Домашняя кошка

      Разовой акция секса со вторым хозяином дома не была. Арсений это осознал на следующий день, когда проснувшийся в двенадцать часов Антон Андреевич затребовал его к себе с сытной едой. На поставленные перед ним на столик сырники с фруктами омега едва глянул, зато Арсения сразу повалил своим весом на диван и увлёк в глубокий поцелуй, рукой без всяких проблем нашаривая заинтересованно приподнимающийся член.       Второй этаж из-за продолжавшейся течки для всего дома оставался запретным, а Ильи Андреевича дома не было. Возможно, из-за этого Антон Андреевич был голосистее и напористее. Арсений вжимал его в постель на каждом толчке, иначе стоны получались слишком громкими, а потом минут десять тщетно отказывался принимать с ним ванну, если здоровенное белое сооружение, вмещающее в себя, пожалуй, даже трёх человек, можно было назвать таким скромным словом.       За второй и третий день течки Арсений в полной мере осознал, каково жить с влюблённой отлетевшей от гормонов омегой под боком. Он проникся некоторым уважением к Илье Андреевичу, который пережил не просто несколько дней течки, но и всю беременность и послеродовые отходняки. Хотя с другой стороны, после всего рассказанного хозяином дома, Арсений не был уверен, что влюблённость в этой паре когда-нибудь присутствовала. Замкнутый в себе щетинистый Антон Андреевич отказывался говорить о муже и в стабильное своё состояние, а в течку приходил от любого упоминания супруга в настоящую ярость.       Третий — последний день течки, стал самым показательным. Гормоны сбавили свои обороты, но Антон Андреевич, как будто бы наркоман после отката, наоборот сорвался с цепи и на Арсения натурально стал нападать. Сперва только на словах, потом ещё в действиях. Усмирять его без физического влияния по итогу не выходило, сначала рык, оскал и острый взгляд действовал хоть как-то, потом, видимо прознав до конца, что трогать его не буду — боятся, — омега игнорировал подобные ответные реакции. Он царапался тупыми собачьими когтями и лез кусаться. На плече у Арсения остался настоящий след от укуса, который определённо нельзя было никому чужому демонстрировать. Сам себя укусить он точно так не смог бы, а у детей была ещё слишком маленькая пасть, да и расположение было слишком высоким. Арсений с радостью оставил бы синяки или свои отметины на теле омеги, но этого нельзя было ещё больше. И всё равно он использовал силу, вдавливал грудью в кровать, до боли сжимал бёдра рядом с задницей и перехватывал длинные пальцы в воздухе до их показательного хруста.       Это работало. Это присмеряло. Антон Андреевич не просто успокаивался, а становился щенком в его руках, какими были Май и Лука. И смотрел он такими же чистыми, светлыми, глубокими глазами, отражающими зелень и солнечный свет.       Они пересмотрели кучу фильмов и взялись за сериалы. Смотрели одновременно два — обоюдно интересный и тот, который мог понравиться в основном омегам. Антон Андреевич был без ума от лишней драмы, от яркой любви, а самое главное — он обожал запретную любовь. Арсений на своей шкуре испытал это обожание.       После окончания течки ничего толком не поменялось, разве что снизилось количество приставаний. Антон Андреевич ощутил себя в своём полном праве. Он канючил обращаться к нему на «ты» хотя бы наедине, напрочь забыл о своих проблемах и желании сидеть дома. Наоборот, просветлевший омега захотел посмотреть на мир. Правду говорили, что любовь меняет человека. Но Арсений не представлял, насколько сильно.       Сам Антона Андреевича он не любил. На то не было причин. Внутренний фонарик, дожидавшийся искры, был плотно закрыт. Огонёк бился о стекло, но безрезультатно. Фитиль не загорался. Дети, влюблённый омега, разговоры среди прислуги — всё это серой пеленой накрывало сознание Арсения на время бодрствования, но стоило ему отойти ко сну, как одеяло раскрывалось, и он обнажался перед своими страхами. Он уже плакал. Не навзрыд, как омега, но смотрел в тёмный потолок и не мог сдержать чувств от своей безысходности. Вокруг него неслась жизнь, а он только и желал поставить её на паузу, сойти с этого шумного поезда и, прогулявшись через душистый лес, вернуться домой, в прошлое. В хорошее-хорошее прошлое, ещё довоенное время.       За время своих поисков по ночам, Арсений выяснил три вещи: родители остались живы, они вместе с Полиной — самой яркой сестрой (альфа ведь), оказались за границей, в безопасности и непривычном, но человеческом образе жизни. Вторая сестра — Маша — погибла. Погибла, как оказалось, ещё в тот самый день, когда псовьи огласили свою победу и устроили на кошачьих первую облаву. Эту облаву она и не пережила. Её придушили в процессе. Возможно, не обошлось без изнасилования. Смерти омег часто сопровождались подобным, а она была хорошенькой на личико. Про зверства карательного отряда власти молчали, все истории разлетались из уст в уста от выживших, случайных свидетелей или самих карателей. А третья сестра — Алёна — пропала без вести.       