг тихо-тихо.       Когда родители умерли, было до того больно, что все воспоминания о них Хэ Сюань затолкал поглубже, закрыл где-то в шкатулке памяти, и сейчас она раскрылась, и стало страшно, как он мог не помнить… Не помнить самый важный жизненный принцип его мамы: человек сам определяет, жить ему счастливо или нет, меняя отношение к происходящему. Когда мама выбрала не жить ради него, родного сына, кажется, его вера в подлинность этого высказывания пошатнулась. А сейчас он стоит среди белого искрящегося безмолвия и понимает, наконец-то понимает, что выбор этот – всегда в обе стороны. Да, его мать выбрала не жить дальше, находя радость в малом, цепляясь за то, что еще осталось, преодолевая боль потери. Но он… он еще может сам выбрать, как ему жить. Кого любить, с кем быть, кого прощать. Особенно, если этот кое-кто совсем не виноват, оказавшись таким же заложником ситуации, как и сам Хэ Сюань.       И от этого осознания становится так легко, что хочется смеяться, громко и несдержанно. А еще хочется увидеть Цинсюаня и обнять его – крепко-крепко.       Он возвращается в квартиру – взять телефон, ну и попросить прощения у Хуа Чэна за свои несдержанные слова, и замирает.       Хуа Чэн насвистывает какую-то легкую мелодию, смешивая краски на палитре, а на мольберте уже установлен холст. Обернувшись к двери, он насмешливо приподнимает бровь и тянет с ехидцей:       – Думал, ты уже на полпути к младшему Ши. Забыл что-то?       Хэ Сюань долго смотрит на него, чувствуя, как по сердцу разливается признательность, а затем говорит, в своей манере, но зная, что Хуа Чэн поймет, считает его благодарность между строк:       – Ну ты и засранец.       – Денег на такси подкинуть?       В лицо Хуа Чэна летит шарф, схваченный с вешалки, но он его ловит, смеясь:       – Иди уже. Лучший способ отомстить Ши Уду – быть счастливым, несмотря ни на что. Понял?       Хэ Сюань согласно хмыкает и выходит из квартиры.       Что же, Хуа Чэн прав, и Хэ Сюань собирается быть счастливым. И если он не разрушил еще все, что только можно, он выбирает быть счастливым вместе с Ши Цинсюанем.