Домашняя кошка

      Арсений сидел на ужине спокойно, хотя Артёмчик, Николай и Марина прожигали его заинтересованными взглядами. Эти люди не привыкли, что второй глава дома куда-либо выбирается, тем более вместе с детьми, поэтому требовали подробностей поездки, как будто на ней могло произойти нечто интересное. Для них интересным было поведение омеги, места, в которые он ходил, его взаимодействие с детьми и то, не кокетничал ли он с кем-нибудь, пока мужа нет рядом. Но Арсений имел совершенно другие интересы. На прогулке его занимало три вещи: присмотр за детьми, собственная скованность и попытки выведать информацию об окружающем мире.       В этом доме за детьми не смотрел никто, поэтому в Арсении моментально загорелось желание опекать этих брошенных созданий. Они напоминали ему о младших сёстрах, с ними было проще всего общаться и забываться, потому что лишнего ребёнок не спросит, а посмотреть и улыбнуться может так, что станет легче. Вот и во время прогулки в зоопарке и после неё для него самым главным было, чтобы дети не убегали далеко, не поранились и хорошо провели время. Была в этой заботе и другая сторона: если с мальчиками что случится, обвинят его, а не беспечную омегу, забившую на собственных детей.       Арсений пытался обелять всех по мере сил, поэтому на Антона Андреевича не ругался за такое поведение. Не всегда у него получалось держать нейтральное лицо, но он искренне желал если и не разобраться, то не лезть туда, куда не просили и не пускают. У каждого человека есть тот или иной повод так себя вести. Воспитание, пережитые проблемы, болезни разного свойства, всё это делало двух идентичных людей, братьев-близнецов, например, абсолютно разными. К тому же генетика тоже оставляла свой след. Поэтому с проповедями вернуться в семью он не лез. У омег с этим всегда было сложнее. Если человеческая мать бросала своих детей, то ей просто было не до них, но у оборотней материнский инстинкт был более выраженный, пусть и не идеальный, поэтому их отречение от собственного потомства характер имело более серьёзный. Омега могла не признавать своих детей по разным причинам. Только вот, как слышал и читал Арсений, шанс вернуть или привить ей любовь к ним, если этого не произошло в первый месяц рождения, практически нереально. Ей можно было только надавить на человеческий долг взрослого перед неспособным ребёнком, но с большой вероятностью, это вызвало бы новые ментальные проблемы.       В этот замкнутый круг, с которым должны были разбираться настоящие психотерапевты, как минимум, а то и психиатры, потому что послеродовая депрессия или обычная — заболевание психическое, — Арсений влезать не хотел и не собирался. И Антон Андреевич это словно понимал, поэтому не выпускал шипы так ярко и болезненно. Как например, он выпускал на мужа. Весь ужин походил на игру в разминирование участка. Несколько раз красный флажок был поставлен неверно, и наступал взрыв, приводящий супругов к новой ссоре.       Как и говорилось ранее, дела до проблем в хозяйской семье Арсению не было, он с радостью обособился от чужих загонов, потому что и своих хватало.       Второй вещью, занимавшей его на прогулке, была собственная скованность из-за ошейника на шее. Он оглядывался на прохожих, и редко когда видел кошку без ошейника. Если и видел, то те были маленькими домашними породами. У других, таких же маленьких, ошейник был скорее декоративный, чокер, так сказать, но он присутствовал, давил на шею, а ещё больше он давил на психику, заставляя разумного человека думать, что он подконтрольный, его жизнь принадлежит кому-то кроме него и управляется государством или другим существом, которое его купило.       Природу покупки кошачьих Арсений до конца так и не понял. Открытое рабство, когда не оставляли выбора на неподчинение, каким-то образом совмещалось с конституцией, а людьми она была к тому времени уже сильно перелопачена. Но даже если процедура продажи/покупки раба делалась законной, то другое дело обстояло с гуманностью. Век был современный, в нём продвинутые страны прививали людям самоидентичность, вольность действий и мнений, чтобы без войн и притеснений стремиться к светлому будущему. В тесно знакомым с подобным мировоззрением обществом понятие «раб» заменялось на «нанятый», отношение зачастую к «нанятым» было лучше, чем в старину с «рабами», но глубокого смысла смена слова не меняла. Зачем-то людям современности опять потребовалось самоутверждаться за чужой счёт и нанимать дешёвую рабочую силу.       Порядочные хозяева обращались со своими приобретёнными питомцами, как с по-настоящему нанятыми людьми, а менее порядочные, вероятно, могли делать всякие непристойности и применять насилие. Арсений толком не вчитывался в договор, но в нём довольно явно говорилось, что без согласия на нанятого нельзя применять никакой физической силы, кроме допустимых разрядов тока, и сексуальное насилие по отношению к ним тоже не допускалось.       Но маловероятно, что многие, поражённые горем от потерь близких и итогового проигрыша в войне вчитывались в договор, поэтому и постоять за свои права не могли. Да и как они бы это сделали, даже имей знания, если бы им не давали телефона, связи с правозащитными организациями или бесстрастной полиции. Несправедливость укреплялась в обществе постепенно, и пока что было не ясно, к чему она приведёт.       То, что Арсению повезло с вменяемыми хозяевами, это его личная удача. Во время прогулки он замечал и обратные ситуации, когда богатые, вскружённые собственной властью люди, били током и кричали на прислуживающих им кошек за малейшим просчёт прилюдно, ничего не стесняясь, считая себя в своём абсолютном праве распоряжаться чужой жизнью, и от этого на Арсения накатывала волна бессилия, а за бессилием шла апатия, которую лишь немного развеивали дети и надежда на лучшее.       На него самого смотрели по-разному. Находились сочувствующие взгляды, находились презрительные, определённой весомой группе людей и оборотней было, как будто бы, безразлично или они старались не показывать своих эмоций. Война закончилась не так давно: население стремилось поскорее вернуться к обычной жизни. Если с ними ничего плохого не произошло, — так вот развернулась удача, — то они успешно надевали розовые очки. Смотреть в их глаза через искажённые линзы Арсению не нравилось, поэтому он предпочитал смотреть на небо, необъятное, свободное, которое невозможно заключить под стражу и лишить воли, и курил. Антон Андреевич был заядлым курильщиком, поэтому они часто останавливались, чтобы он пригубил сигарету. Сначала курил он один, затем стал делиться. Дети в этот момент крутились где-то под ногами или засматривались на проходивших мимо редких собак.       Пока Антон Андреевич занимался телефоном, а мальчики изучали окружающий мир, Арсений оглядывался и прислушивался к разговорам — последнее, что интересовало его на прогулке. Но разговоры были сплошь бытовые. Никто не обсуждал войну, как будто бы её не было. Пару раз донеслись до его ушей слова про «рабство» и «незавидную участь проигравших», но брошены они были тихо и вскользь. Никакой информации про лагеря, про возможные новые поправки в закон, притесняемые кошек ещё больше или дающие им хоть какие-то права. Ничего про другие страны: поддерживали ли они беглецов, давали ли им кров и пропитание — неизвестно.       Осень наступала мягко, первые месяца должны были быть такими же солнечными. Дети ходили в школу во всевозможные мирные деньки, понятие каникул размылось ещё во время войны, но после её завершения, как будто бы, им выделили месяц отдыха. Месяц каникул, за который должны были поднять обратно на прежний уровень систему образования и найти замену всем преподавателям кошачьего вида. Возможно, не всем. Возможно, какие-то учреждения сохранили в себе представителей этого вида за их высокие заслуги. Каким-нибудь большим кошкам профессорам надели декоративные ошейники с просьбой не принимать это близко к сердцу, но ошейник принижал в любом случае, поэтому ученики должны были становиться менее послушными. И становились. Несколько школьных разговоров и новостей из высших учебных заведений Арсений краем уха услышал. В классах царила анархия, одни дети считали себя выше других, в том числе выше учителей неверного вида.       