Про Машу и Алёну Арсений выяснил через Полину, с трудом найдя способ с ней связаться. Она практически не вела социальные сети, личка у неё там была закрыта, номер из-за переезда и неразберихи она потеряла и не могла восстановить доступ ко многим сервисам. Но он смог найти её через интервью, которая она дала после переезда. Арсений много разных статей читал, проверял все новости и смотрел на минимальной громкости все интервью. Поиск завершился успешно. Почти. Полина считала и его безвести пропавшим. Надежда на то, что Алёна была жива, ещё оставалась. Арсений не хотел в очередной раз строить воздушные замки, но искренне верил, чуть ли не молился, что она смогла выкрутиться и выжить.       Политическая ситуация в стране не улучшалась. Если мелкие кошки ещё могли спокойно пойти работать и избежать необходимости носить ошейник — при полной лояльности новой власти, — то более крупным кошачьим подобное было обязательно. Риторика собак была простой — они опасны. Люди соглашались. Люди всех оборотней считали опасными, а дикие виды и подавно. Арсений оказывался в поистине шикарных условиях, жаловаться ему было не на что. Током его ещё ни разу не ударили, не грозили даже, но Полина всё равно начала выяснять всё необходимое, чтобы тайно вывезти его из страны.       Так и делилась жизнь Арсения. При свете дня уравновешенный покладистый слуга, если так можно было выразиться, а вечером разбитый мужчина со своими простенькими несбыточными желаниями. Капризы Антона Андреевича давили ему на нервы, особенно он опасался отката, когда Илья Андреевич узнает об их постельных утехах. Дети делали успехи в учёбе: Май хорошо читал, а Лука — писал. Братья всегда дополняли друг друга. Но они привязывались. Не к опе, не к отцу, а к нему — постороннему человеку, которому дела, на самом деле, до них не было. Арсений помогал им по мере сил, но при первой возможности сбежать, с лёгким скрежетом в груди оставил бы их. Вспоминал бы порой, но не более того.       — Почему ты так мало рассказываешь о себе?       — Мне казалось, Вы знаете обо мне достаточно.       — Совершенно тебя не знаю, — разочарованно произнёс Антон Андреевич, подходя и утягивая за ладонь его к дивану. — Семья, друзья, стремления, почему ты воевал? Расскажи мне о себе, пожалуйста. В наш первый… в день нашего первого знакомства, ты немного рассказал о себе, но по сути… я как будто не узнал о тебе ничего. Что ты любишь, что тебе дорого?       — Я люблю, как и все, жить, и дорога мне моя свобода.       — Я понимаю, но… — он с печалью посмотрел на ошейник, — я не могу его снять. Да, мой муж занимается всем этим, но я понятия не имею, как эти ошейники работают. Если попытаюсь, то тебя начнёт бить током… Хочешь, я тоже надену такой ошейник?       Любил Антон Андреевич самозабвенно, как в романах, и смотрел при этом так доверчиво, что Арсению было совестно ничего не испытывать в ответ.       — Мне не нужна Ваша жертвенность.       — Ну, пожалуйста, Арс, — грустно протянул Антон Андреевич, взяв его руки в свои. Потом он спустился с дивана на пол и сел перед ним на колени. Он уже оказывался на коленях, когда приставал до члена и пытался обласкать его ртом, но теперь он стоял по-другому. Сидел даже, показывая всю свою покорность ему. — Я мужем и всем, что имею, так не дорожу, как тобой. Арс, ответь мне хоть чем-нибудь. Стань хотя бы другом для меня, не отворачивайся. Не отстраняйся от меня, прошу. Арс… Давай я его надену. У мужа должны быть ещё образцы.       Сначала Арсений подумал, что это глупый развод, но затем понял, что омега был абсолютно серьёзен, и гормоны здесь были уже не при чём. Тогда он со всей своей скоростью дёрнулся к нему и перехватил перед самой дверью, уверенно отстранив от неё за талию.       — Не нужно делать такой глупости. Мне это не надо. Мало того: ты ещё себя поставишь под удар, когда будешь объяснять мужу, зачем это сделал.       — Из-за тебя, — доверчиво ответил Антон Андреевич и положил ему руку на щёку. — Так ему и скажу. Что он мне сделает?       — Подумай о другом — что он сделает мне?       Поняв всю глубину проблемы, Антон Андреевич потускнел, поджал губы и раскисший вернулся к дивану. Сразу он облокотился на плечо пришедшего Арсения и продолжил вымогать у него личное, хоть что угодно, за что он мог зацепиться, чтобы порадовать его.       С какой-то стороны, Антон Андреевич был настоящим псом. Таким же преданным, таким же восхищённо смотрящим на своего хозяина — любимого, — таким же игривым и капризным, таким же непосредственным и желающим порадовать. Но только для него, для него одного. Арсению это льстило, не могло не льстить. Порой он раскрывался. Вернее, немножко приоткрывал створку своих внутренностей. Рассказал про родственников, про то, как скучал по ним, но не упоминал, что связался с сестрой и что узнал о смерти другой. И свернул под конец на более приятное русло — театр. Рассказал про место, в котором служил, про радость от работы и от общения с коллегами.       