Каким образом государство будет разбираться со всеми этими проблемами общества, Арсений не понимал и тем более не хотел в них углубляться. Это была не его работа, к тому же будучи по своей сути рабом он не имел никакого права решать, как будет развиваться его собственная страна, в которой он родился и вырос. В которой он потерял друзей и, возможно, семью.       Неизгладимый отпечаток темноты и боли запечатлелся навсегда в его сердце. Юный Артёмчик, омега мелкой породы, потерял от войны немного. Он был изначальным дитём репрессий, поэтому рос в неполной семье из одной лишь мамы и оды — омеги дедушки. Они огораживали ребёнка от внешнего жестокого мира, вкладывали ему в голову не выделяться, жить хорошо любым способом и прибиться к богатой кормушке, а лучше завести себе рукастого альфу с финансами. Таким образом к двадцати годам Артёмчик оказался в прислуге богатого дома. До этого он по большей части прятался от войны по домам знакомым или подрабатывал в общепитах и магазинчиках. Своей участи он был рад, даже самовольно пошёл сдаваться, как кот, и затребовал себе, такому хорошенькому, электрический ошейник и вкусное место работы. И ему его дали. Свой телефон у него был, но в комнате. Таскать его по дому ему было нельзя, но непонятно, от кого именно шёл запрет. Сделал его Николай, но со слов самого Николая, это было распоряжение Ильи Андреевича. Николай был фанатиком своего дела, поэтому Арсений ему не верил. Марина, как обычная нанятая кухарка с официальной белой зарплатой, имела свой личный телефон и спокойно общалась с родственниками, когда ей это было нужно. Садовнику подобного в принципе было не нужно, близкие у него закончились, как он выражался, и единственным его увлечением, помимо сада, были газеты с кроссвордами и судоку.       В этом доме весь нанятый штат прислуги устраивали их условия, и только Арсений сидел за столом с желанием сбежать обратно к себе. Обратно в свою квартиру, которая, возможно, ему (отцу, он значился собственником) больше не принадлежала. Сбежать к родственникам, к своей прошлой жизни, к нормальной работе, на которую он выучился, к которой стремился. Иметь возможность спокойно распоряжаться своим телом и снять с шеи ошейник. Но пока что он не предпринимал резких действий. Наступил только второй день, как он вернулся из лагеря. Он отлично помнил свой вольер, ужасную еду и скотское обращение. Он родился большой дикой кошкой и так просто вернуться к обычной жизни уже не мог.       Ел он, как ранее говорилось, чинно и молча. Дети оказались голодными, поэтому едой не игрались, а кушали всё, что им было по душе. Антон Андреевич по привычке ковырялся в тарелке и сидел в телефоне с задумчивым лицом, а Илья Андреевич пытался к нему подступиться и получше узнать, как прошёл его день.       Минное поле взорвалось окончательно, когда Илья Андреевич первый раз высказал претензию в замкнутости своего супруга. Антон Андреевич по-животному прорычал, вскочил из-за стола и без каких-либо объясняющих или обвиняющих слов направился на второй этаж.       Уходил он к себе в комнату, Арсений был в этом уверен. Комната была для омеги всем: его будка, в которой он скрывался от всего внешнего мира, обкладываясь костями и удобными лежанками. Доели в ещё более гнетущей тишине, которая вынудила детей побросать свои тарелки и убежать на улицу. Когда Илья Андреевич пошёл пить в свой кабинет, ужин негласно подошёл к концу.       Артёмчик первым затеребил предплечье Арсения, требуя от него подробностей. Он сказал, что забросил всю его новую одежду в стирку и уже её развесил, говорил, какая она красивая и с завистью спрашивал, как тот добился такого внимания от хозяина дома. Верить в то, что Арсений искренне от этого отказывался, никто не собирался, кроме садовника Василия Николаевича. Он пил чай, промакая усы и сахарное печенье, и, похрустывая, хмыкал да эгегекал.       Больше всех к лишнему вниманию второго главы дома ревновал Николай. Он пытался уличить Арсения в неуместном флирте с несчастной омегой, что апатичного к любовным страстям Арсения скорее раздражало, чем веселило. Он сухо ответил про необходимость проверить детей и ушёл в сад.       Щенки, виляя длинными хвостиками, склонялись над прудом, чуть в него не падая, и били лапкой по его водной глади. Арсений тихо подошёл к ним, но всё равно оказался замеченным. Заинтересованные носы и глазки повернулись в его сторону с ожиданием. Хвостики перестали сотрясать воздух. На улице было по-летнему светло. Голубое небо темнело неохотно, зарево загоралось где-то вдали. Облака растворились совсем, и глядя на это пустое голубое полотное Арсений в очередной раз приходил к мыслям о невозможности сковать небо. Он думал написать об этом небольшую сказку. Сказку, как глупые люди попытались запретить небу быть небом. Как они строили клетки, чтобы подчинить его, но в итоге обложили себя решётками до такой степени, что сами оказались заперты, а небо не сдвинулось с места, было всё тем же бескрайним и спокойным, а во времена бурь — необузданным созданием, способным вызвать потопы, бури или жуткие морозы.       Конечно, само небо по законам физики этого не делало, но в сказке отлично получалось упрощать подобные аспекты. На то это и сказки. Может же крокодил съесть солнце. Почему тогда небо не может пригрозить молнией или рассмеяться грибным дождиком с радугой?       Щенки тоже смотрели на небо. Мальчикам мысли о свободе и бедах от человеческого желания всё обуздать были далеки, они просто видели голубую картинку, практически однотонную, потому неинтересную. Очень скоро они вернулись к ловле рыбы. Арсению польстило, когда он вернулся из своих мыслей, что мальчики могли заниматься рядом с ним какими-то своими делами. Значит — привыкли. Очень быстро привыкли, что не могло его не радовать. Он погладил их и позвал с собой ложиться спать.       Весь остаток вечера Арсений занимался щенками. Помогал им принимать ванну, чистить зубки, переодеваться, причёсывал их, укладывал в постель и читал сказку. Лука крепко обнимал маленькими ручками пингвинчика, а Май захватывал и одеяло, и брата, и смотрел при этом так, как будто бы ему этого всего было мало. Сказка детишкам понравилась, после неё они ещё немного повозились, укладываясь, помычали, поскулили и уснули.       Арсений вернулся в свою комнату. Новая одежда лежала стопкой на кровати. Разбираться с ней он не стал, переложил стопку на комод, лёг и попытался заснуть сам. К сожалению, разные мысли опять атаковали ему голову, фантазии о прошлом и будущем смешивались, начиналась рефлексия, он винил себя, корил и глухо ненавидел. Вспоминал о Лие, прекрасной кошке, леопардихе, которая умерла практически у него на руках и разбила своей смертью ему сердце, заблокировав возможность любить. И пока образ кошки, кровь и чернота занимали его мысли, у него с раздражающим постоянством тянуло колено и немело бедро.       Сон настиг Арсения к часам двум ночи и ушёл в области шести часов утра. Он как знал, когда просыпаться. Стоило ему выйти за порог, тихонечко начала раскрываться дверь детской. Мальчики выглянули в коридор на головы, чтобы осмотреться, и пересеклись глазами с Арсением. Около минуты они стояли молча — пялились друг на друга. Затем начала раскрываться третья дверь — Николая, а их закрылись.       Николай ходил шаркая тапочками и громко зевая. Арсений дождался, пока прекратится отголосок шагов с лестницы, тихонько вышел за порог и вошёл к детям. Мальчики невинно сидели в кроватях и смотрели на него светлыми щенячьими личиками. Торчащие из-под одеяла хвостики чуть-чуть повиливали.       — И куда это мы собрались?       Мальчики помотали головами и синхронно натянули повыше одеяло. Арсений уличать ребят не стал, спросил, хотят ли они погулять или послушать сказку. Май посомневался, но в итоге выбрал сказку. Долго Арсений не рассказывал, у него от утра быстро запершило горло. Воды в детской не было, пришлось спускаться на кухню. Май поймал его за штанину и показал пальчиком на улицу.       Пока дети чистили зубки, Арсений осознал, что ещё ни разу со своего приезда не был в душе, хотя такая возможность у него была. Тело как будто привыкло без водных процедур, он забывал о своей гигиене и вспоминал об этом только когда было уже не вовремя. Так вышло и в этот раз. Он вышел с детьми в сад погулять, по пути без лишних свидетелей выпив стаканчик воды, и просидел с ними где-то час.       Щенки бегали по всему участку сломя голову, приносили палочки и теннисный мячик, прыгали в пруд и бассейн, а потом мокрые напрыгивали на Арсения.       — Вам не холодно, мальчики? Утро прохладное всё-таки.       Щенки игрались дальше, не замечая вопроса. Арсений боялся, что они могут простыть. Из-за физической нагрузки, тело выделяло много жара, но мокрая шерсть плохо сочеталась с прохладным воздухом. Когда он решил отводить их в детскую вытирать полотенчиком, из дома вышел Илья Андреевич. Он имел вид делового человека. В руках — чёрный кожанный кейс, на плечах — строгий чёрный пиджак, под ним — белая выглаженная рубашка, штаны немного закрывали чёрные вытянутые ботинки. Лицо у него было собранным, ещё не отошедшим от сна, но уже разочарованным в необходимости куда-либо ехать в такую рань. Гуляющих хозяин дома сразу не заметил: они находились на периферии его взгляда и совсем не издавали звуков, да даже не двигались. Щенки наблюдали за папой молча, прослеживая весь его путь самонаводящимися золотистыми головками.       Золотисто-медный хвост ретривера несколько портил картину состоятельного важного человека, но вниз он свисал дохлым атрибутом, как будто искусственно налепленным. Когда Илья Андреевич наконец повернул к ним голову, обнаружив тройку гуляющих, лицо у него поменялось на более удивлённое, а хвост пару раз подал признаки жизни, дёрнувшись резко то в одну, то в другую сторону.       Подходить, что-либо говорить глава дома не стал, просто кивнул и скрылся в машине. Личный водитель у него был, как говорил Николай, но не всегда. Илья Андреевич не любил чужаков и большой штат. Роскошь он предпочитал умеренную, не так давно продал несколько автомобилей, потому что ими не пользовался. Со слов слушавшей пересказ тех событий Марины, после продажи машин Антон Андреевич взъелся на мужа ещё сильнее и неделю с ним не разговаривал. Теперь Илья Андреевич думал приобрести в гараж какой-нибудь новый транспорт, но пока не решил какой. С новым транспортом, он планировал завести и постоянного личного водителя.       Запоминать хозяйски хотели и интересоваться чужой жизнью Арсений определённо не желал, поэтому запоминал все эти сплетни поскольку-постольку. Жизнь вынуждала его прогибаться, но кошка всегда была адаптивным существом, он мог извергнуться похлеще, чем йоги, не потеряв при этом собственного комфорта и оставшись собой. Этим и занялся.       Главным отвлекающим фактором для него были дети. Лёгкие в общении, милые, безвредные. Он высушил их полотенчиком, на всякий случай умыл и оставил в комнате до завтрака, а сам пошёл освежиться в душе и переодеться.       Антон Андреевич решил посетить завтрак. Выглядел он сонно, лицо корчил недовольное, на детей поглядывал в половину глаза, в оладушках копался вилкой, неохотно макая их то в сгущёнку, то в сметану. Он был тем человеком, который не переваривает утро, но отчего-то, имея возможность пропустить это ненавистное для себя время, поднялся и спустился к ним.       Арсений не был слепым и прекрасно понимал, что может двигать одинокой омегой, который вчера украдкой делал фотографии с ним и подбирал ему красивую одежду. Антон Андреевич с утра пораньше даже попытался уложить волосы и надушился какой-то химозной жидкостью. Дети побежали после завтрака на улицу, а он подошёл к столу прислуги и коротко попросил Арсения к себе.       Его хозяйские замашки Арсений проигнорировал. Он ел нарочито медленно, сперва помог, на раздражение Николая, Марине убрать со стола, обсудил с ней послушных мальчиков и похвалил её кулинарные способности. Женщина или мужчина, альфа или омега — любому человеку было одинаково важно и приятно, чтобы их ценили. Марина была женщиной в возрасте, выглядела она хорошо, но язык назвать её сукой у Арсения не поворачивался. И дело было не в солидарности со своим типом, как будто бы альфа не мог принижать другого альфу, а в том, как она держалась и вела себя.       Антон Андреевич полулежал на диване, далеко вытянув ноги, и лениво играл в приставку. Арсений не спрашивал разрешения войти, только разок вежливо постучал и, не став дожидаться ответа, вошёл. Расположился возле двери, спиной облокотясь на стенку.       — Зачем звали, Антон Андреевич?       — Тебе показалось.       — Могу тогда идти? — не став упоминать, что звали его при свидетелях, нейтрально отозвался Арсений.       — Раз пришёл, оставайся. Тебе есть, что делать? Зачем ты возишься с детьми? Они даже не твои. Вчера, сегодня утром. Ты не педофил?       — Мне жалко Ваших детей, они растут без какого-либо внимания. Сексуальной склонности к детям не имею, ревность здесь не уместна.       — Да кто ревнует? — огрызнулся омега. — И к кому?! Но я понять не могу, какая взрослому мужчине радость валяться с ними в траве и смотреть, как они мокнут в пруду.       — В это время Вы обычно спите. Муж доложил?       — Ты большого мнения о моём муже. Я не спал. Сон был дурной, вот и проснулся раньше. Не переводи тему! Это я спрашивал воообще-то!       — Вы ничего не спрашивали. Как я уже говорил, мне жалко Ваших детей, и пока я нахожусь в заключении договора с Вашим мужем, это единственное, чем я могу себя занять. Других своих обязанностей я не вижу.       — Разве муж покупал тебя не чтобы меня развлекать? Так развлекай.       — Каким образом? Песни Вам петь и шутки рассказывать? На шута я не обучался, на психолога тоже. Если Вам необходимо развлечься, можете пойти на концерт, в цирк или театр. Уверен, у Вас достаточно денег, чтобы порадовать себя чем-то подобным.       — Финансы, — фыркнул омега. — Есть у меня деньги. От мужа. Много денег. И побрякушек целый комод. Толку-то? Что интересного будет в твоём театре? Смотреть, как люди проговаривают заученный текст с какой-то глубокой моралью? И кому это надо?       — Искусство не толкает морали, а показывает разные ситуации, события и характеры. Даёт пищу для ума, учит думать своей головой и видеть мир в разных тонах. Но если театр Вас не интересует, Вы правы — нечего себя мучить. Любое искусство проходя через принуждение становится разрушительным и вызывает только негативные эмоции. Его нужно потреблять осознанно.       Антон Андреевич помолчал, потом предложил ему почитать вслух. Арсений про себя невесело пошутил, что становится в этом доме чтецом или заменой аудиокниги, но спорить не стал. Любовный роман в руках казался глупой подделкой на настоящую литературу, но он всё равно читал его, читал вслух и с выражением, стараясь под разных персонажей менять голос. К счастью, описаний там было больше, а где были не описания, а персонажи, то зачастую их было двое. Главная пара — альфа и омега. Пиратская история оказалась очень лёгкой. Антон Андреевич, казалось, заснул на диване, пока слушал. Когда у Арсения запершило горло, он решил на этом закончить, как делал ранее с детьми, но омега капризно приказал продолжать.       — Не буду, если Вам интересно, дочитаете сами. Или я прочитаю Вам остаток истории позже.       Подобное выводило второго хозяина дома из себя, он гневно смотрел, от глубокого резкого дыхания, у него вздымались крылья носа и залегла морщинка на лбу, только глаза всё равно казались до безобразия детскими. Не потому что полностью копировали глаза Майя и Луки, а просто было в них что-то такое. Антон Андреевич был молодой омегой, ему и тридцати лет не набиралось, может, двадцать пять было — не больше. Арсений не интересовался, но точно видел это. Молодость сковывала тело и развращала характер. Антон Андреевич не отпустил от себя чтеца, наоборот, заставил его выбрать фильм.       