Антон Андреевич созданием был до одури решительным, когда дело касалось удовлетворения своих хотелок, поэтому он в тот же момент посмотрел нет ли в ближайшие дни выступлений в том театре, а когда обнаружил на сегодняшний ранний вечер — моментально взял два билета.       — Может, Вы лучше проведёте время с мужем? Или детей возьмём? Удаляться вдвоём на подобное — сомнительно.       — Я не хочу никого лишнего рядом. Тем более мужа, — уверенно сказал Антон Андреевич, ставя в разговоре точку.       Нежный и твёрдый, бойкий и ласковый, любящий и нелюбимый в ответ. Арсению этот омега понемногу западал в душу. В долговечность этой влюблённости он не верил. Не верил изначально. Но раз жизнь давала ему такие подарки, он не собирался фыркать и разбрасываться ими.       — Хочу в театр, никогда не был в театре, — сказал вдруг показательно громко и капризно Антон Андреевич, когда они спустились по лестнице вниз. — Ты же в нём работал. Отведи меня на что-то забавное.       — На комедию?       — Да хоть на драму!       — Нужно сверить афиши…       — Таксист уже почти приехал, — возмутился натурально Антон Андреевич. — В машине посмотришь!       — Как скажете. Надеюсь, сейчас ещё что-нибудь выходит.       Спектакль для Артёмчика и Николая сыгран был идеально, хотя Арсений не особо верил, что подобные реплики могут защитить их от похабных обвинений. В лицо они лишнего никогда не говорили, но за спиной вполне могли.       По улице Антон Андреевич шёл неимоверно довольный собой, поэтому даже не заметил прибежавших к ним щенят. Арсений попытался объяснить им, что на этот раз они вместе никуда не едут, но в омеге взыграла ревность — он схватил его за руку и дёрнул на себя с такой силой, что можно было лишиться ладони. К счастью, связки держали крепко, поэтому Арсений отделался лёгким испугом и недовольством.       — Я просто хотел объяснить детям, что…       — Дети сами всё поймут.       Спорить с ним в таком состоянии было невозможно. «Дети» для Антона Андреевича были чужими существами, прекрасно справляющимися с самостоятельной жизнью и понимающими всё на свете. Дети для него были не просто чужими, а ненавистными, они были конкурентами и напоминанием о чём-то своём. И сколько бы Арсений не пытался убедить его в обратном и внушить мысль, что дети не виноваты, слушать в этом вопросе его отказывались. Антон Андреевич тоже был замкнутый, когда дело касалось личного.       Осень продолжала свой мягкий формат, хватало джемпера или пиджака поверх рубашки. Солнце светило достаточно ярко, а дожди шли лёгкие — грибные. В театре ничего не поменялось, кроме, пожалуй, некоторых работников. Старички Арсения узнали и удивлённо просканировали его вместе со спутником, вежливо не став задавать лишних вопросов.       Состав актёров поменялся несильно. Кошек среди них было не так много, особенно крупных. Несколько мелких по-прежнему играли, только у двух вокруг шеи был обмотан ошейник, притом у одного он играл чисто декоративную роль.       Сам спектакль Арсению понравился. Он знал его наизусть, потому что не раз репетировал. Свои реплики порой мурчал под нос, привлекая внимание Антона Андреевича, за сценой, казалось, совсем не следившего. Он радостно повиливал хвостом и игриво, как полюбил делать, ударял кончик чёрного хвоста пальцами. В своей комнате, разнеженный и возбуждённый, он мог прикусить его. Это действие проказника веселило и заставляло ненатурально извиняться.       Когда зрители стали аплодировать и постепенно расходиться, Антон Андреевич заинтересованно огляделся вокруг, выцепил знакомую Арсению женщину возле сцены, и за руку повёл его к ней. Язык у него был на удивление хорошо подвешен, он без сложностей уболтал её провести их за кулисы.       Коридоры не изменились. Совершенно не изменились. Арсений медленно шёл по ним и чувствовал щемящую в сердце ностальгию. А потом он вошёл в гримёрку и увидел большое количество знакомых, а они его, и сердце совсем растаяло, дало слабину. Он тепло здоровался со всеми, кого знал, даже кого раньше не особо любил, а они с ним. Хорошие приятели так вообще не желали выпускать его из объятий, постоянно били по спине, смеялись и спрашивали обо всём на свете.       Сначала было некомфортно. Заминка, всеобщая тишина, косой взгляд на Антона Андреевича, но потом они втянулись, обособились от внешнего к внутреннему, к своей кухне.       — Альбинка ушла. Залетела от человека, теперь ребёнка ждёт, а мы вместо неё никого найти никак не можем. Сказала, главное, поздно, когда и так… проблем не разберёшь. Но ничего, на плаву. Ты на дохляка этого посмотри. Он живёт сплошным кофе. Текст забывает на репетициях, зато на сцене от зубов отскакивает, ну представляешь?       Знакомый смеялся, звонко, басово, а Арсений смеялся и улыбался вместе с ним, вместе с ними. Он и не заметил, как прошёл час, напрочь забыл про компанию Антона Андреевича, про своё положение. Он на самом деле ненадолго вернулся в прошлое. Пожелал всем удачи, когда понял, что задержался, получил того же и ушёл.       — В ресторан или домой? — сияя от радости, спросил Антон Андреевич, идущий по правое плечо.       — Домой. Может, успеем до прихода Ильи Андреевича.       Скиснув на пару секунд, омега вдруг широко улыбнулся. Эту улыбку он знал — не к добру.       — Может, успеем, — согласился Антон Андреевич покладисто, потянувшись к телефону.       Они успели. Дома оказались минут на двадцать раньше. Ужин почти был готов, как доложила Марина, но второй хозяин дома на это не отреагировал, он тянул Арсения за собой наверх, в комнату, за ладонь, как будто бы вёл исполнять неотложное дело, но при этом невероятно сиял. Палиться сильнее было попросту невозможно, хотя Арсения не удивило бы, если бы омега остановился на пороге своей комнаты и полез сосаться прямо при камере, подгодав момент, когда муж поднимется на второй этаж.       — Ты с чего так завёлся? — спросил Арсений раньше, чем осознал, что сказал.       А Антон Андреевич затаил дыхание, вытаращил на него глаза и набросился с удушающим поцелуем, заковав в объятия, как в настоящую клетку.       — Ты такой хорошенький, — лепетал он между поцелуями, то и дело поглаживая его щетинистые щёки ладонями, заглядывал в глаза, вздыхал и опять целовал. — Как можно не завестись, когда ты такой? Такой живой и довольный. Тебе так идёт улыбка, ты знал? Почему ты никогда не улыбаешься? Улыбайся почаще. Улыбайся мне, пожалуйста.       Если бы он не выставил вперёд руки, то лицо стёрлось бы от поцелуев. По крайней мере Арсений так чувствовал кожей. Он обхватил нежелающего отлипать омегу за пояс и повёл к кровати. Чужое задорное настроение кольнуло. Антон Андреевич прыгнул на кровать сам, встал на колени, доверчиво поднял хвост и выгнулся. В постели он был неимоверно открытым. Арсений стянул с него штаны, насколько вышло, и укусил за мягкую молочную половинку, оставив лёгкий красный след от своих зубов. И проник в него членом сразу на всю глубину, едва достав его из ширинки.       В процессе они получше разделись. Запыхавшийся Арсений стянул с себя рубашку и до того резко спустил с него штаны ниже, что чуть не разорвал их, но вместо этого только оставил плотно облегающей тканью красные полосы на коже.       — Глубже и быстрее, пожалуйста, — шептал омега, самозабвенно насаживаясь на член.       Как говорил Антон Андреевич, шипы «переворачивали что-то внутри», «были прекрасны» и «не просто растягивали, а по-настоящему стимулировали стеночки там, внутри». Сосать из-за шипов он любил меньше, но в полувялом состоянии они проявлялись не так сильно, поэтому минетом они обычно начинали прелюдию.       Арсений впервые встретил настолько кайфующего от члена в заднице и шипов любовника. Внутреннего альфу это не могло не радовать. И не могло не заводить.       Так как была не течка, Антон Андреевич успешно сдерживал свои громкие стоны, кусая губы или плаксиво вздыхая, но в этот раз он был настолько открытым и чувствительным, что его всего хотелось обласкать и добиться от него максимального звука. Арсений таранил его задний проход, опускался, приостанавливаясь, чтобы прикусить за холку, крепко сжимал ягодицы, с наслаждением наблюдая за проходящим между половинок членом, и сам тихо мурчаще постанывал.       Кончать в него Арсений всегда боялся. А Антон Андреевич всегда хотел и до последнего не выпускал его из себя. В этот раз он, начав чувствовать возбуждённый член в себе наиболее остро, придвинулся к нему вплотную, попой практически влипнув в паховые русые кучеряшки. А Арсений не стал отталкивать от себя и кончил. Чёрный хвост блаженно перетекал из одного состояния в другое. Омега вдруг вывернулся, завилял своим золотистым, и укусил его чёрный. Не за кончик, а посерёдке. Арсений простонал и выпустил когти. Они впились в молочные бёдра, на которых до того спокойно лежали его вспотевшие ладони.       — Блять, — проскулил, откинувшись на постель, Антон Андреевич. Он содрогался в собственном оргазме. Ноги и руки у него одеревенели и свелись мелкими судорогами. Сжимался на члене он до того жадно, что из Арсения вышла вся сперма, которая в нём только успела сделаться. — Ты ведь можешь ещё?       Обычно, кончив, Арсений выходил, но после такого у него откуда-то взялись силы на второй заход. Он вышел, шлёпнул по молочно-розовой заднице и перевернул омегу на спину.       — Сейчас так.       — Я думал, ты меня только в мечтах перевернёшь, — вдохновенно проговорил Антон Андреевич, доверчиво улыбнувшись. — Войди в меня снова, пожалуйста. Пометь, заполни собой. Я так хочу тебя, Арс. Никого никогда так не хотел, как тебя. Из меня… вытекает.       — Не нужно пачкать кровать, — согласился Арсений и заткнул вытекающую из задницы сперму членом.       