Все последующие дни Арсения делились на утро/вечер и день. Утро и вечер он полностью уделял детям. Выгуливал их, пытался научить читать и писать, помогал им одеваться и принимать водные процедуры. Днём его забирал Антон Андреевич. С ним требовалось быть не особо говорливым, не задавать лишние вопросы, смотреть фильмы и читать ему. Порой он выгонял омегу на улицу. Просто в сад, погулять, посмотреть за играми щенят или на отцветающую зелень. Далеко от дома они не выбирались, только раз съездили вместе с детьми в парк развлечений, где Арсений чуть не разорвался на две части. Будучи в душе двенадцатилетним подростком, Антон Андреевич забирал поводья на себя, он требовал к себе внимание, ел сладкое и занимал аттракционы похлеще детей. Потом его ещё требовалось успокаивать, мол, хорошо он выглядит, не пополнеет от сладкой ваты и не смотрится нелепо в окружении детей. Лука с Майем оставались настоящими детьми, поэтому и им требовались внимание и присмотр. Дети показывали пальчиками на карусельку с лошадками и машинками, а Антон Андреевич на колесо обозрения. Дети вели попрыгать на батуте, а Антон Андреевич порезаться в гонках. Омегу вообще удивительно сильно тянуло к машинам. Невольно Арсений вспомнил о том, как второй глава дома отреагировал на продажу машин. Но по итогу так получалось, что желания опы и его детей кардинально отличались между собой, а Арсений оставался единственным связующим звеном, который должен был как-то склеивать два мира воедино.       Мальчики, конечно же, уступали опе, потому что боялись его криков и недобрых взглядов. Они вообще боялись опу. Антон Андреевич же их не замечал, а когда замечал, терял всякую радость с физиономии и стремился скорее развернуться, чтобы щенки не попадались ему на глаза. Привить ему материнство было решительно невозможно, Арсений это без всяких психологов точно вывел. Омега хотел пожить свою подростково-взрослую жизнь, а не тонуть в заботе о детях.       И тем не менее идти на поводу у капризной омеги он не стал, очень часто отдавая предпочтение детским капризам, за что получал недовольное пыхтение, а порой чуть ли не скандалы. Антон Андреевич привык решать конфликты громко или показательно дуться, уходить. Арсений на обедах видел, как с руганью справлял Илья Андреевич — никак. Он тоже срывался, рявках, рычал, сжимал кулаки. Поэтому Арсений избрал обратную тактику — полное игнорирование и порой радушное снисхождение, когда он, как бы был не прав, себя таковым, разумеется, не считая, но был готов пойти на уступки. С детьми он вёл себя точно так же. И это давало свои плоды.       Где-то через месяц Антон Андреевич подарил ему телефон, а от себя практически не отпускал. К детям он ревновал жутко, с мужем сохранял ту же холодность, но наедине порой убирал свои клыки и становился очень кротким мальчиком. Самое для Арсения удивительное — как из недавно рычащей суки за секунды тот превращался в милейшего щенка, которого невозможно ударить, только погладить по милейшей головке.       Они как будто бы нашли общий язык. Но если со стороны Арсения это взаимодействие было вынужденно рабочим, только к детям он испытывал чуть больше чувств, то Антон Андреевич явно постепенно и безоговорочно в него влюбляться. Неоднозначные касания с ним наедине повторялись из раза в раз, фильмы из гоночных и боевиков перешли в более романтичные, а моменты, где альфа нагибал омегу, точнее «соединялся с ним телами в страстной любви», он просил перечитывать по несколько раз. Арсений не реагировал на очевидный флирт, а на людях Антон Андреевич его не демонстрировал, поэтому даже слухов непристойных по дому толком не гуляло.       Илья Андреевич часто, много и долго пропадал на работе. Арсений всё думал, кого из родителей дети видят чаще. Никогда не бывающего дома отца или вечно сидящего у себя в комнате опу. И не мог прийти ни к какому выводу. Порой Илья Андреевич игрался с детьми, общался с ними, выглядел при этом добродушно, как большой бурый мишка из мультика. Антон Андреевич же на них только кричал, и то в последнее время внял советам Арсения, вернее его просьбам, быть с детьми мягче и не повышать так часто (а лучше вообще) на них голос. К тому же вели они себя на самом деле послушно. И в учёбе делали заметные успехи, только Лука продолжал молчать, но писать у него получалось неплохо.       Хозяин дома к Арсению относился с относительной радушностью. Они пересекались редко, иногда по утрам, но чаще на ужинах. Ничего не обсуждали между собой. У того не было никаких претензий, даже ревность он не высказывал.       Этому способствовала отстранённость Арсения.       Он перед сном постоянно изучал новости и пытался через знакомых связаться с близкими. У него не получалось. Новости были нерадостными. Большинство стран вводило санкции против установленного режима, из-за этого страдали по большей степени низшие классы. Обеспеченные слои населения испытывали проблемы с выездом за границу. Например, прямые санкции с конфискацией зарубежного имущества коснулись лично Илью Андреевича за пособничество в нарушении свободы слова и жестоком обращении с невинно заключёнными.       Про политику в доме никто никогда не говорил. Антон Андреевич мужа вообще не обсуждал, только если бросал в его сторону парочку абстрактных едких слов. Прислугу внешняя политика не интересовала тем более, внутренних конфликтов в семье и собственных обязанностей им для сплетен хватало с головой. А Илья Андреевич ни с кем не общался. Только с Николаем, и то не особо часто, всегда по делу.       Про способы сбежать за границу и отыскать близких Арсений стал узнавать после длительной подготовки. Он бояля, что его телефон будут просматривать и обвинят в чём угодно. Как он прочитал законодательство, даже поиск информации могли приписать к агрессивному поведению и засадить обратно в лагерь. Это касалось в основном крупных диких кошек. Поэтому он скачал всевозможные способы защиты своей информации в сети. ВПН, особые браузеры, почта с дополнительным сложным шифрованием и длиннющим паролем, поисковая система в виде уточки, гарантирующая анонимность в сети. Всегда избегающий всей этой технической части Арсений вынужден был изучить всё это, чтобы узнать банальные вещи — как вернуть себе прежнюю свободу.       Сбежать за границу было сложно, но возможно. Беженцев соседние страны принимали. Некоторых политических заключённых обменивали и давали им у себя убежище. Цензура после гражданской войны свирепствовала, размывая настоящие данные об умерших и принудительно помещённых в лагеря. Имущество у кошачьих юридически не отнимали, но оно им принадлежало теперь относительно. На все адреса, принадлежащие кошачьим, уже скатались по несколько раз полицейские и обыскали там все углы. Знакомая по лагерю ягуариха попала в новостные сводки — её приобрели на аукционе и забили током почти до смерти. Она попала в больницу, больше о ней никаких новостей не было. Она из них пропала. Растворилась, как будто бы никогда не существовала. Номера телефонов близких и их социальные странички были заброшены. Некошачьи знакомые, которые всё же отреагировали на анонимный запрос, коротко сказали, что те больше не возвращались и с ними не общались.       Каждый вечер становился персональным адом. Арсений накручивал себя, упрекал, горевал по близким и убеждал себя, что они могли выжить и попасть в хорошие условия. Одна из сестёр была очень политически-активной, её могли обменять и вытурить из страны — лучший исход в нынешней ситуации. Но в списке имён на обмен, а Арсений просмотрел их все, её не было. Родителей тоже. Они сбежали? Попали в какую-то семью? Сидели в лагере или тюрьме? Погибли?       Это были проблемы лично Арсения, нести их Антону Андреевичу, радушно к нему расположенному, или нейтрально настроенному, более политизированному за другую сторону Илье Андреевичу, он не собирался. Держал их в секрете. Засыпал с ними и просыпался, но каждый день отгонял от себя, потому что были дела. Были человеческие заботы. Дети, омега, люди вокруг, собственные потребности.       Через полтора месяца у Антона Андреевича наступила течка. Арсений по рассказам Артёмчика узнал, что в доме это было одним из самых ужасных событий, потому что эструс у второго главы дома проходил всегда и без исключений плохо. Омега рычал на всех, особенно мужа, запрещал к себе подходить, скулил от боли, бросался в собачьем образе.       — До беременности, — говорил удручённый Николай, — Антон Андреевич нормально справлялся. Побаливало, настроение шалило, но потом… Сначала её не было полгода. Обычно она раз в три месяца, а у него не было целых полгода. А когда пошла, то скорую вызывали. Успокоительное и обезболивающее ему кололи.       — Не знаю, как организм омеги восстанавливается после беременности. Там же и молоком кормить надо, и просто отходить от родов. Дети должны были силы забирать.       — Молоко скисло почти сразу, детей кормили искусственно. Сначала Антон Андреевич, потом Илья Андреевич поручил это мне и бывшей тогда в доме домохозяйке. Один ребёнок умер, слишком слаб был, да и в одном из приступов ярости, а Антона Андреевича порой на них пробивало, он сильно отшвырнул от себя щенят, и один, как раз умерший, ударился головой о стену. Зрелище было страшное. Илья Андреевич очень переживал смерть сына, он был единственным омегой. Наверное, потому и был слабее.       — А что ж Антон Андреевич?       — Ничего. Как будто и не было у него трёх детей. Он как закрылся сразу в своей комнате, так с тех пор и не выходит никуда. Сколько лет уже прошло. Хорошо хоть на обед и ужин спускается. Сначала даже такого не было. В первый год Майя и Луки.       — Звучит как явная послеродовая депрессия.       — Илья Андреевич возил мужа к психиатрам всяким, они ему такой же диагноз и поставили. Он пил какие-то таблетки, спокойнее стал, вроде. Но всё равно изменился безвозвратно. Я помню его ещё юного, до детей. Омеги ярче было не сыскать. Само очарование. С мужем смотрелся прелестно, улыбался постоянно.       — Неужели всё из-за детей?       — Да кто ж его знает? В голову омеге не залезешь.       Весь день дети держались Арсения или сидели на улице. В дом они заходить боялись, а на второй этаж, где располагались все спальные, и подавно. Артёмчик с радостью выслушивал от Марины и Николая истории о прошлых течках их второго хозяина, а садовник участливо помыкивал, пока поглощал сахарное печенье. Любовь старика к печенью и чаю была такой незыблемой, каким было мало что в этом мире. Арсению казалось, что если хоть день Василий Николаевич не проведёт чаепитие с доделыванием сканворда или любого другого подобного развлечения, так сразу вселенная закончит своё существование.       Илья Андреевич вернулся домой раньше обычного — к двум. Марина попыталась отнести завтрак и обед Антону Андреевичу, но он её и на порог не пустил. Артёмчика тоже. Третью попытку предпринял сам хозяин дома. Он задержался в комнате мужа дольше других. Но вскоре стало понятно, насколько плохо проходил их разговор. Повышенные тона стали слышны на первом этаже. Потом дверь неожиданно распахнулась, и вся еда вместе с тарелкой, распавшейся на кучу осколков, оказалась на небольшую часть на стене, на оставшуюся — на полу. Илья Андреевич был злым. Таким злым он заперся в своём кабинете. Арсений уловил тонкий запах раздражения от его феромона. Из-за этого аромата, смешанного с течным ещё более гневным, Артёмчик отказался подняться убрать наведённый беспорядок. Николай сказал, что не пойдёт к омеге, так как тот его и так не любит, и даже через дверь среагирует на его запах. Злить второго хозяина он не собирался.       Идти в логово зверя пришлось Марине, Арсений сходил с ней за компанию. Он помог ей собрать осколки, пока она подметала макарошки с ковра и оттирала жирные пятна от стены. Под конец дверь распахнулась. Антон Андреевич выглядел взбешённо. Он широко раскрывал ноздри, напрягал скулы и смотрел до того остро, что по неизменившемуся с виду Арсению пробежали мурашки. У Марины тоже поднялись волосы на холке. Вспушённый золотистый хвост метался за омегой, как спятивший маятник.       — Что вы здесь делаете?!       — Убираем последствия несостоявшегося обеда, — нейтрально ответил Арсений своим привычным недрогнувшим голосом.       Марина кивнула в знак согласия и бочком постаралась отойти. Запах у неё тоже усилился, как у альфы, хотящей обуздать сложный характер поехавшего от гормонов омеги. Арсений свой сдерживал относительно, куда сложнее ему было управиться с чёрным хвостом. Он прятал его за своей спиной. Тоже хотел откланяться, однако Антон Андреевич выставил вперёд руку.       — Мы сегодня фильм смотреть не будем?       — А Вы сегодня в духе?       Омега прорычал так гортанно и совершенно по-животному, что волоски на хвосте у Арсения всё-таки вздыбились, но внешне он сохранил свою хладнокровность.       — Если Вы настаиваете.       Марина проводила его широко распахнутыми глазами и побежала скорее вниз докладывать о случившемся.       Антон Андреевич на самом деле уселся на диван смотреть фильм. В комнате стоял кавардак. Одежда из шкафа вылезла на пол, некоторая полуразорванная валялась то на спинке дивана, то на кровати. Книги, украшения, подушки, расчёски, какие-то провода, чехлы, карандаши — всё лежало не на своих местах. Точно хозяин комнаты решил убраться, но забросил это дело на этапе «выволочь всё наружу».       Трогать вещи раздражённой омеги — тон плохой, поэтому Арсений осторожно обошёл все вставшие на пути препятствия и постарался уместиться на диван между смятыми подушками и скомканными толстовками. С противоположной от Антона Андреевича стороны.       Фильм включился не романтичный, не сексуальный, а очень даже грубый, насыщенный стрельбой, криками, матами и сложными взаимоотношениями. Такие картины любили крутить в кинотеатрах. Но Антону Андреевичу фильм быстро наскучил, он стал ходить по комнате собирать вещи и перекладывать их в другие кучи. Порядок наводился относительный. Его домашняя нежная хлопковая маечка и шорты до колен из того же нежного материала постоянно одёргивались им, словно мешая своим существованием. Выглядел он потерянно. Так ведут себя заблудившиеся дикие звери, случайно попавшиеся на глаза человека и не понимающие, куда им дальшей бежать.       Арсений решил переключить фильм на нововышедший детский мультфильм. Сперва Антон Андреевич скривился, но добро выдал. Простые добрые персонажи, яркая располагающая рисовка и незатейливый сюжет наконец-то расслабили хозяина дома. Вести себя Антон Андреевич стал попроще, всё больше на самом деле складывал валявшиеся под ногами вещи, убирая их на свои места, и чаще поглядывал в экран. Потом взял круглую подушку, которую любил обнимать во сне, и устроился с ней на диване.       Детские мультфильмы зазря игнорировались взрослыми, как считал Арсений. Лёгкие и поучительные, взрослому человеку они тоже могли откликнуться. К тому же зачастую, чтобы привлечь родителей к экрану, авторы добавляли двойные и тройные смыслы, делали персонажей более глубокими, как и их проблемы, пусть юному зрителю подобное было непонятно.       Окончательно успокоившись, Антон Андреевич прослезился на особо эмоциональном моменте, потом попросил себе почитать, но почти сразу же включил недосмотренный фильм. Выглядел он поспокойнее, как будто бы и не было течки. Даже запах в комнате выровнялся на нейтральный, хотя от вещей по-прежнему несло взрослой омегой. Запах из-за воздействия гормонов менялся, подростки начинали пахнуть хуже, а течные омеги, хотелось бы сказать, лучше, но нет. Просто по-другому. Кому-то этот запах нравился меньше, кому-то он нравился крайне сильно, находились и альфы, которые оставались к нему безучастны. Арсений любил нюхать и вылизывать партнёра даже без течки, но на чужую омегу он реагировал практически никак. Будучи слугой он не грезил о тайном желании покрыть хозяйскую омегу, наоборот, хотел бы максимально уберечь себя от подобного, ведь проблем потом не оберёшься.       Илья Андреевич заглянул в комнату, когда фильм уже был досмотрен. Но Антон Андреевич точно почувствовал его приближение за дверью и нарочно отмотал обратно, почти на середину. На вошедшего без стука мужа он поглядел по-шакальи. Отвернулся к экрану, но почти сразу согнулся в приступе боли. Он и раньше неприязненно хватался за живот, но во время мультика делал это реже. Теперь же его выворачивало так, как будто у него случился аппендицит.       — Что с тобой опять? — устало спросил Илья Андреевич, останавливаясь за Антоном. Он положил на спинку дивана руки.       Арсений увидел этот крошечный момент абсолютно животного поведения, когда загнанный в угол зверь напрягся, глаза омеги широко распахнулись, а зрачок в них сузился, губы оскалились, продемонстрировал белые клычки, а пальцы крепче сжали подушку. Он это увидел, потому что сидел сбоку. Илья Андреевич со своего ракурса, со спины, мог видеть только напряжение лопаток и временный паралич супруга.       А потом случился взрыв. Антон Андреевич вскочил с дивана, кинул в него подушкой и стал орать на всю комнату, что с ним происходило. Он перечислял всё — идеальный анамнез для врача. Про боль в животе во всевозможных местах, про спину и поясницу, которые ныли так, как будто он таскал тяжёлые коробки двенадцать часов подряд, про боль и жжение в промежности, про голод, жажду и тошноту при мысли о еде, про потливость, про то, как резало глаза или клонило в сон. Перечислял он громко, доступным языком, приправляя свою речь нецензурной лексикой.       Больше всего Арсения удивляло, как ловко хозяева дома игнорировали и его существование, и банальную помощь в виде таблеток.       — Если будешь так кричать, у тебя и горло заболит, — рявкнул на супруга Илья Андреевич.       — Ну и хер бы с ним! Свалил нахер из моей комнаты, я тебя не звал! Я кино смотрел!       — Давай я посмотрю с тобой.       Антон Андреевич пыхтел, прожигал в муже гневную дыру, но всё же согласился. На удивление, пожалуй, и Арсения, и Ильи Андреевича. Конечно, это было демонстративно, но всё же омега указал мужу на диван и сел с ним рядом. И первые минуты сидели нормально. От Антона Андреевича веяло сомнительным спокойствием, когда любой лишний шорох может спровоцировать новый взрыв. Аромат был приглушённым, не возбуждённым, чужим никем не пах. Всякие подозрения не измену отсеивались этим чистым запахом. А Арсений ожидал ревнивых сцен, потому что не просто так чужой альфа сидит в комнате течной омеги. Обычно не просто так. Если он, конечно же, не был врачом. Арсений не был. Сам Илья Андреевич понять не мог, кого приобрёл. На Арсения он косился нечасто, а когда косился, не понимал смысла нахождения этого лишнего человека в доме.       Сам Арсений этого смысла тоже не понимал, но Антон Андреевич к нему искренне привязался и уже ни дня не мог провести без его компании. Если хозяин дома просматривал камеры наблюдения, то видел и знал об этом.       Но всё равно — течка и обычное состояние ситуациями были разными. Арсений планировал сбежать поскорее, даже на диване отодвинулся как можно ближе к боковушке с твёрдым намерением подняться и под любым предлогом оставить супружескую пару. Спустя пару минут к тому же Илья Андреевич стал поглаживать мужа по бедру, как гладят только любовники после секса или подготавливая перед ним почву. Казалось, время уходить было подобрано идеальным, но Антон Андреевич руку мужа с себя резко сбросил и показательно уставился в экран.       Момент уходить был упущен. Арсений неспокойно дёргал ногой, прикидывая, как лучше будет отвязаться от необходимости здесь сидеть. Дети были плохим предлогом, потому что на них омега реагировал остро ревниво. Он мог бы сказать про туалет или прямо указать на свою неуместность, но Антон Андреевич на прошлые подобные высказывания, ещё до течки, отфыркивался и предлагал по необходимости пользоваться своим санузлом. Арсений уже практически придумал правдоподобную легенду про разболевшуюся голову, как вдруг Антон Андреевич с размаха ударил мужа по ладони, вновь забравшейся на бёдра, притом уже намного выше.       — Ты хотел смотреть фильм — смотри, — прорычал омега.       — Я хочу тебя расслабить. После проведённой течки с альфой тебе станет проще, — спокойно проговорил Илья Андреевич.       — Ага, конечно. В прошлые разы ты говорил точно так же. Легче не стало. Хочешь кого-то выебать, иди к Артёмчику, он тебя с радостью обслужит, а ко мне не лезь.       Илья Андреевич уже замахнулся, но остановился перед лицом Антона Андреевича, так его и не ударив.       — Твоя ревность здесь неуместна, — проговорил он сквозь зубы. — Ты прекрасно знаешь, что меня никто, кроме тебя не интересует.       — Ты меня тоже не интересуешься. Свали, не порти настроение. Только боль улеглась, как опять ты припиздил и мешаешь фильм смотреть! Иди лучше с детьми поиграй, раз сегодня так рано домой приехал! Ты ж так хотел щенят, так чего ж они всё одни бегают?!       — Ты опять поднимаешь на меня голос. Дети — наши общие, ты их мама и совсем не уделяешь им…       — Я тебе уже сказал свалить из моей комнаты к херам собачьим!       Антон Андреевич стал драться и рычать. Драться пока только подушкой, но рычать совсем по-животному, как будто с минуты на минуту грозился превратиться в ретривера и разгрызть собственного мужа. Арсений сидел со своего края абсолютно пришибленный, не понимая, как себя стоит вести. Чужие разборки на то и были чужими, чтобы он носа своего но сувал. Но он был здесь, был, так сказать, свидетелем, значит был причастным, к тому же гнев омеги мой перейти на него, а ошейник ему даже защититься не дал бы — посчитал бы за агрессию. Небольшой пульт Антон Андреевич носил на своём телефоне в качестве брелка. Он никогда им не пользовался, но подобный брелок всё равно непреодолимо действовал Арсению на психику.       Когда Илья Андреевич оказался за дверью, но та ещё не успела закрыться, Арсений поднялся с дивана, решив, что момент сбегать наступил самый подходящий, но Антон Андреевич резко обернулся к нему, рявкнул «сидеть» и захлопнул дверь перед лицом мужа.       Арсений не сел. Он не был послушной собакой. Но в комнате остался. Антон Андреевич продолжал рычать, но теперь его рык не шёл ни на какого конкретного. Он просто слонялся по комнате и рычал. Превратился в ретривера — впервые на памяти Арсения, — запрыгнул на кровать и стал в ней копать яму, помогая убирать мешающуюся ткань зубами. Илья Андреевич вновь попытался войти, но пёс спрыгнул с кровати и с громким далеко не безвредным рычанием набросился на него. Хозяин дома вовремя захлопнул дверь. Ретривер, в бешенстве мотая хвостом у самых лап, вернулся на кровать копать невесть что. Арсений боялся пошевелиться. Он спал с омегами раньше, но никогда ещё не видел от них такой агрессии. Однажды его знакомая, тоже в течку, немного взбрыкнула, стала недовольно мяукать и шипеть. Не так выраженно, конечно. Её получилось усмирить банальным способом — завалить на кровать и чуть придушить. Как только поток агрессии из неё вышел, она вновь стала ласковой кошечкой.       Здесь же Арсений не был уверен, что всё закончится хорошо. Да и Илья Андреевич не стремился решать всё силой, как будто уже имел невесёлый опыт отрицательных последствий.       Минут через двадцать золотистый ретривер на кровати улёгся. Облегчённо фыркнул, стал себя вылизывать. Вылизав минут пять, стал человеком и, сев на край кровати, обхватил двумя руками голову, как бы сокрушаясь от невероятной пронзившей виски болью. Илья Андреевич предпринял последнюю попытку наладить контакт. Он тихонечко приоткрыл дверь и негромко спросил:       — Мы можем поговорить?       — Нет, — бесцветно ответил Антон Андреевич. — Я хочу досмотреть фильм.       — Я могу…       — Нет. Уйди. Уйди, пожалуйста…       Арсений почувствовал себя статуей, потому что за всё время конфликта едва ли сделал парочку движений. При этом явного страха он не демонстрировал. Неудобство — да. Но ни агрессии, ни сексуального влечения, ни боязни — нет. Видимо, Илья Андреевич решил, что ничего не будет, оставь он наконец свою омегу с чужим альфой в одной комнате.       Больше муж не возвращался. Арсений был расстроен этим обстоятельством. Будь он на месте этого альфы, давно бы выгнал чужака со своей территории и затащил бы омегу в постель. Не чтобы совокупиться, а просто успокоить и заставить выйти на разговор. Порой омеги были такими эмоционально нестабильными, что только таким образом их получалось привести в чувства. Не все, конечно, но с Антоном, будь он его партнёром, он бы поступил так.       А Илья Андреевич не стал выгонять чужого альфу. Арсений очень хотел уйти с небезопасной территории, поэтому таким решением был крайне недоволен.       Антон Андреевич поднялся с кровати и упал к нему на диван, сразу же далеко вперёд выкинув ноги.       — Может, мне оставить Вас одного? — попытал удачу Арсений, однако был сразу пойман острым взглядом, запрещающим даже близко допускать подобные мысли.       — Мы смотрим фильм.       — Мы досмотрели фильм, — напомнил Арсений.       Где-то минуту они с Антоном Андреевичем играли в гляделки. Проигравших толком не оказалось. Омега вдруг подался вперёд, наступил Арсению на бедро рукой, точно приколачивая его к месту, и негромко откровенно сказал вещь, напрочь лишающую здравого рассудка.       — Отымей меня как суку. Только чтобы муж не услышал. Или пусть слышит, похуй. Арсений.       По имени он позвал приказно, как будто бы не мог понять, каким образом альфа перед ним ещё сидел полностью одетый и не вёлся на провокацию. Арсений до последнего надеялся как-то избежать подобного, но Антон Андреевич уже полностью перебрался на его колени, убрав любые возможности к побегу. Любые деликатные. В пантеру он по-прежнему не мог превращаться, но просто отодвинуть омегу руками ему ничего не мешало. Но пока не двигал. Даже не трогал.       — Ты ведь помнишь, зачем тебя покупали?       — Не для того, чтобы исполнять функции Вашего мужа.       — Я тебя загрызу сейчас, — на удивление умиленно ответил Антон Андреевич, крепче сжав руки на его плечах. — Вау, ты такой сухой. Такие… мышцы. Сплошные кости и мышцы… — крупная ладонь с длинными пальцами медленно стала спадать с плеча по груди вниз. Арсений по-прежнему не двигался, даже когда эта ладонь накрыла и сжала член. — Арсений, ничего не случится. Помоги мне, — омега взял его спокойно лежащую ладонь в свои руки и положил себе на талию, потом приподнял маечку и пропустил под ней. Прислонил к своей горячей коже на животе. Поднял выше, к груди и опять опустил на поясницу ладонью.       — Почему Вы не примете таблетки?       — Таблетки сделают хуже, у меня не выйдет следующего помёта и бла-бла-бла. Ты не знал, что родовые собаки выступают за натуральность?       — Сдыхать от боли во время течки — это натуральность?       Антон Андреевич рыкнул, резко двинулся на нём, качнув бёдрами, сжал плечи пальцами и раскрыл рот, чтобы укусить в шею, но Арсений перестал наконец играть безвольную куклу и остановил его, крепко перехватив предплечья.       — Антон Андреевич, это измена с Вашей стороны. Давайте я лучше поговорю с Вашем мужем по поводу обезболивающих. Уверен, он…       Омега полез целоваться. Целовался он настырно, упорно пытался пролезть языком, продолжал легонько выделывать круги бёдрами и трогать. Трогать постепенно заводящегося Арсения за плечи и грудь. Он обнял его голову, привлёк своей груди, выпрямившись, и склонился, чтобы поцеловать в тёмный каштан волос и закопаться в них носом. Арсений утонул в омежьем феромоне. У него приоткрылся рефлекторно рот, челюсть стала подпрыгивать, мышцы сокращались, он чуть не прикусил себе язык зубами, но всё же не смог унять зуда в клыках от желания прикусить. И прикусил через майку грудь, нашёл маленький тёмно-розовый, почти бронзовый сосочек, прикусил за кончик и через ткань майки засосал его в себя, смочив слюной. Антон Андреевич над ним тихо поскуливал, жал ближе к себе, перебирал волосы и давил на плечи.       — Антон Андреевич.       — Как суку, на кровати, — повторил тот блаженно.       — Вы ещё и условия ставите. А Вы знаете, что у оборотней-кошек член с колючками?       — Знаю… я никогда не… не ощущал этого.       — Будет больно.       — Посмотрим. Так ты будешь уже покрывать меня? Или у тебя член отсох?       Арсений очень тихо гортанно прорычал, оскалившись, совсем как дикая кошка. Антон Андреевич замолчал, завороженно стал смотреть, склонив голову к плечу. Глаза у него светились небывалой раньше там зеленью. Огонь желания делал их тёплыми, согревающими. И красивыми. Сексуальные омеги становились во много раз красивее, когда по-настоящему начинали чувствовать себя сексуально. Они и смотрели по-другому, и говорили, и двигались. Сразу стало видно молодого привлекательного парня с чудесным характером.       Чудесным в постели. Потому что Арсений редко когда видел такую отзывчивость. Антон Андреевич поднялся с его колен, за ладошку, точно боялся отпустить, увлёк за собой на кровать и на ней без всякого стеснения встал в самую откровенную позу, в которую только мог. Высоко выставил зад, глубоко прогнулся в пояснице, широко расставил ноги и чуть обернулся, ни капли не смущённый, но доверчиво ожидающий. Маечка на нём задралась, висела только на лопатках, не закрывая вид на молочную поясницу. Под шортами, оказывается, не было трусов. Арсений стянул их сначала наполовину, только под торчащие мягкие половинки, но потом решил избавиться от них совсем. Между ягодиц было призывно мокро и тепло. Пальцы прошли внутрь без всякого сопротивления.       — Презервативы?       — Откуда бы им взяться? — тихонько проговорил Антон Андреевич двинув тазом. — Входи уже, кошечка.       То, с какой трогательной интонацией он сказал это «кошечка», вызвало у Арсения очередную волну мурашек. Дрожь по телу вздыбила хвост и волосы на холке. Омега перед ним своим золотистым отчего-то на секунду прикрылся, как будто бы вспомнил про стыд, но скоро нелепое смущение или заигрывание было забыто. Арсений вошёл в горячее и тесное нутро с тихим блаженным выдохом.       Честно говоря, он давно хотел натянуть эту суку на свой узел. Не потому что тот был шибко возбуждающим или красивым, не потому что он хотел отомстить за ошейник и своё рабское положение или отыграться на ком-то, просто порой Антон Андреевич вёл себя до того раздражающе, что всякие здравые мысли из башки уходили, и оставалось только одно: «какая ж ты сучка», а суку он бы с радостью увидел на своём половом органе, потому что на нём из всех омег пропадали капризные замашки и оставались только искренние либо недовольные, либо довольные, либо нейтральные. Тумблер имел всего три простых состояния.       Подналовчившись и за ноги поставив Антона Андреевича удобно для себя, Арсений стал раскачиваться, пружиня от кровати, и резко входить, буквально долбить податливо расходящееся чавкающее очко. Очень скоро, чтобы скрыть стоны и громкие выдохи, Антон Андреевич стал закрываться то подушкой, то предплечьями, но даже так звук получался громким. Арсений вжимал омегу за голову в ткани, лишал кислорода и выбивал из лёгких воздух. Запыхавшийся, красный и мокрый Антон Андреевич скулил, как самая настоящая сучка и голодно сжимал его своими горячими стенками. В нём и кончать было приятно, и просто находиться с набухающим узлом.       Но котят от своего хозяина Арсений точно не планировал. Он попытался вытащить член до того, как выплеснется вторая порция семени. Но Антон вывернул руку и крепко сжал его ягодицу, запрещая выходить из себя. А его растраханная дырка стала сжиматься в два или три раза активнее. Запыхавшийся раскрасневшийся на грудь Арсений почувствовал ушат холодной воды на голове. Он сцепился. Узел у кошек был меньше размером, но колючий. Так и так неприятно доставать член с набухшим узлом. Он попытался, но громкий протестный стон остановил его.       — Антон Андреевич…       — Обними меня.       Арсений обнял омегу и завалился с ним на бок, не останавливая попыток аккуратно выехать из невыпускающего член тела. Антон Андреевич то и дело подавался назад, насаживаясь обратно во весь размер, и так довольно при этом выдыхал, что двигаться дальше Арсению казалось делом неправильным, но он всё равно пытался. Схватил омегу за бёдра, крепко зафиксировал его на одном месте, не давая больше вилять тазом, и осторожно выскользнул наружу. Боли и стонов, протестов и почти слёз он пережил достаточно. Антон Андреевич укутался в одеяло с головы до ног. Арсений ради приличия включил телевизор и пошёл сполоснуться. От него пахло омегой, но не так сильно, как от Антона Андреевича им самим.       Если муж зайдёт в ближайшее время, то всё учует. Если уже не услышал. Но стены были достаточно плотные. К тому же он мог уходить поужинать. Арсений проворачивал миллионы развитий событий в голове. Загружался, чувствовал слабость и нежелание что-либо делать. В конце концов, даже если муж заметит, он переживёт это.       