Второй заход был поленивее, медленнее и как будто бы романтичнее. Арсений склонялся над Антоном Андреевичем, накрывал собой, чувствовал обнимающие длинные ноги и глубоко дышал чужим запахом. А омега за голову прижимал его к себе, заставляя выцеловывать-вылизывать-кусать свою шею, ключицы, плечи и лицо. Но больше всего шею. За своими вылизываниями Арсений и не заметил, как в основании шеи оставил засос. Обычный красный след среди кучи таких же покраснений толком не выделялся на тот момент, а Антон Андреевич ещё кисти так хорошо сжал, пока обнимал голову, закопался в волосы, пальцами проскрёб по нежной коже, как будто бы почесал, что совсем разнежил и довёл до второго иссушающего душу оргазма.       — Время. Прими душ. И получше помойся.       Арсений очень хотел отлежаться рядом. В тепле объятий, отходя от яркого секса, но ему нужно было привести себя в порядок. Он весь пропах омегой. От одежды несло Антоном Андреевичем. Вид у него был растрёпанный и раскрасневшийся. Совсем не подобающий. Проходя в свою комнату, Арсений услышал разговор Ильи Андреевича и Николая. Он ополоснулся так быстро, как мог. Пахнущую одежду бросил на грядушку кровати проветриваться, переоделся в относительно домашнее. Мокрые волосы упорно долго тёр полотенцем и расчёсывал деревянной расчёской. Он не хотел выглядеть как человек принявший душ. Слишком много уличающих факторов.       Дети вновь отличились особенной чувствительностью к запахам. Они бегали щенками по зелёной недавно подстриженной лужайке, тявкали и покусывались, отказываясь слушаться Марину и идти на ужин. Арсений вышел за ними по её просьбе. Мальчики доверчиво прибежали, подобрались носами и языками, чтобы поздороваться, но отпрянули и коротко проскулили. Запах опы пугал не так как раньше, а сильнее: они чувствовали усилившееся напряжение в их отношениях, и эта агрессия заставляла их, подобно зайчикам прятаться от злого волка, выискивать, выкапывать норки, скрываться в кустах и под землёй. Немного повозившись с ними, поваляв их по траве и лениво отвечая на их игривые укусы, Арсений привёл мальчишек к столу, где уже расположился Илья Андреевич. Дети подбежали к нему, попросились на колени и счастливо подставили под тёплую треплющую ладонь свои золотистые головушки. А Арсений незаметно сел за стол домашней прислуги, за которым Артёмчик уже активно беседовал с Василием Николаевичем.       Антон Андреевич спустился на ужин поздно, грациозно и лениво, кутаясь в рубашку и лёгкий кардиган поверх. Пах он новой одеждой и лёгкими водянистыми духами с намёком на цветы. Запах получался очень свежий и яркий, полностью скрывающий недавнюю очередную измену. Илья Андреевич похвалил мужа за прекрасный вид и коротко рассказал о прошедшем дне, точнее ту часть, в которой вырезалась внешняя политика и рабочие аспекты, оставались только высокосветские, в виде цен, знаменитостей, новой моды на ту или иную вещь и всё в таком ключе. Богема во все времена жила отдельно от среднего класса, а политику, даже если ругала, предпочитала покрывать тенью неоднозначности и таинственности, любя и демонстрируя только смешные или экстраординарные вещи.       Из-за хорошего настроения Антон Андреевич оказался неплохим слушающим собеседником. В телефон глазами он убегал не часто, улыбался легонько — это не только делало его лицо более миловидным и привлекательным, но и удивительным для всего окружения. Он рассказал про театр, как бы объясняя такое своё состояние. Филигранным образом в своём рассказе он упустил все моменты, связанные с Арсением, про время, проведённое за кулисами, про место, где он работал. С его слов выходило, что он был сильно поражён самим спектаклем и влюблён в актёров, выступающих на сцене.       Рассказывал он до того одухотворённо, что любивший искусство и конкретно просмотренный спектакль Арсений, очаровался им самим так, как будто впервые увидел. Когда Антон Андреевич не выпускал шипы и не зацикливался на капризах или омежьей ласке, он становился крайне симпатичным созданием с неглупым умом. Но делал это он редко, настолько редко, что даже Илья Андреевич восхитился своим мужем, словно только-только вышел замуж и планировал отправиться с ним в медовый месяц.       Конечно же, омегу красила влюблённость. Спектакль он едва ли смотрел и наслаждался им, когда на самом деле не любил ничего наигранного, напыщенного и «морального». Но из-за своих чувств он раскрывался, становился более нежным, внимательным, улыбчивым и слушающим. Арсения в дрожь бросало от того, что все эти яркие трогательные чувства были посвящены именно ему. Причин им он не видел и надеялся, что они разлетятся в скором времени, как глупое сиюминутное увлечение.       С ужином было покончено, и все разошлись по своим делам. Арсений пошёл подготавливать детей ко сну. Они приняли горячую ванну с замком из белой пены и как раз подставляли головки полотенцу, когда в детскую постучался Николай и странным, чуть ломаным от напряжения голосом попросил пройти к Илье Андреевичу. Арсений повелел детям одеться и пошёл.       В кабинете хозяин дома был не один, а со своим супругом. Антон Андреевич сильно хмурился, крепко держась за подлокотник дивана и слабым тягучим образом что-то говорил. Илья Андреевич стоял каменной рыжей тушей, похожей на бурого медведя, а не на домашнюю собаку, и хмурил густые брови, так что глаза пропадали, становясь тёмными недружелюбно глядящими щёлками.       Выдавать себя раньше времени Арсений не стал, но уже понял из-за чего был вызван. Антон Андреевич вскинул на него тревожный взгляд и, видимо в очередной раз, проговорил:       — Я же тебе говорю, он здесь не причём, он меня не трогал.       — Каким тогда образом у тебя оказался синяк на шее? Нельзя так удариться! Если он душил тебя…       Для Арсения подобное стало настоящим открытием. Синяк он сперва не приметил, но затем ясно различил его в самом основании шеи, рядом с плечом. Для него он очевидным образом являлся засосом, но обвинение в несдержанности и удушении поразило и даже развеселило его. Либо Илья Андреевич до последнего не желал замечать слона в комнате, либо на самом деле верил в непогрешимость своего мужа. Но исход, независимо от двух этих вариантов, был одним и тем же. В руке у Ильи Андреевича был пульт от ошейника. Увидя его, Арсений заведомо напрягся в ожидании удара.       — Я же говорю, что не знаю, как оно вышло, — пролепетал Антон Андреевич, — Арсений ни разу не высказывал агрессии, ты же знаешь! Он очень спокойный, и дети его любят, не боятся.       — Что ты скажешь?       — Физического насилия в этом доме я никогда не применял, — ровно ответил Арсений, как некстати вспомнив про выпущенные сегодня когти прямо в бёдра своего тайного любовника. Он понадеялся, что Илья Андреевич не станет раздевать и досматривать мужа, потому что проколы там должны были остаться.       — Смотря что значит физическое насилие. Припугнуть омегу — это же не насилие, да?       — Да никто меня не пугал!       Арсению провокация не нравилась, но он стоял ровно, не дрогнув, только хвост у него недовольно бился о воздух.       — Я от тебя вменяемой причины не услышал, дорогой!       — Да иди ты на хуй!       Антон Андреевич часто так заканчивал конфликты и уходил, но в этот раз Илья Андреевич решительно перехватил его за запястья и остановил возле себя, почти насильственно обняв. Сколько бы пойманный омега не пытался выкручиваться, справиться с крупным мужем у него не получалось. Он кричал и почти плакал, бился ему о грудь, требуя себя отпустить и обзывал в несдержанности. Арсению наблюдать за чужими ссорами не нравилось, они казались глупыми и неуместными, притом с самого детства. Родители почти никогда не выясняли подобным образом отношения, только младшая сестра, Полина, однажды очень шумно ссорилась со своим парнем прям в подъезде дома. Арсений предпочёл тогда уйти до нормализации обстановки в доме. Тогда у него было право уйти, но теперь, когда косвенно, а на самом деле прямо, он являлся причиной ругани и находился в невольном положении, он тупо стоял, без всяких движений.       Когда Антон Андреевич завизжал слишком уж громко, требуя себя отпустить и начал-таки признаваться в том, что ненавидит мужа всей душой, у молча наблюдавшего за этой историей Арсения облилось кровью сердце. На эмоциях люди могли высказать много лишнего друг другу, в том числе и свои или чужие секреты, а ещё то, что долго сидело в глубине сердца.       В глубине сердца Антона Андреевича сидели банальные вещи — мужа он никогда не любил, только как друга, детей от него не хотел и вышел только из-за вынуждающей его это сделать семьи. Он чувствовал себя запертым в клетку, в красивую, шикарную клетку с превосходным кормом и поглаживаниями по шерсти, но всё равно запертым, поэтому ни один психолог из всех нанятых не смог ему помочь. Развод ему бы не простила семья, он боялся остаться один, поэтому просто жил рядом красивой картинкой.       И здесь дело дошло до главного. Илья Андреевич гневно спросил, кого же тогда тот любил, обозвав его заодно бесчувственной и неблагодарной сукой, почти также натурально, как в кинематографе. Арсений всем телом напрягся, ожидая горького признания, но Антон Андреевич отчего-то в раз стал хладнокровный и никого не назвал, просто ещё раз обвинил мужа в том, что он ему неинтересен.       У попавшего в сериал для омег Арсения заболела голова, но он по-прежнему стоял неподвижно, не решаясь привлечь к себе лишнего внимания. Пульт от ошейника до сих пор опасно мелькал перед глазами. Однако внутренний рыцарь или как называлось то существо, нелюбящее несправедливости, побудил его дёрнуться вперёд, когда Илья Андреевич-таки ударил мужа ладонью по щеке.       Получить током фактически не за что — не ново. Арсений согнулся, схватившись за шею. Разряд был небольшой и недолгий. В том же лагере било мощнее. От нервяка у него сильно болела голова, виски тянуло, а по затылку и вовсе чем-то тяжёлым ударило. К тому же о себе напомнила старая рана, сковав бедро и колено. На подскочившего к нему нежно лепечащего под нос всякую несуразицу Антона Андреевича он прошипел, несильно отталкивая его от себя.       — Не подходи к дикой кошке!       — Кастрируй себя, бешеная собака! — прокричал Антон Андреевич, обернувшись к мужу. — Блять, Арс, Арс, хороший мой, с тобой всё в порядке? Арс.       — Что между вами? Это его ты, дрянь, полюбила, да? Как ты не понимаешь, что кошки и собаки из разных видов и вместе…       — Опять ты про виды, опять про правила, — простонал Антон Андреевич, закинув к потолку сморщенную в слезах голову. — Как же ты достал, честное слово. Все вы! Я хочу с тобой развестись!       — И куда ты пойдёшь? — выдохнул, как будто от глупого вопроса ребёнка, Илья Андреевич. — И давно ты мне изменяешь?       У Арсения совсем разболелась голова. Сколько бы долго добрым и понимающим он ни был, но не в его характере и силах было так долго упорно молчать. Внутреннее напряжение дошло до точки, он перебил начавшегося недовольным криком отвечать Антона Андреевича своим резким рычанием.       — Вы можете выяснять отношения тихо?! Зачем нужно кричать? Вы пугаете детей.       — Не похоже, как будто бы твоему любовнику было до тебя дело. Ты его любишь? — по правде снизив тон, спросил Илья Андреевич.       — Нет, — прямо ответил Арсений, но Антон Андревич, хоть чуть скис лицом, всё равно остался стоять рядом и смотреть на него печальным взглядом, держа за руку.       — В кайф его натягивать было?       — Илья!       — Как Вы и просили изначально: помогал и развлекал Антона Андреевича в меру своих возможностей.       — Ты слышишь? Ты ему не нужен, глупый. Он тобой пользовался, чтобы выслужиться. А ты как мелкая шавка сразу ноги перед первым попавшимся альфой разводишь. И это с ним ты хочешь жить? Скажи ещё, что детей от него хочешь.       — Хочу. И жить, и детей, и всего хочу. У меня первый раз в жизни течка прошла так хорошо, как никогда не проходила, и твоей заслуги в этом нет.       — У тебя уши заложены, дурной? Тебе же русским языком говорят — тебя не любят! Что ты вцепился в него? Нравится нищенкой ходить? Нравится, когда тебя ни во что не ставят? Я с тобой носился сколько лет, всё тебе покупаю, за брошенных детей не пилю, так уж и быть, новых родишь, тогда себя реализуешь, а тебе всё не нравится. Шмотки, врачи, жратва — всё тебе не нравится, тебе шипастый член подавай, да?       — Да господи! — взвыл Арсений. — Ну не признал Ваш муж детей, не любит он ни Вас, ни весь свой вид. Бывает такое. Вы спокойно, не криком, поговорить можете?       Они не могли. Они ругались, кричали, выясняли отношения за все прожитые года, как будто говорили впервые. Выталкивали из себя всё накопившееся. А самое главное — они не слушали друг друга. Илья Андреевич по-прежнему считал Антона Андреевича своей омегой и не собирался его никуда от себя отпускать. Принижал и давил на его положение, на его обязанности перед детьми и родителями, перед старшими братьями и сёстрами. Прибегнул и к шантажу: «я всё забуду, если ты одумаешься», обещал также оставить Арсения, не то с ними в доме где-нибудь в сарае, чисто с детьми гулять, не то просто вытурить его в другую семью. Или даже на правах любовника — там совсем непонятно стало за набором трёхэтажных конструкций и вечного перекрикивания с перебиваниями друг друга. Антон Андреевич в ответ вцепился в Арсения мёртвой хваткой, не желая его отпускать от себя ни на метр, и в очередной раз говорил всё то же, что и раньше — как он не хочет жить, не хочет видеть ни мужа, ни детей, ни весь этот дом и всё с этим связанное. Зато у него были планы на Арсения.       А Арсений не выдерживал. Как будто бы удар током окончательно разрубил какую-то нейронную связь в голове, из-за чего напряжение, негодование в голове только скапливалось, ни на йоту не уменьшалось. Разум пух от воды, точно бумага, чердак подтекал и весь громкий звук, особенно чувствительный для кошачьих ушей, все эти касания, эти планы на себя со стороны чужих людей избивали, били безвольное тело, и сердце от этих ударов трещало по швам.       Илья Андреевич, как ненужную вещь, хотел его куда-нибудь сбагрить. Антон Андреевич привык, что все его хотелки исполнялись, и уже построил им сказочное будущее, полное любви и чего-то там ещё, такого же розового и отвратительного. Арсений не выдерживал, у него напряглось всё тело, сжались кулаки.       — О какой жизни вместе и любви ты говоришь, когда я грёбанный заложник? Когда у меня была свобода и близкие, мечты, любимая работа и любимый человек, и в раз это всё закончилось? Ты правда думаешь, что я полюблю тебя только потому, что ты любишь меня? — с влажными глазами и горечью на корне языке проговорил Арсений, немигающим тусклым и злым от всех скомканных в пружину внутри тела эмоций смотря Антону, просто Антону, в глаза.       — Вот видишь…       Илья Андреевич завёл свою пластинку по поводу невзаимности чувств и глупости каких-либо активных действий. А Арсений от горя во всём этом вертеться, от тоскливых зелёных глаз и глумливого тона своего хозяина, вынужденного хозяина, зарычал и, выпустив когти, вцепился себе в голову. Боль хоть немного отрезвляла, сбавляла напряжение.       — Отойди от него!       