Среди фильмов и сериалов его ничего не прельщало, поэтому Арсений включил очередной мультик. Чуть повалявшись, Антон Андреевич, укутанный в одеяло, тоже пришёл на диван и устроился совсем рядом, буквально под бок. Арсений интуитивно приобнял его. Омега же извернулся по итогу так, чтобы перекинуть через него скованные одеялом ноги и ткнуться носом в шею.       — Антон Андреевич, Вам бы в душ сходить.       — Своди меня. Давай ванну примем.       — Я хочу избавить Вас от своего запаха, а не усилить его. Вы сами не хотите попасться мужу, но сидите сейчас крайне вызывающе. Если он зайдёт, даже шанса на ложь не останется.       — Прекрати думать. Пожалуйста. И хоть раз назови меня на «ты», по моему имени, а не официально.       — Капризы, — вздохнул Арсений. — Мы не в тех отношениях для подобного общения.       — Это не из-за течки… Не только из-за неё. Арс, ну хоть раз посмотри на меня не как на хозяина, а как на омегу. Тебе жалко что ли?       — Меня не интересует любовь. Я уже говорил, что у меня была любимая девушка, она погибла, и больше отношений я не хочу. Не здесь, не так, не взаперти, не с ошейником на шее. И не с собакой, против которых я сражался длительное время.       Антон Андреевич стал биться. Биться кулаками, но несильно. Удары в грудь и плечи сыпались настолько лёгкие, что Арсений их достаточно долго игнорировал, но злость в омеге только укреплялась, и с каждым новым ударом увеличивалась их сила. Тогда он перехватил занесённое для удара запястье. Антон Андреевич рычал, извивался, всё пытался и пытался ударить. В процессе возни они скинули всё с дивана. Арсений перевернул и подмял трепыхающегося капризного под себя, накрыл собой его руки и без следов укусил в шею, как привык кусать кошек. Омега под ним сперва проскулил, затем ослабел и миролюбиво толкнулся тазом.       — Вы выглядите с этого ракурса очень аппетитно, я не спорю, но у нас уже была с вами одна сцепка с узлом. Вам хватит. Идите в душ или ванну, я принесу вам поесть. Может быть, хотите чего-нибудь конкретного? Только без пошлостей.       Антон Андреевич недовольно выпрямлялся, потирая укушенную сзади шею. Смотрел волком, но послушно. На самом деле подумал, чего хотел, и попросил побольше мяса, желательно тушёного или запечённого, и сладкого, как конфет, так и фруктов. После этого он пошёл в душ. Удушающий аромат омежьего феромона лишь немного ослаб. Арсений представления не имел, насколько сильно погряз в нём, и только после того, как вышел в коридор, осознал в полной мере плотность окутавшего комнату феромона. Свежий воздух взбодрил.       Вечер опускался в этот день охотнее, чем в другие. Погода была прохладной и ветреной. Арсений надеялся, что достаточно пригладил одежду перед выходом, и что она не так сильно пропиталась чужим ароматом. Идти к себе переодеваться было бы слишком странно. Он решил сначала выйти на улицу, окончательно освежиться.       По пути никого не встретил. Судьба была к нему благосклонна, скрывала их общую тайну. Щенки обнаружились возле высокого дерева. Они грызли упавшие палочки. Увидя его, сразу замахали хвостами. Май приветливо тявкнул. Арсений улыбнулся им, подошёл и сел перед ними на корточки. Как он боялся, щенки почувствовали на нём чужой запах, запах их опы, поэтому напряглись и отступили.       — Всё в порядке. Ваш… Ваша мама сегодня не в духе, никак не хотела меня отпускать. Обещаю почитать вам сегодня сказку. Хорошо? Будете слушать? Или вы мне почитаете?       Войти обратно в доверие к щенкам было несложно. Май даже стал ребёнком, чтобы поговорить. Он был говорливым, пусть знал мало слов и с трудом их выговаривал. А Лука продолжал молчать и повторять действия за братом. Они немного поиграли. Щенки часто напрыгивали на него, порой облизывали, а Май пару раз играюче прикусил чёрный длинный хвост. Таким образом, у посильной помощи вечернего ветерка, плотно приставший омежий аромат подвыветрился. Арсений вернулся в дом, чтобы взять обещанное Антону Андреевичу.       Марина тогда ещё была на кухне, мыла плиту. Она с радостью стала организовывать омеге поздний перекус, щедро накладывая на тарелку то одно, то второе. Между делом всё спрашивала, какое настроение теперь в доме и каково это сидеть с течной омегой в одной комнате. Арсений отшучивался про капризность и смену настроения, упуская не просто приставания к себе, но и то, что из них последовало. Там он осушил воды, перекусил апельсином, случайно и нарочно забрызгав себя соком. Так у него появился повод переодеться. Когда он вернулся к Марине, огромное блюдо на вечер и явно ночь с утром уже было укомплектовано. Арсений с трудом донёс все эти дары в комнату. Омега всё ещё плескался в душе.       Буквально в соседней комнате находилась спальня Ильи Андреевича, а рядом с ней — его кабинет. Арсений постучался в кабинет и без всякого ожидания приоткрыл дверку. Хозяин дома находился там. Глушил коньяк.       — Как он?       — Отмокает в ванне и заказал себе тонну сладостей. Почему он не принимает обезболивающие, если его течки так плохо проходят?       — Он принимал их, но они ему не помогали. Тогда врачи сказали, что лучше перестать травить ими организм и решать этот вопрос… природно. Да и таблетки могут необратимо повредить его половой системе и сделать его бесплодным. Этих… Этих щенят он не признал, но, может, следующих…       Илья Андреевич опрокинул в себя коньяк и налил ещё. На удивление, он выдвинул вторую стопку и налил в неё янтарной жидкости. А потом кивнул напротив себя. Арсений сел напротив него на диван, как будто вернулся в прошлое. Только теперь он больше понимал свои права и обязанности в доме. По крайней мере со стороны всех, кроме основного покупающего.       Артёмчик, Николай, Марина и Василий Николаевич искренне верили, что он был куплен для заботы о щенках. Антон Андреевич нашёл в нём себе друга и любовника. А вот что от приобретения ждал Илья Андреевич до сих пор оставалось загадкой.       — Почему он подпускает тебя к себе, а меня нет? Он чем-то болен, — раздосадованно и с лёгким намёком на отвращение сказал Илья Андреевич. — Люди ему неинтересны, а на всех сородичей, даже родных детей, он рычит. Я вообще не хотел заводить кошек в дом. Но всех собак и людей он вытравил. Только Марина осталась. Она с ним мало пересекается и готовит вкусно.       — И всегда он гнал от себя сородичей?       — Нет, но с детства предпочитал сбегать и крутиться в обществе других видов. А после родов это проявилось во всей красе.       — С детства? — уточнил удивлённо Арсений. — Вы знаете его с детства?       — Конечно, — фыркнул Илья Андреевич и опрокинул в себя коньяк. Шумно выдохнув, он пояснил: — Если судить по твоей истории, то ты из средней по достатку семьи. Поэтому можешь и не знать, что у нас есть видовые семьи. Большинство бизнеса они держат на себе и передают потомству. Главное — держат чистоту крови. Я, Антон, наши родители, наши дети — золотистые ретриверы. У нас десять таких династических видов на всю страну. Мы с детства общались и знали, что будем парой. У Антона не было братьев и сестёр омег, он был единственным в помёте. Я старший сын альфа в семье, поэтому он достался мне. Мы часто общались, проводили вместе каникулы, ходили в одну школу. Когда ему исполнилось восемнадцать, мы сыграли свадьбу. Сколько я его помню, кошки в знакомых ему были ближе.       — Так почему же вы взяли альфу, а не омегу? Извините за такой вопрос, но я не понимаю, как сюда попал. Разве Вы не ревнуете?       — Он мой муж, что к нему ревновать, — устало ответил Илья Андреевич. — Омег он не любит. На Артёма рычит часто, прогоняет от себя, и других омег до него не любил. К альфам он относится ровно.       Арсений не стал спорить с этим утверждением. То, что недавно Антон Андреевич с удовольствием принимал в себе его узел, никак не служило причиной спорить. Наоборот, Арсений хотел закрепить это утверждение. Он ещё рассказал о своей безразличности и о том, как сложно находиться в одном помещении со спятившей от гормонов омегой, вполне искренне и тепло вспомнив свою погибшую возлюбленную.       Вечер прошёл как обычно. Арсений уложил детей и лёг на кровать, чтобы через час-два заснуть.