На выпущенные когти он получил разряд тока. Со стороны Ильи Андреевича на самом деле можно было подумать, что он готовится нападать на его мужа, но Антон Андреевич не отошёл, наоборот, попытался перехватить его руки, отвести их от головы и успокоить. На что бешеный от эмоций и электрического разряда Арсений полоснул воздух перед ним, попав ему по щеке одной рукой, и предплечью — другой. Поцарапал несильно, скорее напугал.       На явный акт агрессии Илья Андреевич опять нажал на пульт и за плечо отволок мужа к себе. Арсений от безысходности совсем перестал контролировать себя. Он хотел обратиться в давно забытый и такой комфортный образ пантеры, но когда попытался, боль ещё более сильная пронзила всё его тело, он рухнул на пол, скуля, корчась, рыча, хватаясь за ошейник, чтобы его хоть как-нибудь снять. Антон Андреевич оттолкнул мужа, упал перед Арсением на колени и сам вцепился в ошейник, пытаясь его снять. Он плакал, требовал выключить его, и несмотря на собственную боль, то и дело хватался за металлический ободок, отводя от него ладони Арсения, как будто пытаясь защитить тем самым его от ударов.       — Ты спятил? Он превращался в пантеру! А если бы он тебя разгрыз! Если система сработала автоматически, значит так нужно.       — Выключи его!       В комнату на крики Арсения прибежали дети. Они с трудом приоткрыли дверь, а когда всё же протиснулись на головы внутрь, то моментально вбежали полностью и упали, как опа, перед ним на колени. Лица у них были перепуганные, на голове человеческие уши заменились опущенными собачьими, их хвосты боязливо поджимались к туловищу. Арсений по-прежнему выл от боли, потому что разряды тока не прекращались, они скручивали, прошибали всё тело, взрывали голову. Пальцы и шея покалывало так, точно в них входило сотни тупых иголок. Антон Андреевич всё кричал, умоляя мужа выключить систему, даже наклонился к шее Арсения, чтобы зубами разгрызть ошейник, но получил только мощный удар тока по челюсти.       Дети тоже просили, плакали, трогали Арсения за плечи и смотрели встревоженными красными глазами на отца. И Май, и Лука в один голос просили прекратить мучить «кошечку» (практика «дядя Арс» к ним не прижилась, они вообще игнорировали имена людей). От попыток снять ошейник, тот сломался и продолжал неисправно пускать неравномерные разряды. Илья Андреевич, атакованный со всех сторон требованиями прекратить всё это, полез в компьютер. Он быстро клацал по клавиатуре, потом из ящика стола достал изогнутый ключ и с его помощью отключил наконец подачу электричества.       Арсений полумёртвой тушей осел на полу. Руки ослабевши упали по стороны от тела, грудная клетка высоко вздымалась. На лбу у него выступил пот. Лицо, шея и грудь раскраснелись. Антон Андреевич ещё какое-то время возился с ошейником, после чего наконец снял его и отбросил на пол, потом подлез к Арсению щекой, потёрся и стал шептать слова извинения. Шептал совсем тихо, трепетно касался и очень тоскливо смотрел. Сам Арсений этого не видел, глаза у него были закрыты: ему требовалось некоторое время, чтобы оклематься. Мальчики тоже пытались его потрогать: по плечам и взмокшим волосам, но опа нарычал на них и бросил острый взгляд, так что они отползли от него чуть подальше, но не ушли.       — Ошейник нельзя снимать, — негромко сказал Илья Андреевич.       Антон Андреевич схватил снятый ошейник и бросил в мужа, приправив выражением «сам на себя надевай, изверг».       — Арс, всё в порядке? Может, скорую? Арс?       — В порядке, — прокряхтел Арсений, слабо приоткрывая глаза. — Голова раскалывается.       — Давай таблетку от головы дам. Будешь?       Арсений лениво согласно промычал. Антон Андреевич вцепился в телефон и приказал Николаю принести воды и лекарство от головы — сам он понятия не имел, где это всё лежит. Дети превратились в щенков и попытались коснуться ладоней Арсения своими чёрными сухими носиками. Арсений занёс ладонь над ними и погладил их доверчиво прижавшиеся тельца.       — Теперь я знаю, что ты говоришь, — с кривой улыбкой прохрипел Арсений, глядя на Луку. — Большой молодец.       — Да-да, — недовольно отозвался Антон Андреевич, прогнал Николая и, сев на пол за Арсением, положил его голову себе на колени. Пригладил волосы, подсунул таблетку в рот и помог выпить воду. — Скоро полегчает. Прости пожалуйста.       — За что?       — Не знаю… За всё прости. Люблю тебя. Так больно видеть, как ты страдаешь. Арс… Пожалуйста, не отталкивай меня. Я помогу, чем смогу, правда. Слышишь меня, хороший мой?       — Слышу.       Илья Андреевич глушил коньяк. Антон Андреевич прогнал детей спать и помог Арсению добрести до комнаты. До своей комнаты. Он сказал, что раз всё раскрыто, то нечего спать раздельно, к тому же у него кровать лучше, ещё он боялся, как бы у него не хватило сердце, а про мужа сказал одно — «поговорим, когда перебесится».       Засыпал он доверчиво прижимаясь, обнимая руками и без остановки целуя, точно боялся потерять, боялся, что в следующую секунду у него уже не будет возможности это сделать. А Арсений просто лежал. Думать было лениво и больно, он лишь немного помечтал о будущем с семьёй и скоро отрубился.